Итерация Каина

Владимир Кожевников

Итерация Каина

Пролог

Ледяное дыхание капсулы «Хронос» гуляло по коже тонкими, невидимыми пальцами, проникая сквозь микроскопические поры высокотехнологичного костюма синхронизации. Но настоящий холод копился внутри, в той точке, где личность должна была сжаться в комок и уступить место истории. Он был не просто холодом – он был отрицанием тепла, памятью о вечной мерзлоте времен, куда ему предстояло нырнуть.

Аркадий Лебедев лежал в саркофаге из черного стекла, наблюдая, как синие огни приборной панели пляшут в отражении на крышке. Каждый индикатор мерцал с математической точностью – сердцебиение машины, готовящейся вырвать его из XXI века и швырнуть в палеолит. Его собственные глаза в этом мертвом стекле казались ему уже чужими. Незнакомец с бледным лицом и слишком широкими зрачками, в которых застыл немой вопрос: «Зачем?» Скоро они и станут чужими по-настоящему – будут смотреть на мир через призму чужого сознания, обрамленного тяжелыми надбровными дугами.

В ушах мягко щелкали подготовительные механизмы. Где-то глубоко в аппаратуре зашипел хладагент, и воздух в капсуле стал еще суше, пахнувшим озоном и стерильным металлом. Аркадий вспомнил слова инструктора: «Первые три секунды – самые важные. Тело будет сопротивляться. Разум будет кричать. Ваша задача – не слушать». Он сжал кулаки, ощущая, как тонкие датчики на кончиках пальцев регистрируют малейшую перемену давления.

«Подключение к генетическому архиву установлено. Целевая итерация: ГА-774-Х, "Охотник". Временной якорь: Поздний палеолит, Южный Урал. Синхронизация начнется через три…»

Голос системы был лишен пола и возраста – идеальная нейтральность, выработанная годами психологических тестов. Он не успокаивал, но и не пугал. Он просто констатировал.

Просто острые ощущения, – заклинал себя Аркадий, чувствуя, как под левой лопаткой начинает гудеть имплантированный нейроинтерфейс. Никакой философии. Адреналин, который не купишь. Охота. Борьба. Чистая жизнь без квот, рейтингов и долговых обязательств. Он повторял это как мантру, купленную за полмиллиона кредитов. Развлечение для пресыщенной элиты. Экстрим, очищенный от настоящего риска. Так говорила реклама.

«…два…»

Воздух в капсуле внезапно сгустился, стал тягучим, как сироп. Аркадий почувствовал, как его тело начинают обволакивать невидимые поля – сначала легкое покалывание в конечностях, потом давление на грудную клетку, будто на него медленно опускается невидимый пресс.

«…один».

Боль. ЧУЖАЯ. Дикая, рвущая, белая. Она не пришла – она взорвалась изнутри, смыв все мысли потоком первобытных данных, которые обрушились на его сознание не как информация, а как сама реальность. Запах влажной глины и медвежьей шкуры – не просто аромат, а плотная субстанция, забивающая ноздри. Вкус крови на зубах – медный, теплый, живой. Ломота в каждом переломанном мускуле – знакомая, древняя боль выживания. Пронзающее жало в боку, от которого темнело в глазах – он знал эту рану, знал ее форму, глубину, знал, как копье вошло между ребер под углом тридцати градусов.

Он был в теле. Теле, которое кончалось. Его собственная личность сжалась в крошечную, яркую точку в центре этого умирающего сознания. А вокруг – предок. Его сознание, примитивное и затопленное паникой, билось рядом с его собственным, ошеломленным разумом. Два «я» в одном черепе. Одно умирало. Другое наблюдало.

Аркадий попытался сделать вдох, но легкие были полны жидкости. Сломанные ребра. Колотая рана. Копье. Он анализировал, отстраняясь от агонии, как учили. Годы тренировок, нейролингвистического программирования и фармакологической подготовки делали свое дело. Правило первое: ты – наблюдатель. Не участник, не судья, не спаситель. Правило второе: ты не можешь изменить неизменное. Прошлое – это твердая порода, и ты лишь слабый резец, который может лишь скользить по ее поверхности. Правило третье, аксиома Хроноса: в одной точке временной линии может находиться только один турист. Физическая невозможность наложения.

И тут он почувствовал другое.

