Полная версия
Она перечитала написанное. Выглядело сухо и безумно одновременно. «Аномальные аудиальные явления». По-научному звучащая фраза не могла скрыть простого факта – она слышала призраков. Анна Светлова, выпускница медакадемии с красным дипломом, скептик и материалист, теперь вела дневник наблюдений за паранормальными активностями.
Она отложила блокнот и снова взяла в руки журнал обходов. Листала его дальше, выискивая закономерности. Большинство записей были скупы, но некоторые бросались в глаза.
Три года назад: *«Обход в 04:00. В хирургическом крыле (закрыто на замок) слышны голоса. Мужской и женский. Спорят о чем-то. Разобрать не могу. Проверить не могу – дверь заперта. Доложил Люб. С.»* И ниже, другим почерком, видимо, того самого Любомира Станиславовича: «Не обращать внимания. Сквозняки в вентиляции».
Хирургическое крыло. То самое, где был пожар. Значит, оно все еще существует, просто закрыто. И там что-то происходит.
Другая запись, двухгодичной давности: «Температура в палате 207 упала до минус десяти. На стене выступил иней. Через пятнадцать минут все пришло в норму. Больше ничего необычного».
Палата 207 была на том же втором этаже, что и 220. Эпицентр аномалий.
Анна закрыла журнал. Итак, карта начинала проступать. Второй этаж, особенно его дальний конец, родильное отделение и палаты для тяжелых – зона повышенной активности. Хирургическое крыло – еще одна точка напряжения. И архив, куда кто-то явно наведывался.
Она посмотрела на часы. Было без пятнадцати четыре. Следующий обход по графику – в пять. Решимость, рожденная отчаянием, толкала ее действовать сейчас. Ждать еще час в этой давящей тишине, зная, что в двадцати метрах от нее может повториться тот ночной кошмар с шагами, было невыносимо.
«Хорошо, – прошептала она. – Начнем с малого. С палаты 220».
Она встала, накинула халат, взяла свой фонарик и, для верности, положила в карман тяжелый металлический шариковый дезодорант – жалкое оружие, но лучше, чем ничего. Керосиновую лампу она оставила на посту – как маяк, к которому можно будет вернуться.
Путь на второй этаж казался втрое длиннее, чем днем. Луч фонарика выхватывал из мрака знакомые детали: облупившуюся краску на стенах, портреты каких-то забытых медицинских светил, с которых смотрели строгие, застывшие лица. Но теперь эти лица казались не просто старыми, а зловещими. Их взгляды, казалось, провожали ее, безмолвно предупреждая повернуть назад.
Она снова оказалась в коридоре родильного отделения. Воздух здесь был по-прежнему спертым и холодным. Она направилась прямо к палате 220. Дверь была приоткрыта, как и в прошлый раз. Она толкнула ее.
Все было на своих местах: койки, тумбочка, свернутый халат на одной из коек. Плюшевая собачка все так же лежала на полу. Анна навела на нее луч фонаря. Игрушка выглядела еще более жалкой и одинокой. Что случилось с ребенком, которому она принадлежала? Он выздоровел и ушел? Или… его судьба была иной?
Она сделала шаг внутрь, и холод пробрал ее до костей. Это был не просто сквозняк. Это был пронизывающий, неестественный холод, исходящий из самого центра комнаты. Она посветила на пол. Пыль лежала ровным слоем, никаких следов. Она подошла к тумбочке. Бутылочка из-под лекарств была пуста. Она взяла ее в руки. Стекло было ледяным. На этикетке можно было разобрать лишь отдельные буквы: «…феназин». Знакомое название. Психолептик. Сильнодействующий транквилизатор.
Зачем в палате, где, судя по игрушке, лежал ребенок, такое лекарство?
Она поставила бутылочку на место и обернулась. Ее взгляд упал на стену напротив коек. Раньше она не обращала на нее внимания. Стена была покрыта какими-то пятнами. Не плесенью, а скорее следами от чего-то. Темными, размытыми разводами. Анна подошла ближе и провела пальцем по шероховатой поверхности. Пятна были вдавлены в штукатурку. Они образовывали странный узор, отдаленно напоминающий контуры человеческой фигуры, но без головы, с раскинутыми в стороны руками. Несколько пятен тянулись к полу, как струйки.
