Васькино солнце

– Да тьфу на тебя, ― наконец не выдержала бабка, ― ты говори да не заговаривайся вместе со своим товарищем Сталиным. Ну, сперла она хлеб, но профурсеткой никогда не была моя дочь. Вот давай, оформляй мальца, да пойду я. А то взяли моду, чуть что ― враг народа. Да жрать они хотели! А не будешь бумаги оформлять, так я найду на тебя управу. Вместе с твоим товарищем Сталиным не поздоровиться тебе.

Александра Александровна, она же директорша, она же Сан Санна, она же Стопочка, она же Тумбочка, теткой оказалась не злобливой. Хоть пришибленная слегка на коммунистических тезисах да партийных шаблонах, только не могла прийти она мимо детского горя. Баюкая, бывало, на своей бескрайней груди обиженного ребенка, нежно гладила его материнской лапищей и ворковала:

– Ничего, радость моя, все пройдет. Товарищ Сталин всем родной папочка, он всех утешит. Ты только повторяй про себя ― великий Сталин, наш друг и опора. И верь в это непременно. Наша партия не бросит на произвол судьбы ни одного ребеночка. Все, всех обогреет, каждому рубаху даст. Ты хочешь рубаху новую? Знаю, хочешь! Товарищ Сталин обо всех заботиться. Всем-всем выдаст.

– Он их сам шьет на машинке, што ли? – в недоумении останавливал рыдания малец.

И ощутив ласковый укоризненный шлепок под мягкое место, вновь затягивал свою печально-плаксивую песню.

– Что ты такое про Сталина говоришь? Это кто тебе наплел такое? В нашем коммунистическом доме завелись троцкисты? Гриппа, Агрипинушка Федоровна, Гриппа, да куда ж ты всегда деваешься не вовремя?! А вот, появилась… Агрипинушка, скажи мне, кто до вчерашнего к нам приходил? К кому посещения были? Не унимаются никак враги народные. Пакостят налево и направо. Вот кто Гришатке внушил эту гадкую мысль про нашего Сталина?! Рубашки шьет! Сталин войну выиграл, дал всем счастливое детство, школы бесплатные открыл.

– Дык школы-то вроде Ленин дал нам, – перебивала её тетя Гриппа.

– Верно, Ленин, – с горячностью подтверждала директорша, – а Сталин умножил школы, и в войну они были, школы эти, – снова жарко зайдется она.

За эту любовь к Сталину она получила еще две дополнительных клички: «Партбюро» или «Политбюро».

Встретили Васю спокойно: хоть и не враждебно, но и не совсем дружелюбно. Марья Пахомовна, местная начальница, мыла и шмоток (а по-простому Костеля́на), выдала ему бэушную, но чистенькую рубашку, слегка стоптанные тапки, длиннющие штаны и синюю пилотку.

В каждой группе цвет пилотки был свой. Авторское сочинение Партбюро. Соответственно и дразнили друг друга по этим пилоткам:

– А, синюха, здорово!

– И тебе не хворать, желторотик!

Глупые девчонки эту игру не поддерживали, они звали себя: Небушко, Осень, Солнышко, Василек. Но официально каждая группа носила свое название: Орлята, Ударник, Сокол, Ритм.

Бдительная Стопочка категорично пресекала всякую отсебятину и требовала, чтобы при встрече разногрупные ребята приветствовали друг друга, собственно ею сочиненными лозунгами: «здравствуй Орленок революции ребенок». «Приветствую Сокола быстрого, под Красной звездой лучистого!» Или еще экзотичней: «в Ритме марша, в Ритме смеха, на крыле летим успеха». Естественно, никто эти дурацкие приветствия никому не говорил, чем сильно огорчал Политбюро. Ах, вздыхала она, везде происки контры, везде троцкисты. И до деток добрались.