Не предка. Не его «я». Третье сознание. Оно было здесь, в этом же умирающем мозгу, давно и прочно, будто врослось в ткань времени. Оно не боролось с болью – оно игнорировало ее. В его холодной, расчетливой ясности не было места животному страху. И, что самое чудовищное, оно ждало. Ждало чего-то.

Поле зрения, затуманенное, скакнуло. Другой человек. Грубая одежда из шкур, сшитых сухожилиями. Лицо, обветренное и жесткое, как коряга. В глазах – не злоба охотника, а отчаяние и ужас того, кто только что совершил нечто немыслимое. Соплеменник. Он что-то хрипел, тянул руку – то ли чтобы помочь, то ли чтобы забрать свое копье. Его губы двигались, издавая гортанные, бессмысленные для Аркадия звуки, но смысл был ясен: «Что я наделал?»

И тогда рука, которой Аркадий не управлял, дернулась в судороге. Но это была не судорога. Это был точный, расчетливый импульс того, другого. Пальцы, чужие пальцы, толстые, с обломанными ногтями и шрамами от старых порезов, вцепились в острый камень, валявшийся в грязи рядом. Камень лежал неслучайно – его форма была идеальной для удара, острый край точно ложился в ладонь.

Короткий, сокрушительный замах. Не широкий размах разъяренного зверя, а компактное движение профессионала, экономившего силы. Удар. Пригнутый, направленный снизу-вверх. Приглушенный хруст под челюстью – звук ломающихся зубов и трескающейся кости. Теплые, густые брызги на лицо – не просто кровь, а жизнь, выплеснувшаяся наружу в последнем, судорожном биении сердца.

И – волна. Волна чужого, безэмоционального, глубокого удовлетворения. Чувство, лишенное радости, торжества или печали. Чистый, холодный итог. Задача выполнена.

Перед тем как окончательная тьма поглотила первобытного охотника, Аркадий уловил последнюю мысль-вспышку, брошенную другим пришельцем в пустоту, как финальную строку отчета. Мысль была четкой, структурированной, написанной на языке, который он знал – на языке служебных протоколов XXI века: «Протокол "Каин". Итерация альфа. Звено цепи верифицировано. Продолжаем».

Его вырвало в реальность с таким усилием, будто его душили. Он бился в капсуле, как рыба, выброшенная на берег. Воздух со свистом рвался в легкие, обжигая их чистотой и стерильностью после древней, насыщенной запахами атмосферы. Капсула автоматически раскрылась, и он рухнул на холодный пол лаборатории. Соленый вкус собственной крови от прикушенного языка смешивался с призрачным, липким вкусом убийства, совершенного десятки тысяч лет назад. Этот вкус не смывался, он въелся в само его существо.

За стеклом поднялась суматоха. Голоса техников, обычно таких спокойных и профессиональных, стали пронзительными. «Наложение хронотрейсов! Нарушение принципа единственности! – кричал молодой специалист, его голос срывался на фальцет. – Как?! Система показывает только одного подключенного! На экране чисто!»

Другой, старший техник, вжался в свое кресло, уставившись на мониторы. «Перепроверьте все каналы. Это… это невозможно. Теория Хофштадтера…»

Аркадий, давясь слюной и слезами, поднялся на четвереньки. Пол под ним был холодным, идеально ровным, покрытым антистатическим покрытием. Звон в ушах заглушал все звуки, кроме одного, набатом бившегося в висках вопроса. Правила вселенной были сломаны. Кто-то был в прошлом одновременно с ним. Кто-то из его собственных будущих потомков совершил убийство, заложив камень в фундамент времен, который привел к рождению Аркадия Лебедева. Его существование было не случайностью, а результатом преднамеренного акта.

Он посмотрел на свои дрожащие, чистые, никого не убивавшие руки. На них не было крови. Но в памяти, в самой глубине мышечной памяти, жил идеальный, смертоносный удар. Чужое мастерство, впечатанное в его нейроны.

Кто подписал мне этот долг? И чтобы расплатиться по нему… неужели мне самому придется взять в них камень?

