Васькино солнце

Васькин фокус не остался не замеченным радетельной Алевтиной Николаевной. Она, не спеша раздела орущую Пипетку, умыла ее и начала обрабатывать ранку на подбородке. При этом, громким представительным голосом дядьки из рупора, вещала:

– Сегодня, отражая напавшего на садик врага, Светлана Лапшина, проявила чудеса самоотверженности. Мы все гордимся нашей героиней. Сейчас я, в знак благодарности, за проявленную отвагу, крепко пожму ей руку, а Глеб выбьет дробь на барабане.

Пипетка разом замолчала и победно обвела взглядом детей. Глебка стучал в барабан, Алевтина Николаевна жала руку, а все ребята хлопали в ладоши.

Не ускользнул от нее и злой прищур Васятки. Ситуацию пора спасать, поняла она.

– После обеда, Вася, как настоящий боевой товарищ, соберет за всеми посуду, и поможет няне разобрать раскладушки для сна. Вася! Ты снова назначаешься командиром батальона.

Справедливость восторжествовала ― Пипетка скривила губы. А за обедом Васька незаметно от Колаевны прошипел ей на ухо:

– Воображуля номер пять, разреши по морде дать?!

Хоть как-то отомстил подхалимке!

Вечером за Пипеткой пришла мама. Увидела рану на подбородке, недовольное лицо дочери, и запричитала:

– Доню моя. Кто обидел мою доню? Что моя доню плакала?

– Наша Светочка, сегодня поборола невидимого врага, напавшего на наш сад, буржуина проклятого, и была представлена к награде, ― торжественно сказала воспитатель.

– Это она об лавку шмякнулась, ― перевел хронику событий Бока.

– Ну, шмякнулась и шмякнулась. А кто не шмякается? ― мудро рассудила Пипеткина мама.

Хорошая тетка, решили ребята. Своя! Не то, что ее доченька. «Доню, а доню!»

Детей на ночь осталось совсем мало. Баба Тося уже начала взбивать тощую подстилку на своем лежбище, как ее вызвала Прасковья Григорьевна. Запричитав «ох-хошеньки, грехи наши тяжкие» та нацепила свой некогда белый платок, а ныне жгуче серый от щелока, и зашаркала на выход. Бока вытащил замыканную с ужина горбушку, и величало сел на раскладушке. Деревянная раскладушка стала его звездным пьедесталом – все вокруг уселись рядом и с завистью созерцали за священнодействием Бокиного поедания хлеба. Нет, «жаба» ни к кому не пришла. Все просто лицезрели сакральный обряд. Это было вкусно. Так вкусно, что приход воспитателя они не заметили:

– Это что за ритуальные обеды Шер Хана? – рассердилась Алевтина Николаевна, – красиво царь на седалище восседает. Ты где хлеб взял? Снова с ужина спрятал? Значит, не хочешь кушать. Давай сюда остатки. Ребята, кто хочет хлеба? Все? Хорошо, все подходят по одному и делают по маленькому укусу. По-маленькому, кому говорю, Витюша. Васятка, а ты чего не подходишь?

– Это не мой хлеб, это Бокин. Он его заслужил. А мы свой уже слопали.

– Молодец, Вася. Но Борис знает, что в кровать еду брать нельзя, поэтому теперь этот хлеб общий. Ну, вот, пока ты кочевряжился, хлеб и кончился.

Как здорово, решил Васька, что это его спасло от согрешения. Ведь еще бы самую чуточку, ну совсем чуть-чуть, и он бы сделал этот позорный для него поступок – съел чужое. Нет, Васька не такой. Он пацанские правила знает! Мужик.

День следующий прошел пасмурно, нерадиво. Солнце так и не показалось, окна потели от дыхания борьбы межсезонья, нянька зафинтилила Ваське мокрой тряпкой, что бы не бегал по сырому полу, продул Левке пять «горяченьких», поборолся с Костиком, а мамка все не шла и не шла…

– Алевтина Николаевна, пока с Николаевым ничего не решено, он в сторожке, у Саныча побудет в выходные. Сейчас абсолютно не понятно, что нам делать, – потерла виски Прасковья Григорьевна. – Ну, не могу я его сегодня к себе взять. Не могу!