Ее медицинское сознание тут же выдало возможную версию: рвота. Или… кровь. Много крови. Кто-то стоял здесь, прислонившись к стене, истекая чем-то темным, а потом медленно сполз на пол.
Анна резко отдернула руку. Теперь она понимала, почему в этой палате было так холодно. Это была не просто температура. Это была холодная скорбь, отчаяние, вмороженное в самые стены.
Она быстро вышла из палаты, стараясь не смотреть на жалкую игрушку. Ей нужно было проверить другие комнаты. Палата 207, та самая, где когда-то был иней.
Дверь в 207 была закрыта. Анна нажала на ручку – не поддавалась. Она посветила фонарем в замочную скважину. Внутри что-то блеснуло. Замок был забит чем-то металлическим, возможно, гвоздем. Кто-то намеренно запечатал эту комнату.
Она приложила ладонь к деревянной поверхности двери. Холодок шел сквозь нее, но не такой пронзительный, как в 220-й. Скорее, просто сырость.
Внезапно из-за двери послышался звук. Не плач. Не шаги. Это был тихий, ритмичный скрежет. Металл по металлу. Знакомый, но неуместный звук. Анна прильнула ухом к двери.
Скрежет продолжался. Ровно, методично. Она поняла, что это за звук. Точильный камень. Кто-то точил нож или скальпель. За этой заколоченной дверью, в пустой, холодной палате, кто-то точил инструмент.
Звук был настолько реальным, настолько осязаемым, что у нее не возникло и тени сомнения в его природе. Это не было игрой воображения. Это было эхо. Эхо какого-то действия, повторяющегося снова и снова, врезавшееся в саму материю комнаты.
Она отшатнулась от двери. Скрежет прекратился так же внезапно, как и начался. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулким биением ее собственного сердца.
Анна поняла, что не выдержит еще одного подобного открытия. Второй этаж был перенасыщен болью. Ей нужно было отступить, перевести дух. Она почти бегом вернулась к лестнице и спустилась вниз, в свой относительно безопасный пост.
На часах было без двадцати пять. Рассветало. За окном чернота ночи начала разбавляться грязно-серыми тонами. Шторм утих, перейдя в назойливый моросящий дождь.
Она сидела за столом, пожирая кусок хлеба, который принесла с собой, и записывала новые наблюдения в блокнот. Ее рука дрожала.
*«Событие 4: Аномальные тактильные и обонятельные явления. Время: 03:55. Локация: Палата 220. Характер: Резкое падение температуры (до 5-7°C субъективно). Обнаружены следы на стене, напоминающие следы биологических жидкостей. Артефакт: пустой флакон от препарата «Аминазин» (?)».*
«Событие 5: Аномальные аудиальные явления. Время: 04:10. Локация: Палата 207 (дверь заколочена). Характер: Звук заточки металлического инструмента. Продолжительность: ок. 1 минуты».
Она откинулась на спинку стула. У нее начинала складываться гипотеза. Эти явления были не случайными всплесками энергии. Они были отголосками конкретных событий. Сцен. Кто-то плакал в палате 220. Кто-то умирал, прислонившись к стене. Кто-то точил инструмент в палате 207. Возможно, хирург перед операцией. Или паталогоанатом.
Больница не просто была населена призраками. Она была закольцована в петле времени, постоянно проигрывая самые травматичные моменты своего прошлого.
Пять утра. Пора на очередной обход. На этот раз она решила избегать второго этажа и проверить то самое хирургическое крыло. Оно, судя по плану, находилось в западной части здания, на первом этаже, и было отделено массивной металлической дверью.
Она прошла по знакомому уже маршруту, мимо кабинетов диагностики. Дверь в хирургическое крыло действительно была массивной, металлической, с небольшим зарешеченным окошком на уровне глаз. На ней висел огромный, почерневший от времени амбарный замок. Анна потянула за него – намертво. Она заглянула в окошко. За ним тянулся длинный, темный коридор. Ничего примечательного.
Она уже хотела уходить, как заметила кое-что странное. Замок, хоть и старый, был чистым. На нем почти не было пыли, в отличие от всего вокруг. И на ручке двери, если приглядеться, были свежие, чуть затертые потемнения – следы от пальцев. Кто-то пользовался этой дверью не так давно. Любомир Станиславович? Но зачем ему туда ходить?