В детском доме половину детей ― круглые сироты. Были сироты наполовину (полукруглые, решил Вася), и такие, как он, от тюремных родителей. Вася уже понимал, что мама совершила дурной поступок, постыдный, и клеймо стало не смываемым позором. Здесь его прозвали Цыган, это, конечно, не обиднее Грузина, но намекало на нечистоплотность рук. Якобы цыгане все воры, а мамка за кражу сидит, значит и Васятка воренок.

В первую ночь Ваське попытались устроить «темную», но за него вступился третьеклассник, сосед по комнате.

– Хэрэ, шакалье, ша, упритесь, – глухо услышал Вася из-под ударов по одеялу. – Щаз как врежу промеж глаз.

Сразу стало легко дышать, и одновременно что-то тяжелое, тупо брякнуло о стену. Это «что-то» утробно завыло и прогундосило:

– Ну, погодь, Пика драная, я тебя урою ужо.

Колька Фетисов, он же Пика, сочетал в себе не сочетаемые качества: атлетический рост выдающегося спортсмена, любви к чтению, светлой головы, умелых рук, и любимчика всех девчонок. В школе слыл крепким хорошистом, а в среде пацанвы ценился справедливым чуваком. С ним считались и заслуженно уважали. Отпетые хулиганы при встрече с ним протягивали ладонь первыми, а воспиталкины подхалимы угодливо заискивали. Колька шел по жизни «по понятиям», и твердо знал, чего хочет от жизни: он станет инженером. Он изобретет такую машину, которая проедет по самым дремучим лесам, по самому глубокому снегу. Он будет ехать и месяц, и два, и целый год. И внимательно смотреть по сторонам: где, где же ты, мой папка? Мама перед смертью так и сказала: на Севере отец наш, в глухой тайге лес валит. Он жив, сынок, жив. Ты верь в это! И тогда ты найдешь его. А потом закрыла глаза. Больше Колька ее живой не видел. Поэтому он обязательно изобретет такую машину и поедет искать отца. Конечно, можно и на летчика выучиться, но как же тогда с высоты разглядеть папку?

Больше Васю никто не трогал. Нашелся у него и друг ― Гринька. Петька Гринев, первоклассник и второгодник, но все вокруг подозревали, что в ближайшем будущем он станет одноклассником Васьки. У Гриньки родители сгинули, как он выразился. Папка на войне без вести пропал, а мамка ушла за хлебом в дальнюю деревню и больше не вернулась. Его соседка полуживого в детдом привела.

В садик теперь ходить было не нужно, просто встать, умыться, убрать раскладушку, строем пойти на завтрак и вернуться обратно. Школьники уходили в школу, а малыши оставались здесь же, в детдоме. Васятка скучал. По мамке, по Верочке, и даже по Гальванне. Особенно хотелось увидеть Колаевну. Он так и не решил, на ком же ему жениться в будущем.

По утрам бдительная Костеляна следила за умыванием. Васькину гигиену «двумя пальцами по лицу» пресекла в первый же день и теперь коршуном следила за его санитарией – всей пятерней три морду! Он плескался под холодной водой, чистил зубы так долго, что сводило скулы, утирался жестким полотенцем и косился на надзирательницу.

За это Васька мстил ей. Когда она приходила в группу, подкрадывался к стеклу и начинал скрежетать по нему пальцами. Костеляна взвизгивала, выгибали спину и громко бранилась. Ага, неприятно? А ему утром в холодном умывальнике приятно, да?

В спальне рядом с Васькиной кроватью спал маленький Валя. Головка словно одуванчик, сам тоненький-тоненький, и аж, светился весь. Он скользил по группе подобно тени, никогда не участвовал в проделках, а всегда послушно играл солдатиками сам с собой. А по ночам он слабо, тайком плакал под одеялом. Васька пытался играть с ним, вовлекать в общую жизнь, но Валя сторонился всех. Затем Колька объяснил Ваське, что главная мечта пацана ― узнать имя мамы. Она спасла Валю в блокаду, когда вымолила в какой-то машине место для сына. Валю вывезли, доставили до их города, а имя мамы Валя забыл. И теперь он очень переживал, что когда мама придет за ним, то он ее не узнает. Валя тайком уносил хлеб из столовой, воспитатели не ругали его. Он прятал хлеб под матрас, и когда Валя съедал его никто не видел. Васька восхищался Валиной выдержке ― свой хлеб он хранил только в воспоминаниях.