– Не волнуйтесь Прасковья Григорьевна, он сегодня со мной пойдет. Вася, ты ко мне в гости хочешь? ― улыбнулась Ваське Алевтина Николаевна.

– Николаевна, сама смотри, ― предостерегла ее Прасковья Григорьевна. ― А как Сашка твой опять дебоширить начнет? Завтра выходной, опять датый придет. Снова за старое корить будет. Он же ж пьяный-то дурной у тебя. Подумай хорошенько, А́люшка.

Женщины разговаривали буднично, без подчеркнутого формализма, а у Васьки всё нутро спёрло – фига се, во фартануло! В самой воспиталке в гости попасть! Во, в понедельник он каким героем явиться. Все начнут приставать: а что у нее, а как у нее, а как она, чего ел, где спал? А он по-мужицки так скажет: отстаньте, ерунда какая. Ну, был, ну, все видел, а вам-то чего за дело? Но потом, конечно, Боке с Дюхой про все расскажет. Только внимательно смотреть нужно, не забыть бы чего, все-все внимательно рассмотреть. Там, небось, и занавески золотые висят, и самовар горячий на столе с бубликами. И яйца на нем теплые. И … граммофон настоящий. Вот он Васька сядет так к столу непринужденно, набултыкает ему Колаевна чаю настоящего, а не бурды садишной (у воспиталки все должно быть, это ж ого-го люди-то), скажет «бери, Васятка, сахарина скока хошь, и бублики не жалей!». А Васька как начнет бублики в себя запихивать. Все до одного запихает! И в садик принесет, аха, Пипетке дырку от бублика! Так смешно стало ему, так сам себя рассмешил дурень, что аж вслух брякнул:

– Ешь, Пипетка, не подавись тока!

Женщины вопросительно посмотрели на него, директриса укоризненно покачала головой, а Колаевна взяла за руку:

– Пойдем, Васятка. Бог не выдаст, свинья не съест.

Идти на удивление оказалось не далеко. Всего через дорогу. Старый деревянный дом пах отвратительно. Кислый запах прелых досок, нужника и клопов моментально разочаровал Ваську. Как в таком доме может быть золотая комната воспиталки? Ведь они такие особенные! Они королевы. Воспиталки, по мнению Васятки, никогда не стирают белье, сидят на пышном кресле, и даже в нужник не ходят. Как они это делают, Васятка думать стеснялся, но в общий нужник точно не ходят.

Двигая след в след за Колаевной, он готовил сам себя к приятному удивлению и вечерней расслабухе у самовара с бубликами. Колаевна достанет из красивого шкафа книгу с картинками, сядет в свое кресло, а Васятка станет прихлебывать чай и внимательно слушать сказку. Ой, только бы про природу чего не удумала читать. Сегодня Васятка хочет сказок. Про мамку он старался не думать: хлеб, мамка, дядьки…не догнать до всего. Явиться, сама все расскажет.

Колаевна толкнула какую-то дверь, и Васька пока не понял, куда они попали. Тусклая керосиновая лампа, рваным полукругом освещала убогую каморку, по стенам скакал отблеск, превращая тени в немыслимые сюжеты. Но было тепло, уютно, пахло хорошо.

– Мама, опять керосин экономишь? Зачем сидишь в темноте? Я не одна, сегодня у нас мальчик переночует. Ну, тот самый, я говорила про него.

– Ой, Алюшка, не ровен час, твой домой завалиться. Сама знаешь какой он лютый приходит. Опять поди-ка в чапке валындается. Его давяча Барон энтот кликал. Не дело ты задумала, дочка, не дело совсем. Будет нам с тобой от Саньки, припрется ночью, бузить начнет. Ой, не дело совсем.

– Ничего, мама, ничего. Что же теперь делать. В садике нет никого. У Саныча в сторожке ему туго будет. А завтра может бабушка его приедет. Ей телеграмму третьего дня послали. Раздевайся, Васятка, ужинать будем.