Она сделала пометку в блокноте и двинулась дальше. Обход первого этажа ничего нового не принес. Усталость начинала брать свое. Глаза слипались, тело ныло от напряжения. Она вернулась на пост и с облегчением увидела, что за окном окончательно рассвело. Хмурый утренний свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла, разгонял ночные кошмары, делая их чуть менее реальными.
Ровно в семь утра в главном входе послышался скрип, и в холл вошел Любомир Станиславович. Он был одет в тот же темный костюм и выглядел так, будто не ложился спать, но при этом был свеж и бодр. В руках он держал небольшой термос.
– Доброе утро, Анна Викторовна, – произнес он своим гладким голосом. – Как первая ночь? Ничего… необычного?
Его маленькие глазки внимательно изучали ее лицо. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он знает. Он знает, что что-то было.
– Все было спокойно, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Если не считать перебоев с электричеством.
– А, да, старушка-проводка, – он махнул рукой. – Ничего не поделаешь. Вот, принес вам кофе. Свежий.
Он поставил термос на стол. Жест был подозрительно любезным.
– Спасибо, – кивнула Анна. – А скажите, Любомир Станиславович… хирургическое крыло… оно полностью заброшено?
Лицо администратора на мгновение стало каменным.
– Заброшено и опечатано. После пожара. Туда нет доступа.
– Но замок на двери… он кажется новым.
– Меняли в прошлом году. Мародеры пытались вломиться. Почему вы спрашиваете? – его взгляд стал тяжелым, испытующим.
– Так, просто… интересно, – пожала плечами Анна, делая вид, что просматривает журнал. – История у места богатая.
– Богатая, – согласился он, и в его голосе прозвучала странная нота. – Но не всякую историю стоит перечитывать. Некоторые страницы лучше навсегда оставить закрытыми. Ради вашего же благополучия, Анна Викторовна.
Это было уже прямое предупреждение. Анна промолчала, делая вид, что не поняла намека.
Любомир Станиславович расписался в журнале обходов, приняв дежурство.
– До вечера, – кивнул он на прощание и удалился тем же бесшумным шагом, каким и появился.
Как только дверь за ним закрылась, Анна схватила термос. Импульс был странным – выбросить его, не прикасаться к угощению от этого человека. Но голод и усталость пересилили. Она налила себе кружку кофе. Напиток был горячим, крепким и на удивление вкусным. Ничего подозрительного. Возможно, она просто параноик.
Выпив кофе и собрав вещи, она отправилась в свою комнату. Ей нужно было выспаться, чтобы вечером с новыми силами продолжить свое расследование. Но сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали образы: плюшевая собачка, пятна на стене, тень в холле. А в ушах стоял навязчивый скрежет точильного камня.
Она ворочалась несколько часов, пока наконец exhaustion не взяла верх, и она провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Ее разбудил стук. Нет, не стук. Стук был в ее снах. Наяву же доносился другой звук – настойчивый, монотонный. Дождь. Он снова усилился, барабаня по крыше и подоконнику. Анна посмотрела на часы. Было три часа дня. Она проспала почти шесть часов.
Встав с дивана, она почувствовала себя разбитой, но собранной. Приняла душ – ледяная вода взбодрила ее – и переоделась в чистую одежду. Потом достала свой блокнот и стала изучать записи, пытаясь найти связь между событиями.
«Аминазин». Детский плач. Родильное отделение. Следы на стене. Все это как-то связано. Но как?
Она вспомнила, что в архиве, среди груд бумаг, она видела отдельную папку с надписью «Журналы назначений лекарственных средств». Может, там есть какая-то информация?
Решимость вернуться в архив крепла. Теперь, зная, что ее ожидает, она чувствовала себя немного увереннее. Или это была иллюзия, порожденная дневным светом?
К пяти часам вечера стемнело так, что казалось, ночь не уходила. Дождь лил как из ведра, ветер снова завывал, раскачивая ветки деревьев за окном и заставляя скрипеть старую кровлю. Анна поужинала тем, что осталось из припасов, и ровно в семь вернулась на свой пост.
Любомир Станиславович был немногословен. Он сдал дежурство, бросив на нее тот же испытующий взгляд, и ушел. Анна снова осталась одна с гулкой, дышащей больницей.