Глава 1. Долг с процентами

Тело цеплялось за память с упрямством, которого был лишен разум. Мышцы спины Аркадия были жесткими, как канаты, все еще готовясь принять удар копья, которое исчезло сорок тысяч лет назад. Он дышал, и каждый вдох казался чужим – слишком чистым, лишенным запаха дыма костра, крови и страха, той первобытной квинтэссенции жизни и смерти, которая теперь навсегда поселилась в его обонятельной памяти. В ушах стоял высокий звон, в который вплетался далекий вой ветра. Не городского, не того, что гудел между небоскребами, сминаясь в аэродинамических трубах. Того, ледникового, что выл в ущельях древнего Урала, неся с собой запах снега и вымерших трав.

Он заставил себя открыть глаза, и мир медленно собрался из разрозненных пятен света и тени. Над ним плыл искусственный рассвет встроенной биопанели – часть системы «умного жилья», которая должна была мягко будить обитателей, имитируя естественные циркадные ритмы. Медленная, успокаивающая смена цветов: от глубокого индиго через лиловые и персиковые тона к мягкому золоту. Циничная подделка под начало. Каждое утро эта панель обещала новый день, чистый лист. Но сегодня это была ложь. Единственное настоящее начало в его жизни было отмечено хрустом кости и чужим удовлетворением. Все, что было до этого – длинное, комфортное предисловие к одному-единственному акту насилия, совершенному в прошлом, чтобы он мог существовать в настоящем.

Аркадий поднял руку. Руку жителя верхнего сектора «Дедал», где тяжесть измерялась в гигабайтах ответственности, тоннах подписанных контрактов и нанограммах социального капитала, а не в килограммах добытого мяса или литрах пролитой крови. Кожа была чистой, ухоженной, под ногтями – ни крупинки земли, ни пятнышка крови. Но в сухожилиях, глубоко под кожей, дрожала чужая мышечная память, запись идеального убийственного движения. Он согнул пальцы, медленно сжал кулак – и в теле отозвалось эхо того удара: напряжение в трицепсе, короткое взрывное сокращение мышц предплечья. Его рука знала, как убивать. Он этого не учил.

«Протокол "Каин". Итерация альфа».

Слова горели в сознании кислотным шрифтом, выжигая все другие мысли. Это не был бред перегруженного психикой туриста, не галлюцинация от временного смешения сознаний. Это был штамп. Клеймо. Знак качества на изделии под названием «его родословная». И он, Аркадий Лебедев, был конечным продуктом, сошедшим с этого конвейера.

Он поднялся, и комната поплыла – стены, плавно переходящие в потолок, дорогие голографические картины, меняющиеся в такт пульсу владельца, панорамное окно с видом на сияющий город. Все это качнулось, как на экране плохо стабилизированной камеры. В левом глазу вспыхнул и поплыл кровавый фосфен – призрачное пятно света, сбой в перегруженном зрительном нерве, который час назад смотрел на мир через двоящуюся призму двух эпох. В инструкциях «Хроноса» об этом не писали. В красивых буклетах, обещавших «погружение в истоки человечества», не было ни слова о том, что может произойти сбой временной парадигмы. Не писали и о чувстве, что твое собственное рождение – это пункт в чьем-то отчете о выполненной работе, галочка в списке выполненных задач.

На столе из матового черного стекла назойливо мигала голограмма, разбиваясь на несколько окон. Личные сообщения. Зорик, его старый друг, предлагал «перезагрузить реальность» в новом клубе на уровне «Икар» – «там такие нейротанцы, что забудешь, в каком веке родился». Мать беспокоилась коротким, но емким сообщением: «Ты на сеансе? Позвони после». Рекламный спот корпорации «Хронос» вещал о «триумфе на Колесницах Большого Цирка – ваша личная безопасность – это наш приоритет!» На экране счастливые люди в исторических костюмах улыбались, сидя в древнеримской ложе, в то время как на арене сражались голограммы гладиаторов.

Он погасил проекцию резким жестом, от которого окна с треском рассыпались на пиксели. Безопасность. Да, они гарантировали, что ты ничего не изменишь, что ты будешь лишь пассивным наблюдателем, призраком в машине прошлого. Они гарантировали, что твое сознание вернется целым и невредимым. Они не гарантировали, что твое существование не является результатом заранее спланированной кем-то катастрофы, что твоя жизнь – это побочный продукт холодного расчета.