Васятка разочарованно стягивал с себя ботинки, развязывал шарф, и все-таки поискал глазами граммофон. Не нашел. И кресла пышного тоже не было. И книги на столе не оказалось.

– Ну, внучек, давай знакомиться. Меня бабой Маней зовут. А тебя ― Васятка, я про тебя все знаю. Ты любишь рисовать и петь про огонь. Сейчас поужинаем, и ты мне споешь.

Картошка, томленная в печи на сале, оказалась вкусной. Мамка тоже такую делала. Баба Маня не поскупилась, вдоволь наложила в тарелку. И хлеба отрезала и в блюдечко постного масла налила. С солью! Только себе самую малость положила, сказала, что не хочет, наелась уже. И как можно такую вкуснятину не есть?! Ничего эта баба Маня в жизни не понимает. А потом пошебершила в буфете и… вот это сюрприз ― фруктовый сахар! Вот праздник, так праздник! Колаевна тоже сбегала куда-то, быстро обернулась. В руках у нее была кружка с холодным молоком. Вот Васька попал. Барин, одним словом – барин.

Пока Колаевна гонялась за молоком, Васька в благодарность за щедрость хозяев декламировал бабе Мане:

Тетя Мотя на работе потеряла кошелек,

А милиция узнала – посадила на горшок.

А горшок горячий, тетя Мотя плачет.

А горшок-то тук-тук-тук, тетя Мотя – пук-пук-пук.

За такой щедрый ужин он был готов простить и граммофон, и кресло, и книгу! Рассказав стих про пушку, спел песню про самолет, сбацал «ковырялочку» (да так, что на Васькиных притопах подпрыгивала и баба Маня), начал прикладываться на подушку. Но благодарность звала на отданье долга: собрав последние силы Васька с пафосом, выставив вперед ногу читал длиннющий, и, по его мнению, красивенный стих:

Мишка, Мишка приходи,

Будем целоваться.

Мамы с папой дома нет

Нечего боятся!

Здоровый сон брал свое. Колаевна вытащила настольную игру, но Васька уже не реагировал на гостеприимство. Сквозь сон он слышал, как баба Маня его раздевала, почему-то называя «горемыкой», куда-то несла его, гладила по голове, а потом все пропало.

– А, сука такая! Притащила все-таки щенка своего! Я тебя всегда подозревал! Нет, я про тебя все знаю! Значит, пока я на фронте кровь проливал, ты с мужиками тут таскалась. Сейчас добренький Сашка примет щенка твоего. Да я тебя… да я вас всех, – сквозь сон услышал Васятка.

– Санька, брось, ты чего опять нажрался и борогозишь? Уймись, говорю тебе. Это мальчик из садика. Мамку его посадили. Он завтра в детский дом уйдет. Не дури. Давай спать ложись.

– Да я тебя урою, сука. Да ты у меня сейчас кровь хлебать начнешь. Выкидывай выродка своего к чертовой матери.

Страшный дядька уже откинул ногой табурет и пер на Колаевну. Этого стерпеть Васятка не мог.

– Не трожь ее, щаз как врежу!

Очнулся он уже на полу. Под головой хлюпало что-то липкое, в комнате кричала баба Маня, Колаевна на кровати отбивалась от дядьки. Васятка попытался подняться, но все закружилось, к горлу подступил неприятный ком.

– Убью, всех зарою. И щенка твоего забью, и матку зарежу!

Наконец бабе Мане удалось прорваться к мальчонке. Прям в капоте выскочила с ним из комнаты и опрометью бросилась вниз по лестнице. Бежала босиком, через дорогу. В сторожку к Санычу. Васька не кричал, не плакал.

– Саныч, родимый, открывай скорее. Околела вся. И мальчонка сейчас помрет. Саныч, Саныч!

Ваську вырвало прям на бабу Маню, но та даже не обратила на это внимания. Прижимала его к себе и ногой долбила в дверь. Наконец та открылась.