В детдоме блокадников всего несколько человек. Но те уже мам не ждали.

У Иринки мама умерла от тифа, а у Гали мама погибла под бомбежкой.

В тайне Васька немного завидовал Гале ― она видела бомбежку, а ему и похвастаться нечем. Но и радовался втайне ― за ним мамка обязательно придет. Он верил, что мама украла хлеб по ошибке, как бы понарошку. А за это ее скоро отпустят.

Детдом готовился к Новому году. Костеляна притащила в классную комнату целый мешок цветных тряпок, ваты, бинтов и ветоши. Отдельно под мышкой несла скрученную-перекрученную проволоку. Зойка Булкина (ой, какая же у нее вкусная фамилия, всегда восхищался Васька!) от изумления ойкнула и залилась пурпурным румянцем. Девчонки разобрали эти тряпки и начали выделывать всякое зверье на елку. Васька решил из проволоки скрутить звезду, непременно на самую верхушку. Он так и видел, как входит в группу, там стоит наряженная елка, а на её макушке, на самом-самом верху, сияет его звезда. Пыхтел он долго, даже язык высунул от усердия, но усидчивость снова подвела Васятку. Дальше кривого креста он не продвинулся. Пятый рог никак не давался. Он уже исколол все пальцы, переломал и без того перекрученную проволоку, а звезда не выходила. Это слегка огорчило Ваську, но в уныние не ввела ― ну, не будет его звезды на елке. Подумаешь, делов-то! Он сейчас из ваты танк накрутит.

Отжав у девчонок бинтов и тряпок, Василий с новым усердием занялся ремеслом.

– Николаев, это у тебя оса, да? Пока не очень похоже правда, но если ты еще немного постараешься, то непременно получится, ― похвалила Вера Сергеевна.

–Хи-хи-хи, ― обидно засмеялась Зойка, – это не оса! Это он танк мастерит.

– Танк? ― удивилась воспитатель, ― ну если только немецкий, и уже подбитый. А такой мы на нашу советскую елку вешать не будем.

Мысленно, не стесняясь в выражениях, он облил всякими словами и презрением всю женскую половину общества.

Девчонки расспросились белой бумаги. Им, видите ли, необходимо морды куколок намалевать на ней, и Васятку отправили с миссией попрошайнечества к Костеляне. Васька постукал к ней в кладовую, заглянул в кубовую, забежал в умывальник и отправился в бытовку посидеть в одиночестве, отдохнуть от девчачьей трескотни.

А там! Васятка остолбенел, потерял дар речи, опешил, обалдел, разинул рот – раскрасневшаяся Костеляна, до безобразия в неприличной позе, презрев всю благопристойность, и откинув руку с папиросой в сторону, жарко обнимала Лексеича. Обомлевший Васька оторопело пялился на бесстыжую сцену, выделываемую взрослыми, таращился на папиросу и даже слегка присвистнул.

– Чего, тебе? Что вылупился? Шагай, давай подальше!

– Бумажки, – пролепетал Васька.

– Вытереть какашки, – вдруг брякнул Лексееич.

– Выкопаю ямку, положу какашку. Вытру жопу язычком не нужна бумажка, – машинально продолжил Васька.

  Костеляна к тому времени уже потушила папиросу, поправила волосы, и как ни в чем небывало, почесала в кладовую. «Не фига себе, – думал Васька, – и эта тетка после всего, меня будет учить морду мыть? Хороша учительница ― не двумя пальчиками, – передразнил он, – а всей пятерней три».

Ага, видел он как она всей пятерней Лексеича терла.

– Иди, Николаев, я сама принесу все, – процедила она.