Первые два часа прошли относительно спокойно. Она совершила плановый обход, стараясь избегать второго этажа. Все было тихо. Слишком тихо. Как будто здание затаилось, выжидая.
К десяти вечера она не выдержала. Тяга к архиву, к разгадке, стала сильнее страха. Взяв фонарик и блокнот, она отправилась на третий этаж.
Лестница казалась еще более крутой и длинной, чем ночью. Каждый ее шаг гулко отдавался в тишине. На третьем этаже было темнее, чем внизу. Воздух был суше, пыльнее. Дверь в архив она оставила приоткрытой в прошлый раз. Теперь она вошла внутрь без колебаний.
Она направилась прямо к стеллажу с журналами назначений. Папки были отсортированы по годам. Ее интересовал последний период работы больницы – конец восьмидесятых, начало девяностых. Она нашла нужные тома и принялась за изучение.
Журналы были огромными, в толстых кожаных переплетах. В них вносились данные о назначении лекарств по палатам. Она листала страницы, покрытые ровным врачебным почерком. Большинство записей были рутинными: анальгин, кофеин, витамины.
И вот она нашла то, что искала. Палата 220. Запись датирована 12 марта 1991 года.
*«Палата 220. Ребенок: Николаева Лида, 5 лет. Диагноз: Острый лейкоз. Назначено: Аминазин 2,5% – 1 мл в/м на ночь. Циклофосфан – по схеме».*
Аминазин. Сильнодействующий нейролептик. Ребенку? При лейкозе? Это было странно. Аминазин применялся при психозах, не при онкологии. Зачем его кололи умирающей от рака девочке?
Анна продолжила листать. Назначения Лиде Николаевой повторялись изо дня в день. Аминазин, циклофосфан, обезболивающие. Состояние ребенка, судя по кратким пометкам, steadily ухудшалось.
И вот последняя запись от 2 апреля 1991 года.
«Палата 220. Николаева Лида. Состояние крайне тяжелое. Температура 39,5. Сознание спутанное. Назначено: Аминазин – 1 мл, морфий – 1% 0,5 мл. Для купирования возбуждения».
И ниже, уже другим почерком, мелким и неразборчивым: «В 23:40 констатирована смерть. Тело передано в патологоанатомическое отделение».
Анна закрыла журнал. Сердце сжалось от жалости. Бедная девочка. Умирать в пять лет, в этом мрачном месте, под капельницами с химией и сильнодействующими психотропами. Ее плач, ее тоска… это было объяснимо. Ее душа, застрявшая здесь, не могла найти покой.
Но почему аминазин? Чтобы она не кричала от боли? Чтобы была спокойнее? Это казалось жестоким.
Анна решила поискать другие дела, связанные с палатой 220 или с хирургическим крылом. Она вернулась к стеллажам с историями болезней и стала выискивать папки за 1991 год. И вот она нашла нечто интересное. Не историю болезни, а тонкую картонную папку с грифом «Служебное расследование. Инцидент от 15.04.1991».
Она с замиранием сердца открыла ее.
Внутри лежало несколько машинописных листов. Это был акт о пожаре в хирургическом крыле, произошедшем через две недели после смерти Лиды Николаевой.
«…возгорание произошло в ночное время в операционной №3… предположительная причина – короткое замыкание электропроводки… при проведении срочной операции… погибли хирург Захаренко В.П., операционная сестра Кравцова И.И., анестезиолог Поляков С.Д., а также пациент…»
Имя пациента было тщательно замазано черными чернилами. Нельзя было разобрать ни одной буквы.
Далее шло описание последствий пожара. Выгорела одна операционная, задымлению подверглось все хирургическое крыло. Но самое интересное было в приложении – отчете пожарной службы. Там черным по белому было написано: «…версия с коротким замыканием маловероятна, так как рубильник на этаже был отключен… источник возгорания локализован в центре операционной… на полу обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости…»
Иными словами, пожар был поджогом.
Анна лихорадочно перелистывала страницы. Было ли возбуждено уголовное дело? Кто был тем пациентом? Почему его имя скрыто?
Она нашла еще один документ – распоряжение главного врача от 20.04.1991. «В связи с аварией хирургическое крыло закрыть на реконструкцию. Больницу подготовить к плановой реорганизации».