– Воды дай, ― скомандовала баба Маня, ― не лупай зенками, воду тащи. Я пока здесь побуду, сами разберутся. Говорила я Алюшке, зачем привела, горе будет. Он же дурной, бандит прямо. Воевал он! Все бы так воевали, так Гитлер уже в Кремле сидел, а эти басурманы ему ноги мыли. Воин, тьфу ты. Не бойся, парень, не плачь. Вымою тебя сейчас.

Голова ныла, от рубахи воняло кислятиной, живот крутило. Но больше всего, больше пропавшей из пуза картохи, было жаль Колаевну. Страшный дядька сейчас убивает ее, а они здесь, в сторожке у Саныча прячутся. Все это он хотел сказать вслух, но язык не слушался, сделался словно ватный. Пока баба Маня мыла, его снова тошнило. А затем он провалился в забытье. Спасительное забытье. Утром уже не тошнило. И голова болела меньше. Затем пришла баба Маня с молочной кашей и ситничком. Принесла стиранную рубаху. Странным образом, но кушать не хотелось. Кашу уплетал Саныч. А баба Маня говорил:

– Нюрка милицию привела. Гад этот угомонился уже. Наподдавал Алюшке и спать завалился. Я пришла, кровь убрала всю, а в дверь колошматят. Нюрка на пороге, змея стоит, говорит «вот мальца убили». Я глаза круглые сделала: какого мальца, говорю? А милиционер-то энтот, как его, да вот дай Бог памяти. Он еще к Алюшке ходил. А Тоха, вот. Мигает мне, дескать понял все. А Нюрка все снует: «проверь, Тоша, проверь. Они, поди, мальца уже закопали. Манька с ним убегала куда-то, а вернулась одна». А он ей: проверим все, Анна Егоровна, проверим. Ой, что будет… Говорила я Алюшке, не води к нам, не води. Не ровен час, твой пьяный придет. Он и трезвый дурной, а зенки зальет, так и вовсе звереет. Все женихи ему чудятся. Сейчас встал, басурман, все воду хлебает. Молчит. Пожрал и опять в койку завалился. Алюшка плачет, говорит, как мой Васятка там?

Каши все равно не хотелось. И вставать тоже не хотелось. Ничего сегодня не хотелось Васятке.

Баба Маня ушла домой, а Саныч в углу стучал молоточком, подбивал сапоги, затем шилом в них ковырялся, а потом пододвинул Васятку и завалился к нему на топчан. Вечером пришла Колаевна. Обняла Васятку, прижала крепко, и долго не выпускала из рук. За эти сутки Васятка повзрослел, посуровел, жизнь повернулась другим боком. Теперь он знал точно: мамка не придет. Долго-долго не придет. И загадочное слово «детдом» станет ему новым домом.

– Не плачь, Афталина Колаевна. Я люблю тебя. Вырасту и женюсь на тебе. И дядьку страшного я убью. Мы знаешь, как с тобой жить станем?! Ситный хлеб каждый день есть будем.

Затем вспомнив про чемодан с яблоками, который он привезет с моря, добавил:

– А яблок у нас много будет. Целый чемодан, ― и Ваську снова затошнило.

Утром Саныч отвел его в группу. Голова уже не болела. И снова хотелось есть. А в группу пришла Верочка! Она долго болела, а сейчас снова пришла в сад. Верочка! Общая симпатия! Не то, что эта Пипетка. У Верочки длинные красивые волосы, которые ей мама плетет в тугую косицу, огромные серые глазищи, и всегда красивые платьица. И не задавака она, как другие девчонки. А папка у нее самый хороший. Всегда подмигнет Васятке, рукой волосы взъерошит и засмеется громким таким смехом. У Верочки братик маленький Павлик в их сад ходит, правда в другую группу. Так вот она каждый день туда бегает, проверяет брата. А на прогулке к нему уходит. Верочка играла с ним и Бокой. А Пипетку тоже не любила.

– А у меня вона чего есть, ― сказал Васятка, ― смотри шишка какая на башке! Это я… это я…, ― замялся он, ― ну, об порог шмякнулся.