Аркадий подошел к окну. За стеклом, обработанным нанофильтром, не пропускавшим ни ультрафиолет, ни назойливый свет рекламы, лежал город. Небоскребы, похожие на кристаллы, выращенные в гигантской лаборатории, тянулись вверх, их вершины терялись в низких облаках, подсвеченных снизу. Между ними сновали летательные аппараты – тихие, похожие на стрекоз частные такси и грузовые платформы, медленные, как киты. Город жил своей жизнью, пульсировал, сиял. И где-то в его недрах, в офисах «Хроноса», сидели люди, которые знали. Которые знали о «Протоколе Каин». Которые, возможно, сами были его участниками.

Он отвернулся от окна. Ему нужно было понять. Не для абстрактной истины – для самого себя. Чтобы узнать, кто он: случайность эволюции или запланированный результат.

Он вызвал «Архивариус-7». Софт стоил как небольшой шаттл и позволял просеивать информационный вакуум в поисках молекул смысла. Аркадий был профессиональным архивариусом – не простым историком, а специалистом по восстановлению и анализу поврежденных временных данных. Его работа заключалась в том, чтобы находить закономерности в хаосе истории, восстанавливать пробелы в хрониках. Теперь он применит свои навыки к собственной жизни.

Его руки, привыкшие к этой работе, сами выстроили запрос, обернув его в криптографические протоколы, которые он написал сам для обхода корпоративных фильтров: «Каин» / «генеалогический долг» / «наследственная инженерия» / «нарушение аксиомы единственности Хроноса».

Экран поглотил запрос. Крутящееся голографическое колесо означало поиск по закрытым базам, глубоким архивам, теневым библиотекам. Аркадий ждал, слушая тихий гул системы охлаждения, чувствуя, как его собственное сердце бьется в такт этому гулу.

Ноль. Абсолютная пустота, ровная, как стена. Не «данные не найдены», не «доступ ограничен». Чистый белый экран. Такая чистота не бывает естественной. В информационном океане всегда что-то всплывает – обрывки, слухи, искаженные данные. Это был след мощного информационного пылесоса, вычистившего все до блеска. Кто-то поработал на совесть.

Он нырнул глубже, в «Лимб» – цифровое болото, где оседали данные, от которых отказался официальный мир: взломанные корпоративные архивы, дневники самоубийц, записи с камер наблюдения в запретных зонах, разговоры, подслушанные умными пылинками. «Лимб» был опасен – здесь можно было подхватить вирус, который стирал личность, или наткнуться на ловушки корпоративных охранных систем. Но здесь же можно было найти то, чего больше нигде не было.

Аркадий активировал несколько уровней анонимизации, запустил программы-призраки, которые создавали тысячи ложных цифровых следов. Он вошел под маской «Охотник_774» – ирония, от которой сейчас свело желудок. В чате #подпольные_маршруты, где обсуждали нелегальные временные аномалии и контрабандные артефакты из прошлого, он бросил сообщение:

«Точка ГА-774-Х. Палеолит. Видел не себя. Слышал "Каин". Это что?»

Первые ответы были насмешками, предсказуемыми и грубыми.

«Новичок перегрел мозги на первом заходе. Классика. У меня после первого раза две недели пахло мамонтом».

«Каин? Может, еще и Авеля там встретил? Спроси, не продаст ли шкуру».

«ГА-774-Х? Это ж Лебедевский кластер. Богатый мальчик поиграл в дикаря и испугался».

Чат оживленно трещал минуту, две. Потом вдруг замер. Сообщения перестали поступать так резко, будто всех участников одновременно отключили от сети. На экране на секунду появилось предупреждение о нестабильности соединения. Аркадий почувствовал холодок на спине.

И тогда в личном, зашифрованном и самоуничтожающемся пакете всплыли координаты. Никакого текста, только цифры и буквы, закодированные в простейший шифр одноразового блокнота:

«Бар "Разрыв". Сектор "Предел". Спроси Свипителя. И удали все, сейчас.»

Едва он успел запомнить данные, как связь с «Лимбом» была грубо разорвана – не плавным отсоединением, а резким обрывом, от которого на мгновение погас свет в комнате. На экране появился системный ярлык «Хроноса» с уведомлением, написанным четким, официальным шрифтом: «Доступ к нелицензированным платформам обсуждения услуг Корпорации заблокирован на основании нарушения Договора, пункт 17-б. Ваш аккаунт помечен для внеочередной проверки лояльности.»