«Поди, ― подумал Васька, ― морду всей пятерней мыть пошла».

 В группе, не обращая внимания на девчонок, которые уже из тряпочек накрутили себе бантов и чванились друг перед другом, Васька первым делом дал сигнал Алешке следовать за ним. Пойдем, мол, дело есть. Пока он еще не знал с чего начать и как это преподнести Алешке, что бы тот сразу понял о финтах взрослых.

Костеляна лицом к лицу столкнулась с ними в дверях классной комнаты. Какая-то вся подавленная, она пришибленно бросила на Ваську взгляд, и мрачно, умоляюще подняла палец к губам. Ваське неожиданно для самого для себя вдруг стало пронзительно жаль эту несчастную тетку вместе во всем ее умыванием. Но Алешка жал обещанных сенсаций! Васька почесал затылок и выдал:

– Лексеич дров натаскал в столовую целую кучу!

– Дурак, – обиделся Алешка, – и треснул Ваську по уху.

Фига, дурак. А сам-то, пуканул вчера в столовой? В Алешкином ухе ответно зазвенело. Когда подоспела Костеляна, Васька с Алешкой катались по полу и лупили друг друга. Причина ссоры сейчас не волновала ни которого.

– Да что же это делается такое? Николаев, ты сегодня везде! Куда не кинь, везде Николаев. Тут Николаев, там Николаев. Ну, смотри у меня!

– Сама у себя смотри, – вдруг осмелел Васька, – и у Лексеича своего смотри! А я, я… умею хранить тайны!

 Костеляна в замешательстве ослабила хватку, а Ваське только это и было нужно.

– Бежим, Алешка, спасайся кто может!

Интерес к Новому году был потерян. В Деда Мороза Васька не верил, в подарки тоже. Хотя подарка очень хотелось. Вот бы мандаринов и пряников выдали на праздник. Мандарины в прошлом году приносила мама. Ну как мандарины, так, один мандарин. Пах он опупительно. Васька даже кошке давал его нюхать. Анфиска не оценила запаха, а только чихнула и убежала на улицу.

На следующий день праздник принес еще одно унижение ― Ваську выбрали зайчиком. Хана всему! Он, Васька Николаев, будет зайчиком. Больше Вере Сергеевне ничего видимо в голову не взбрело. Он станет дурным зайцем скакать у елки и догонять противную лису Зинку. Меньше чем на медведя Васька был не согласен. Хотя можно еще Кибальчишом быть. Во, Кибальчиш это как раз по нему.

– Не хочешь зайчиком, ― противно прокаркала Вера Сергеевна, ― спи один в группе, пока другие станут веселиться и делить подарки.

Вот это поворот. Подарки значит будут. Дилемма зайчик или подарок совсем не равнозначная. Поступиться своими принципами и получить подарок? Или спать в группе и остаться без подарка?

Васька разрыдался по-девчачьи. Самозабвенно. За все свои горести, которые он хлебнул за последнее время. Он уткнулся в недоделанный танк-осу и тешил себя слезами. Не будет он зайчиком, не будет. Он Кибальчишом будет…

В кабинет вплыла Александра Александровна. Притопала к Васятке и положила руку на голову:

– О чем слёзы льешь, о чем кручинишься? ― загудела она.

– Николаев не хочет на елку. Хочет в группе остаться, ― наябедничала Зойка.

– Так пускай остается. Пока товарищ Сталин собирает советским детям подарки, Василий будет сидеть в группе и думать о них.

– Я зайчиком быть не хочу, ― из-под тряпок проревел Васька.

– Зайчиком не хочешь? Это уже серьезно. Тебе Родина доверила роль зайчика на елке. Сам товарищ Сталин доверил. А ты… Эх, подвел ты товарища Сталина…

Как связаны зайчик и Сталин Васька не понимал, но упрямство уже полностью завладело им. Пусть, пусть он останется без подарка, пусть он подведет товарища Сталина, но унизительным зайцем он не станет.