Нельзя про Колаевну говорить, вдруг понял он. Молчать нужно.

Днем его вызвала к себе директор.

– Расскажи мне, Николаев, как ты выходные провел. Все рассказывай. Где был? Что видел? Не обижал ли тебя кто? Давай, Василий, все выкладывай. И смотри: я все знаю.

Васятка поежился, поерзал на стуле, закатил глаза и глубоко вздохнул.

– Ну, я.. нуууу…я в гости ходил.

– Это я и без тебя знаю. А дальше, что было?

– А чего говорить, если все знаете?

– Сильно головой ударился?

– Когда?

– У Алевтины Николаевны тебя били? Где ты пробил голову?

– Я гулял. А у Афталины Колаевны, ― тут директор поморщилась, она терпеть не могла, когда так говорили, ― а у Афталины Колаевны…картошка вкусная была, ― нашелся вдруг Васятка.

– А еще что у нее было?

– Лампа горела. Сначала тихо, а потом хорошо.

– А дальше?

– Я бабе Мане «ковырялочку» плясал.

– Хороший танец, ничего не сказать, ― начала терять терпение Прасковья Григорьевна, ― а голову тебе кто разбил?

– Никто. Я сам. Я об скамейку ударился.

– А скамейка где была?

– На улице.

– Хорош врать, Николаев. Я все знаю, давай выкладывай.

– Еще Саныч сапоги стукал.

– Ну, все, сочинитель. Сейчас придет милиционер, и ты ему все это расскажешь, ― как-то торжественно прочеканила директриса.

Вечером Васька слово в слово повторил свой рассказ. Милиционер внимательно слушал его, не перебивал.

– Ну что, молодой человек, все сходится. Нет потерпевшего, нет и дела. А что там Анна Егоровна наплела, так никто ничего не видел. Сочинила все старая, совсем слепая видимо. А ты ведь вечером в сторожку ушел, да? Вечером ушел. Тебя Алевтина Николаевна проводила. Да? А сама ушла домой? А ты у Саныча остался, да? Все верно. И Саныч так говорит. А голову ты на утро разбил, да? Вот видишь, все верно. Значит никакого состава преступления здесь нет. Все, малец, свободен.

Взрослые переглянулись, и Ваське показалось, облегченно вздохнул. Каким-то шестым чувством, он сейчас чувствовал, как они с Колаевной помогли друг другу. Она его картошкой накормила, спать уложила, а он ее не сдал. Теперь точно жениться придется. Вырасти бы только.

В группе Верочка расставляла на столе детскую посудку. Бока был папа, Дрюха сын, а Ваську назначили быть дюдькой. Он, было, поспорил ― хотел быть моряком и в дальнее плаванье уйти, но Верочка сказала, что в плаванье и дюдька уйти может. И дала ему в руки бесколесный паровоз ― типа езжай в свое плавание.

Неделя тянулась тягуче, нудно шли дни. Радовала только еда и Верочка. На красивую Верочку он был готов смотреть часами. И быть у нее кем угодно – хоть дюдькой, хоть козленочком. К концу недели в дверях нарисовалась бабка Анисья.

– Вася, собирайся! Пошли домой.

По дороге они молчали. Зашли в магазин, купили крупы, молока, и снова молча пошли дальше. Знакомым бабка только кивала, и, не отвечая на вопросы шла дальше.

Дома стылая печь встретила их ледяным осуждением. Так же молча, бабка натаскала дров, воды и только тогда посмотрела на Васятку.

– Завтра в другой сад пойдешь. Я тебя к себе взять не могу. Не осилю тебя. Денег у меня нет. А там ты сытый и обутый будешь. Мама уехала далеко. Отсюда не видать. Позор-то, какой, Господи. А ты большой уже. Осенью в школу поступишь. Учиться там будешь.

– Бабушка, скажи мне правду. Ты ведь сама говоришь, большой уже. Каких дядек она хлебом кормила?