Пункт 17-б. Аркадий мысленно пролистал многостраничный договор, который он подписывал, не читая. Там что-то было о «неразглашении внутренних процессов и защите коммерческой тайны». Проверка лояльности… Это означало глубокое сканирование нейронов, анализ поведенческих паттернов, возможно, даже временную блокировку доступа к архивам.

В этот момент зазвонил приоритет-канал. Резкий, настойчивый звук, который нельзя было игнорировать. Без его согласия на весь экран вывело изображение. Женщина. Лет сорока, с идеально уложенными пепельными волосами, в строгом костюме цвета морской волны – фирменные цвета «Хроноса». Идеальная улыбка, теплый голос, похожий на голос виртуальной сиделки, глаза, лишенные какого-либо человеческого тепла, холодные, как стерильный скальпель.

– Аркадий Витальевич, добрый вечер, – голос был таким мягким, что по контрасту с ее взглядом это казалось зловещим. – Система жизнеобеспечения ваших апартаментов зафиксировала биохимические показатели, характерные для глубокого пост-хрононавтического дистресса. Повышенный уровень кортизола, адреналина, следы нейротрансмиттеров, ассоциированных с травматическим опытом. Позвольте позаботиться о вас. Завтра в 08:30 за вами прибудет транспорт в наш Центр психофизической рекалибровки.

Она сделала паузу, давая словам просочиться. Аркадий молчал, чувствуя, как сжимаются его челюсти.

– Отказ, согласно подразделам «Г» и «Д» Договора, влечет не только аннулирование вашего клиентского статуса, но и автоматический иск о защите деловой репутации Корпорации, а также… – ее голос стал чуть мягче, почти сочувствующим, – полное ограничение доступа к архивам исторических данных уровня «Омега». Мы понимаем, как важна для вас профессиональная деятельность. Не заставляйте нас лишать вас инструмента. Подумайте о своем здоровье. До завтра.

Экран погас, оставив после себя лишь легкое послесвечение и запах озона. В тишине комнаты был слышен только прерывистый звук его собственного дыхания. Они играли ва-банк. «Рекалибровка» – он знал, что это означало. Эвфемизм для мягкой, но необратимой промывки мозгов, серии нейрохирургических вмешательств и психотропной терапии, которая должна была стереть «травмирующие воспоминания» и вернуть клиента в состояние довольного потребителя. А угроза отрезать его от архивов… это была профессиональная смерть. Без доступа к базам «Омега», к закрытым историческим потокам, он был никем. Контуженным, но богатым дилетантом, который мог бы разве что писать мемуары о своих приключениях.

Страх сковал горло ледяными пальцами. Он представлял себя в белой палате Центра, где милые люди в белых халатах будут вводить ему сыворотку забвения, стирая не только ужас от увиденного, но и сам вопрос, само желание знать. Он станет пустой, улыбающейся оболочкой.

Но из-под этого страха проросло нечто иное – хладнокровная, ясная ярость. Она поднялась из самого желудка, горячая и плотная. Они предлагали не просто украсть правду. Они предлагали кастрировать его, лишив и правды, и смысла, и профессии. Сделать удобным овощем в позолоченной клетке, который будет благодарен за то, что его кормят и развлекают.

Он снова подошел к окну. Внизу, под сияющей пузырящейся коркой неоновых уровней «Дедала» и «Икара», лежала непроглядная тьма «Предела». Там, куда не доходил свет верхних секторов, куда даже летательные аппараты не спускались без особой необходимости. Лишь изредка там вспыхивали красные точки аварийных маячков, как угли в пепле. Городская пропасть. Последний рубеж перед полным коллапсом инфраструктуры.

«Спроси Свипителя».

Имя звучало как кличка. Как прозвище того, кто «свипировал» – подчищал, стирал следы. Или того, кого стерли.

Аркадий отключил все свои цифровые идентификаторы, один за другим, снимая с себя электронное «я», которое было привязано к каждой его покупке, каждому шагу, каждому вздоху. Снял умные часы, вынул из затылка комбинированный имплант для связи и навигации – крошечное устройство, которое он вживил пять лет назад, чтобы быть всегда на связи. Ощущение было странным, как будто он оглох и ослеп. Он почувствовал себя голым.

Он надел старый, немаркированный плащ из плотной ткани с углеродным напылением, которая гасила сигналы слежения и меняла цвет в зависимости от освещения, становясь почти невидимой для автоматических камер. Плащ пах нафталином и пылью – он не носил его годами, с тех пор как в последний раз спускался в нижние секторы за редким артефактом для коллекции.