– Эко, брат, да ты горишь весь. Ты не заболел часом, дружок?

Так Васька попал в изолятор. И избежал позорной роли зайца: когда он вышел оттуда, сценарий был выучен, и все роли распределены. Болел он не долго, и к празднику успел как раз.

Праздничная елка радовала глаз. На самой верхушке, вместо Васькиной звезды, сияла что ни наесть настоящая, стеклянная. Девчоночьи игрушки криво висели на ветках, вата, символизирующая снег, фасонилась рядом. Гигантское яблоко из папье-маше притягивало взгляд. Множество овощей ― морковка, огурцы, свекла, стручки гороха, все это из картона и фольги звали потрогать руками. И зубами. Но помнив про яблоко из детского сада, которое он однажды укусил, Васька спрятал руки за спину и с щенячьим восторгом любовался картиной.

Только за что-то невзлюбил его в тот год Дед Мороз. Возможно, за неверие в него, он наказал Ваську: следом за Васькой разболелся Минька Большой, и ему по наследству перешел костюм Петушка. Унизительные звери преследовали в тот год Ваську. Воевать с ними не доставало ни каких сил. Он обреченно надел постыдный хвост из разноцветных лоскутьев, и шапку-гребешок на голову.

– Николаев, время осталось мало. Давай быстро учи слова:

Важный пестрый петушок

Гордо носит гребешок.

На заре всегда встает,

На работу всех зовет.

Повторяй за мной: Важный пестрый петушок…

– Важный петух…

– Не «важный петух», а «важный пестрый петушок».

– Ну, важный пестрый петушок…

– Без «ну» Николаев, без «ну».

– Я важный петух…

– Нет, это уже слишком. Слушай внимательно: на утреннике смотри на меня, я тебе подскажу все слова. А пока иди к Гриневу, пусть он тебе слова прочитает. Хотя Гринев так прочитает… Иди, найди школьника и поучи слова. Хорошо?

Васька облегченно вздохнул и отправился по своим важным делам. Петушиные глупости абсолютно не волновали его. Вечером самодовольная Стопочка кликнула воспиталку, и они с Палычем долго таскали какие-то коробки в кладовую. Палыч числился в детдоме и завхозом, и ночным нянем, и столяром, и плотником, и огородником. Незаменимый фрукт получается. Политбюро сияла как начищенный самовар и делала загадочные глаза.

Наконец настал день праздника. Все нарядились в свои костюмы, волновались перед выступлением и водили хоровод. «Нечисть», сильно смахивающая на Веру Сергеевну, скакала с метлой и призывала звать Снегурочку. Снегурочка все не шла и не шла, а «нечисть» радовалась и радовалась, подначивая ребятню. Наконец завалился Дед Мороз и голосом Лексеича начал требовать концерта. Стопочка радостно ухала и притоптывала ботой. Только выступлением ребят, по словам Деда Мороза-Лексеича, его внучка Снегурочка получит освобождение из чертова плена. Зайчик потрусил за лисой, лиса его обманула, затем провела медведя, Петрушка надул лису, а Снежинки обдурили Петрушку. Праздник жулья честное слово. Всем было очень весело, а Снегурочка все не выходила из плена. Дошла очередь и до Васьки. Похоже, только его Петух мог выманить хитрую Снегурочку.

– Я Петух…петух… эта..петух.

– Я важный пестрый петушок, ― шипела Валентина Васильевна (Василек), ― Николаев, повторяй за мной: я важный петушок.

– Я петух…ой, ― и неожиданно даже для самого себя выдал:

Петушок, петушок, золотой… гребешок…

Масляная голова…важный я гусь…и всех бужу…

Положение спасла «нечисть»:

– Петушок очень рано встал и, наверное, устал! Ладно, будет вам Снегурочка.

Политбюро жизнерадостно захлопала в ладоши, призывая всех звать Снегурочку. Валентина Васильевна отвесила Ваське тумака, а Зойка обидно ущипнула где-то в районе хвоста.