– Это тебе кто такую ерунду наговорил?! Никаких дядек она хлебом не кормила, ― пристукнула по столешнице бабка Анисья, ― не мели чепухи. Она хлеб для тебя украла. Да, украла! Но для тебя. Для тебя, глупого. Не смей про мать такое говорить. Она любит тебя. И сестренку твою любит. Мы найдем Музу. И батьку твоего цыгана найдем. Видимо ли дело у матки дите воровать? Она тебя накормить хотела, за всех. За сестренку. За меня. За всех короче. Вся душа у нее извелась по дочке. Где она там, в таборах своих оборками у костра машет? А может, побирается где? Они ведь попрошайки все, цыгане эти.

Эту старую песню про цыган, Васька слушал каждый бабкин приезд. И угрозу найти сестру тоже. Сестру Музу он себе представлял почему-то Пипеткой. Кривлялка, наверное, раз оборками крутит. Она была старше Васятки, и, наверное, не ходила бы так за ним, как Верочка за Павлушей. У Верочки оборок нет, крутить нечем. Только коса толстая. И ей она не крутит. А может тогда на Верочке жениться? Зачем ему старая Колаевна нужна? И верно, чего это он решил на Колаевне жениться?! Женюсь-ка я на Верочке лучше. У нее папка вон какой добрый. И, наверное, еды у них много дома. Все, порешил Васька, не видать Колаевне его в мужьях. Но потом вспомнил, как та всю неделю виновато сторонилась его и украдкой совала, то пряник, то сухарик сладкий, то тянучку однажды в сон-час дала, и снова заскучал – ну как их тут поделить? И Верочка красивая, и Колаевна добрая. А может на Колаевне понарошку жениться?! Походит к ней, поживет, и уйдет потом в Верочке. Мудрое решение!

Пока он свадебные дела обмышлял, бабка закончила свою речь и смотрела на Ваську, ждала ответа. А он ведь ее не слушал. Решив спасать положение, он сдвинул брови и выдал:

– Да, так и будет.

– Чего будет? ― не поняла бабка Анисья.

– Женюсь, ― робко пролепетал Васятка.

– От, дурной. У него мамку в тюрьму запрятали, а он жениться надумал.

Ночью Васька слышал, как жалобно поскрипывала железная сетка под бабкой Анисьей. Та все ворочалась и шморгала носом. Плакала.

В старый садик Васька больше не пошел. Утром они с бабкой бегали по каким-то конторам, хлопотали «по казенному», метрики какие-то искали в доме. Вечером бабка упаковывала Васькины вещи в узелок, перетрясала их, чинила латки, прикидывала, чего не забыла ли, и махнула рукой.

– Я к тебе ездить буду. Если чего и забыла, так там дадут.

А наутро Василий переступил порог нового своего дома.

Хмурый дом на окраине города жил своей жизнью. Во дворе копошился дед, елозил по дорожке метлой, дымил самокруткой и смачно сплевывал в сторону. Теперь Вася понял, почему называется детдом ― здесь живет дед! Вот в честь его и зовется: дед дом. Только если это дом для дедов, то, причем здесь он? Издалека доносились крики ребят. Ага, значит и ребята здесь есть. Это уже лучше. Страха у Васи не было. Даже с бабкой Анисьей расставаться не страшно. Он еще верил, что это ненадолго, что мамка скоро придет за ним. И они снова пойдут домой. Мамка жарко натопит печку, нажарит ему драников, нальет цельную кружку молока. А потом они станут играть в лото:

– Гуси лебеди, ― закричит Васятка.

– Утя, ― засмеется мамка.

– Сено косим, половинку просим, ― снова заважничает Васятка.

Цифр он еще не знал, но все бочонки мог уже отличить. Так его мама научила.

– Проиграла я со своими топориками, ― улыбнется мама, ― давай книги читать. Сначала я, а потом ты мне.

Васька притащит ей потрепанную «Сказку о Мальчише-Кибальчише» и заберется с ногами на кровать. Мамка подкрутить лампу, чтобы свет озарял картинки и начнется чтение. Читала мамка хуже, чем воспиталки в садике, но он любил слушать ее грудной певучий голос. А затем, Васька забравшись на стул брал любую газету и читал наизусть отрывок:

Если мальчик любит мыло

И зубной порошок.