Они будут ждать его утром у лифтов. Значит, у него есть ночь. Ночь, чтобы спуститься в ту тьму и найти человека, знающего цену наследственного долга. Чтобы узнать, чья рука нажимала на курок в глубине веков, выпуская пулю, которая по сей день летела в самое сердце его жизни.

И чтобы решить, должен ли он принять эту пулю как данность. Как неизбежную плату за свое существование. Или найти того стрелка и разжать его пальцы, даже если это означало бы аннулировать сам выстрел, а с ним, возможно, и свое рождение.

Дверь его апартаментов открылась беззвучно. Коридор за ней был пуст и освещен мягким рассеянным светом. Где-то играла тихая, абстрактная музыка. Аркадий шагнул наружу, и дверь закрылась за его спиной, навсегда отсекая мир, в котором он был Аркадием Лебедевым, успешным архивариусом и сыном важных родителей. Теперь он был просто человеком, идущим в темноту навстречу ответам, которые, как он чувствовал, будут страшнее любых вопросов.

Он не поедет на их рекалибровку. Он выбрал тьму.

Лифт, ведущий из «Дедала» в «Предел», был не просто транспортным узлом – он был границей между цивилизациями. Аркадий стоял в пустой, ярко освещенной кабине «золотого» класса, предназначенной для редких гостей верхних уровней, решавшихся на «экскурсию в аутентичную городскую среду». Зеркальные стены отражали его бледное лицо и темный плащ, повторяя образ до бесконечности, создавая иллюзию армии теней, готовых последовать за ним в бездну.

Двери закрылись с тихим шипением пневматики. Голосовая система, сладкая и безличная, произнесла: «Уровень «Предел». Рекомендуется соблюдать меры предосторожности. Корпорация «Дедал» не несет ответственности за ваше имущество и здоровье ниже отметки 500 метров».

Затем свет плавно сменился с теплого белого на холодный синеватый. Началось погружение.

Путь вниз был растворением. Лифт, скрежеща всеми суставами, проваливался сквозь слои реальности, как нож через заплесневевший пирог. Исчезал не только свет из иллюминаторов – сначала ушло сияние рекламных голограмм, потом теплое свечение жилых окон, затем даже тусклый свет аварийных фонарей в сервисных шахтах. Исчезали звуки цивилизации: сначала затих далекий гул антигравитационных двигателей, потом стихли обрывки музыки и голосов из открытых окон, сменяясь нарастающим гулом стрессовых конструкций – низкочастотным воем, исходящим от перенапряженных несущих балок, и шипением утечек из древних трубопроводов.

Воздух густел с каждой сотней метров. В систему вентиляции кабины просачивались запахи нижнего города: привкус окисления металла, сладковатая, тошнотворная нота грибковых культур, растущих на органических отходах, и вездесущий, едкий запах человеческого отчаяния – смесь пота, дешевого синтетического алкоголя и безнадежности.

Аркадий прислонился к стене, чувствуя, как под ногами вибрирует пол. Он вспомнил свой последний визит сюда, пять лет назад. Тогда он был моложе, увереннее, вооружен корпоративным пропуском и наивным любопытством исследователя. Он искал артефакты «эпохи распада» – обломки техники начала XXI века, которые внизу иногда находили в самых неожиданных местах. Тогда «Предел» казался ему экзотическим, пусть и опасным, заповедником аутентичной жизни. Сейчас он понимал: аутентичность здесь была синонимом выживания любой ценой.

Лифт с глухим стуком остановился. Двери открылись не сразу – система на секунду замерла, как бы давая пассажиру последний шанс передумать. Затем створки разъехались, и Аркадию в лицо ударила волна звуков и запахов, плотная, почти осязаемая.

Он вышел не на платформу, а в преддверие ада. Станция представляла собой огромную, полуразрушенную каверну в бетонной толще. Сводчатый потолок, когда-то белый, теперь был покрыт наслоениями копоти, граффити и какой-то слизистой плесени, светящейся тусклым зеленоватым светом. Темнота была не пустотой, а субстанцией, которую приходилось раздвигать телом, идти навылет, ощущая ее сопротивление. Воздух висел тяжелыми, влажными портянками.