И все. На этом документация заканчивалась. Больница была закрыта через полгода, в конце 1991 года, официально – «в связи с оптимизацией сети медицинских учреждений».
Анна отложила папку. В голове у нее складывалась мозаика, но картина получалась пугающей. Смерть девочки. Поджог в хирургии через две недели. Погибшие врачи. Анонимный пациент. И полное замалчивание происшествия.
Она снова посмотрела на запертый металлический шкафчик. Что в нем? Более детальные отчеты? Имя пациента?
Она подошла к нему и потрясла. Шкафчик был тяжелым и не поддавался. Замок был качественным. Она огляделась в поисках чего-то, что могло бы помочь его вскрыть. В углу архива валялась груда старого металлолома – сломанные лампы, части от стеллажей. Среди всего этого хлама она заметила ломик. Ржавый, но крепкий.
Взяв его в руки, она подошла к шкафчику. Совесть медика и законопослушного гражданина на секунду возмутилась – она собиралась совершить взлом. Но любопытство и жажда правды были сильнее. Она вставила конец ломика в щель между дверцей и корпусом и налегла всем весом.
Металл скрипнул, но не поддавался. Она налегла сильнее, стиснув зубы. Раздался громкий, сухой треск. Замок сломался, и дверца шкафчика со скрежетом отворилась.
Внутри лежало всего несколько папок. Анна достала первую. На обложке не было никаких надписей. Она открыла ее.
Это были не официальные документы. Это были личные записи. Дневники. Врачебные наблюдения, выходящие за рамки стандартных историй болезней. Они были написаны от руки, тем же каллиграфическим почерком, что и записка в блокноте.
Первая папка была посвящена отделению, в котором находилась палата 220. На обложке было написано: «Отделение паллиативной помощи для детей. Наблюдения доктора В. Г. Савельева».
Анна начала читать. Доктор Савельев, судя по всему, был главным врачом отделения. Его записи были подробными, полными сострадания к детям, но в них сквозила и какая-то странная, почти мистическая одержимость.
«…болезнь – это не просто физический недуг. Это темная энергия, пожирающая свет души. Наши методы бессильны. Но что, если сама смерть может стать очищением? Что, если мы можем помочь душе освободиться от страданий не только тела, но и духа?»
Анна нахмурилась. Что он имел в виду?
Она перелистнула страницу. Записи становились все более странными.
«…эксперимент с фенотиазиновыми производными (аминазин) показывает неожиданные результаты. В высоких дозах, на грани летальности, препарат не просто успокаивает. Он… приоткрывает завесу. Пациенты в состоянии агонии начинают видеть… иное. Они говорят о туннелях, о свете… а некоторые – о Тени, которая ждет их здесь, в стенах больницы. Они боятся ее. Они называют ее Пожирательницей душ».
Анна почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Доктор Савельев не просто лечил детей. Он ставил на них эксперименты, используя сильнодействующие препараты, чтобы… что? Увидеть потусторонний мир? Он был сумасшедшим?
Она нашла запись, посвященную Лиде Николаевой.
«…объект Л.Н. проявляет повышенную чувствительность. Вчера, после введения аминазина, она более часа говорила с кем-то невидимым. Называла его «сестренкой». Говорила, что та плачет и зовет ее. Сестренка Лиды умерла в этом же отделении два года назад от той же болезни. Возможно, мы наблюдаем не галлюцинацию, а реальный контакт. Субъект Л.Н. является идеальным проводником. Ее собственная близкая кончина делает ее восприимчивой. Мы должны продолжить наблюдения. Возможно, ее уход предоставит нам уникальные данные».
Анна с отвращением отшвырнула папку. Этот человек, этот доктор, сознательно доводил умирающего ребенка до состояния, в котором она видела призраков, ради своих безумных исследований. Он видел в ней не пациента, а «объект», «проводника».
Она взяла следующую папку. Она была тоньше и называлась «Хирургический инцидент. Отчет доктора Савельева».
Анна открыла ее. Это был не официальный отчет, а личное объяснение доктора.
«…пациент К. был доставлен в отделение с черепно-мозговой травмой после падения с высоты. Прогноз – неблагоприятный, смерть мозга. Родных не обнаружено. Я видел в этом возможность. Если душа покидает тело не в результате долгой болезни, а мгновенно, в момент физического пика (пациент был молод и до травмы здоров), сможем ли мы зафиксировать момент перехода? Сможем ли мы… поймать саму душу?