Этот мальчик очень милый,

Поступает хорошо!

При этом он значительно косился на мать, дабы понимала она, кого он имеет в виду.

– Васятка, это прямо так в газете и написано?! ― смеялась она.

– Ну, почитай сама. Вот же, вот ― «мальчик очень милый» так и написано.

А потом они завалятся в кровать, и мамка начнет долгую, как портянка, сказку. А за печкой станет стрекотать сверчок.

Но пока нужно немного потерпеть. Это как в садике на «круглой сутке», р-а-а-а-з, и неделя закончится. Только в выходные мама не придет, а в понедельник снова начнется как раньше.

– Это кого привели к нам? ― из дверей показалась огромная копна сена. Сверху вниз все плавно обтекало необъятным зипуном серого цвета, а заканчивался стог двумя столбами в ботах.

– Мы по направлению к вам. Василий Николаев. Пока не известно на какое время, но вот все справки. Мне его взять некуда, ― начала было оправдываться бабка.

– А и не надо к себе. Советская власть обогреет любого ребенка. Он получить образование, заботу и родительскую ласку. Товарищ Сталин чутко следит за каждым сыном нашего Отечества. Мальчик ни в чем не станет нуждаться. Будет сыт, обут и вырастет достойным членом советского общества. Партия ― наш рулевой. Наши цели ясны, задачи определены. Воспитывать детей нужно с помощью педагога, а не Бога. Давайте документы.

Позднее Вася узнал, что встречать его вышла сама директор детского дома. Он ни капельки не сомневался, что в этот момент она специально поджидала его, и вышла навстречу, накануне заготовив приветственную пламенную речь. «И не сбилась ни разу» восхитился он.

Где-то вдалеке раздавались детские голоса ― слава Богу, не один значит здесь будет тут, подумал Вася, значит еще ребятня есть. Может и не только дедов дом тута, а и пацаны есть еще? Жить с деда́ми ему не хотелось. Если здесь одни деды, то какая радость? Это значит, что сидеть с дедушками на лавке и слушать их покашливания. Деды станут гонять его за махоркой и стучать своими молотками по сапогам. А если здесь есть мальчишки, то значит, есть и жизнь. Слова «дедовщина» Вася пока не знал.

Они поднимались с бабкой на второй этаж, вслед за толстой теткой-копной. Она хрипло отдувалась на всех ступеньках и сипло пыхтела. По пути тетка не унималась ни на секунду:

– Здесь из вашего мальчика сделают достойного гражданина. Товарищ Сталин на семнадцатом съезде коммунистической партии обозначил важность уничтожения беспризорщины. Победа коммунизма неизбежна. Мальчик получит достойное сопровождение по жизни, а его товарищи по несчастью возьмут на себя опеку за младшим товарищем. С врагами народа у нас с товарищем Сталиным одна линия борьбы ― уничтожать массового врага в тылу. Мальчик вырастет у нас достойным продолжателем коммунистов. Сталину спасибо, мы умножим могущество Родины. Мы завоевали счастье для наших детей. В будущем все спортивны рекорды будут советскими. А пьющие родители, своих детей губители, ― зачем-то ляпнула она в конце.

Бабка Анисья тихонько чертыхнулась и потуже затянула платок.

Короче трындела и трындела тетка, пока Вася с бабкой тащились за ней по лестнице. Обогнать ее или заткнуть вместе с товарищем Сталиным не предоставлялось никакой возможности. Копна вместе со своими ботами еле двигала вверх, а Вася с бабкой скреблись за политинфораторшей сзади.

Все оформление в кабинете в памяти у Васятки осталось смутным пятном. Копна с пристрастием расспрашивала бабку о цыганах, о спрятанных облигациях, о троцкистах, которые ходили по городу и вступали в сговор с мамкой, об мешках с мукой и количеством золотых зубов у мамки, затем вспомнила про подпол, к котором, по мнению директрисы, мамка прятала банки тушенки, и под конец расспросилась о мужчинах, которые ходили к мамке.