– Ты не цыган, ты петух!

А праздник продолжался своим ходом. Только теперь Васька сильно переживал, как бы этот обидный петух не стал дальнейшим его посмешищем. Но подарка хотелось больше!

– Дети, ― торжественно произнесла Стопочка, ― товарищ Сталин (куда же без него, подумал Васька), ― договорился с Дедушкой Морозом и подарил вам…валенки! Всем, до одного! Теперь у каждого из ребят будут свои новые, теплые валенки!

Вот это да! Ну и товарищ Сталин! Ну, дал, так дал! Валенки даже не снились им в зимних студеных снах.

– Ура, товарищу Сталину!

– Ура! Ура! Ура!

– Так Сталин или Дед Мороз притащил нам валенки?

– Николаев, ты бы лучше стих про Петушка выучил. А не задавал глупых вопросов.

А потом и совсем небывалая щедрость не то Сталина, не то Деда Мороза упала на всех ― в бумажной обертке каждому дали по подарку. А там ― орехи, мандарины (аж целых два!), ириски, петушок на палочке и пряник. За такие дары Васька был готов простить и обидную новую кличку и даже выучить злосчастный стих про Петушка. Тем более его герой возглавлял подарок ― петушок на палочке! Вот ведь. А Васька думал, что петушком быть позорно.

Валенки выдали на следующий день. Черные, теплые, приятные. Теперь все путали свои валенки, дурачились и ходили в разных. Василек быстро пресекла забаву, и решила подписать валенки белой краской. А малышам нарисовали всякие рисунки. Ваське достался Петушок…

Как-то он проспорил Грине свой компот, который им давали раз в две недели. И спор-то глупый: кто сильнее слон или кит? Но Гринька сказал, что земля стоит на трех слонах, и Васька опровергнуть это не мог – Гринька в школе учится. Значит умный. Хитровымученный ученый такой, решил Васька. Компота жалко до слез. Он впервые не хотел, чтобы давали его. Но день расплаты нагрянул, и компот исчез в Гринькином животе. А вечером Васька решил поделиться своим горем с Колькой. С понурым видом он рассказал, как продул взвар другу.

– Хорош друг, ― рассудил их Колька, ― земля вообще не на ком не стоит. Она круглая, как шар, и вертится в космосе!

Теперь Васька расстроился еще больше ― если она как шар, то, когда перевернется, все полетят в этот самый космос вверх тормашками.

К концу зимы состав пополнился новобранцами, прибывшими из другого детского дома. С ними не смог справиться даже Колька Пика. Детдом приобретал черты колонии. Хлеб новенькие отнимали, заставляли отжиматься в одних трусах от холодного пола, били по лицу и вынуждали прислужничать. Политбюро увещевала их как могла, но товарищ Сталин здесь не проканывал. Они только ухмылялись и продолжали терроризировать младших. В Васькины валенки, когда он отказался чесать одному из них пятки, налили кипятка, и валенки сели совсем. Васька плакал, клялся отомстить хулиганам, а Гринька утешал, как мог.

– Давай, ― говорил он, ― я столярный клей из школы сопру. Мы им ночью задницы намажем.

– Аха, намажем! Они нам потом так намажут.

– Ну, тогда штаны им ночью скрутим.

– Бо́шки они нам скрутят, ― сокрушался Васька.

Теперь ему всегда хотелось есть. В столовой, незаметно от воспитателей, беспризорники отливали себе в тарелку добрую половину чужой порции. Хлеб и чай отбирали. Сахарин тоже оседал в их карманах. По ночам Васька чесал пятки Костылю, а Гриня пел заунывные песни. Отморозки храпели под одеялами, а мальцы нещадно мерзли. Кольку поколотили до коликов в боку. Он несколько дней ходил «по-маленькому» кровью. Чуть Богу душу не отдал. Но малышей старался защищать.