Операция была назначена формально – трепанация черепа для декомпрессии. На самом деле, цель была иной. С помощью определенных химических агентов и воздействия на определенные зоны мозга в момент клинической смерти…
Но что-то пошло не так. В момент остановки сердца пациента в операционной появилась Она. Тень. Та самая, о которой говорили дети. Она была не просто видением. Она была материальна. Холод исходил от нее, и свет гасился. Она двинулась к столу… к пациенту К. Я попытался вмешаться… был порыв пламени. Откуда? Не знаю. Возможно, от кислородного оборудования, возможно… от Нее. Все смешалось. Я помню крики, дым, жар… и этот всепоглощающий холод в центре огня».
Анна сидела, онемев. Доктор Савельев не просто был сумасшедшим ученым. Он был одержим. Он пытался поймать душу умирающего человека на операционном столе. И в процессе высвободил нечто. Нечто, что он называл Тенью, Пожирательницей душ. И это нечто стало причиной пожара.
Имя пациента К. было тем самым замазанным именем в официальном отчете.
Она положила папки обратно в шкафчик и закрыла его. Ей нужно было время, чтобы осмыслить прочитанное. Безумие доктора Савельева объясняло многое. И детский плач Лиды, и тень в холле, и общий ужас, витавший в больнице. Он не просто мучил детей своими экспериментами. Он открыл дверь в нечто ужасное, что теперь бродило по коридорам, питаясь страданием и смертью.
Анна вышла из архива и медленно пошла вниз. Ее голова была тяжелой от мыслей. Она почти дошла до своего поста, когда снова услышала это.
Плач.
Тот же самый, детский, жалобный. Но на этот раз он доносился не со второго этажа. Он звучал прямо здесь, в главном холле. Он исходил из-за стойки администратора.
Анна замерла. Она боялась пошевелиться. Она боялась посмотреть.
Плач продолжался. Он был тихим, но отчетливым. В нем слышалась не просто тоска, а мольба.
И тогда она увидела его. Не тень, не размытый силуэт. А девочку. Маленькую, лет пяти, в белом больничном халатике. Она сидела на полу за стойкой, обхватив колени руками, и ее худенькие плечики вздрагивали от рыданий. Ее волосы были светлыми, жидкими, как и у многих детей после химиотерапии.
Это была Лида.
Анна не дышала. Она видела ее так же ясно, как видела стол или стул. Это не было игрой света. Это был призрак. Настоящий, осязаемый призрак.
Девочка подняла голову. Ее лицо было бледным, исхудавшим, но живым. Глаза, полые от слез, смотрели прямо на Анну.
– Сестренка… – прошептала она, и ее голосок прозвучал как легкий ветерок. – Помоги мне. Я не могу найти маму. Она здесь, я чувствую. Но Тень не пускает.
Анна попыталась что-то сказать, но горло было сжато спазмом.
– Какая тень? – наконец выдавила она.
– Та, что всегда здесь, – девочка указала пальчиком в темноту за спиной Анны. – Она смотрит на нас. Она голодная.
Анна медленно, очень медленно обернулась.
В дальнем конце холла, у подножия лестницы, стояла Она.
Это была не просто тень. Это была концентрация тьмы. Фигура без четких контуров, высокая, почти до потолка. От нее исходил тот самый леденящий холод, который Анна чувствовала в палате 220. И запах – запах гари, лекарств и чего-то древнего, мертвого. Внутри этой тени, в том месте, где должно было быть лицо, мерцали два тусклых, красноватых огонька, похожих на глаза паука.
Тень не двигалась. Она просто стояла и наблюдала. Анна почувствовала, как ее разум затуманивается от ужаса. Это была не просто энергия, не просто эхо. Это была сущность. Злая, разумная и очень, очень древняя. Та самая, которую вызвал своим безумием доктор Савельев.
– Видишь? – тихо сказала Лида. – Она пришла.
Анна рванулась вперед, к девочке, инстинктивно желая защитить ее. Но ее руки прошли сквозь маленькое плечо. Она не ощутила ничего, кроме леденящего холода.
Лида посмотрела на нее с печалью.
– Я не могу уйти, пока Она здесь. Никто из нас не может. Она держит нас.