Стопочка, видя, как разваливается уютное гнездышко ее детдома, обивала пороги, в надежде перевести хулиганов куда подальше. Но результата это не приносило. Напрасно воспиталки усиливали патруль по спальням, беззаконие шествовало по детскому дому.

Однажды Ваську позвали на улицу. На тропке стояла Колаевна. Васька молча уткнулся в ее пальто и протяжно завыл. Выл он долго, нараспев, стонуще. Колаевна молча гладила его по голове, а когда он поднял на нее глаза то увидел, что и она была вся в слезах. Калаевна принесла ему гостинцев и велела есть при ней. Из окна наблюдала пара наглых глаз. Все, подумал Васька, бить будут сегодня. Но гостинцы уплел при Колаевне. Она пообещала теперь приходить почаще. И приносить еду. И даже пообещала взять на прогулку. Ненадолго.

Вечером Ваську били. Ночью он стоял у кровати ― лечь ему запретили. Единоличие, естественно, наказали.

Когда, Колаевна пришла в следующий раз, Васька не стал выходить к ней ― страшно. Он помнил ночные побои.

Политбюро пыталась бороться по-своему. Вызвала хулиганов к себе и долго увещевала, апеллируя к товарищу Сталину и советским законам. Те делали невинные глаза, аплодировали Сталину, соглашались с законами, уверяли, что они очень ценят Советскую власть, которая их накормила и приголубила, а ночью снова били мальчишек.

Жизнь невыносимо подминала под себя Ваську. Однажды пришло решение бежать из детского дома. На дворе стояла ранняя весна, ночью правда еще подмораживало, но решение требовало действий. Ночью, выйдя в туалет, Васька тихонько в коридоре надел штаны, накинул кофту и открыл окно на первом этаже. Не скрипнув не одной половицей, перекинулся через подоконник и …упал в руки Лексеича.

– Стоять-бояться. Тикать вздумал, хлопец? Не выйдет. Ничего у тебя не выйдет. Ладно, пойдем ко мне. Напою тебя чаем.

В жарко натопленной сторожке Лексеича, на его ладно сколоченном топчане, закутавшись в овчинный полушубок, прихлебывая настоящий чай с щедрым куском сахара, Васька отогрелся всей своей удрученной душей и худотелым туловом. Нос вероломно защипало, а из горемычных глаз коварно потекли слезы.

– Все мы видим, хлопец, все, – просек Васькино бессилие Лексеич. – А сделать с этими чертяками ничего не можем. Выгнать их не имеем права, бить тоже. Даже наказать толком не могём. А побить бы их не мешало. Так что, давай, смиряйся. Или стой за себя. Дерись, кусайся, лягайся! А в обиду себя не давай. Покемарь покаместь у меня, чутка. А утром пойдешь обратно. Я Сергеевну упрежу, скажу, что сам тебя взял сегодня. Помогал ты мне здесь, якобы. На вот, поешь еще и ложись. Поспи манёк.

Васька обреченно завалился на топчан. Все. Значить не утикать отсюда. Тюрьма.

По утрам, когда гопота уходила в школу, наступало временное облегчение. Дух переводили и воспиталки с директрисой. Но ненадолго, скоро кодла возвращалась.

Из школы тоже поступали тревожные сводки: украли обед у ребят, выдрали волосы у девочки, влезли в кабинет к медсестре, ругались на уроке матом. Все потихоньку выли от беспредела, но управы на них не находилось.

Васятка в их отсутствие отдыхал душой. Еще бы жизнь не портила медичка (Хлорка), со своим рыбьим жиром. Эта отрава стали небесной карой всех детдомовских птенцов. Хлорка каждый обед появлялась со своей бутылкой, где плескалось манящая на вид жидкость. Она напоминала Васятке о лете и меде. Медом однажды угостил их сосед, что жил на втором этаже. Но эта мерзопакастаная жидкость в Хлоркиной ложке не имела никакого отношения к лету. Не могла она удостоится и описания ― ничего мерзостнее Ваське пробовать не приходилось.