Северный маршрут

И в каком-то смысле так и было. Это была операция. Особая операция. Та, которой не учат в академии. Та, о которой не пишут в уставах.

Операция по сохранению того, что важно.

Капрал Миллер обернулся от своего радара.

– Полковник, – сказал он, – а что, если кто-то из начальства зайдёт? Увидит карту, спросит, что это?

– Скажете правду, капрал, – ответил Колдуэлл. – Это маршрут необычного объекта, который мы отслеживаем по распоряжению дежурного офицера.

– А если спросят, зачем это нужно?

– Скажете: для поддержания связи с населением. Рождественская инициатива.

Миллер ухмыльнулся.

– Рождественская инициатива. Мне нравится, сэр.

Где-то в углу тихо засмеялись. Смех был добрым, тёплым.

Колдуэлл понимал: его люди не думают, что он делает что-то странное. Они понимают. Они чувствуют то же самое. Что сегодня – особенная ночь. Что сегодня можно отступить от обычного порядка. Что сегодня можно сделать что-то доброе.

Потому что иногда доброе – это и есть правильное.

Телефон зазвонил.

Колдуэлл поднял трубку, уже улыбаясь.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

– Здравствуйте, – голос был мальчишеским, серьёзным. Подросток, наверное. Лет тринадцать-четырнадцать. – Я звоню насчёт младшего брата. Ему шесть. Он очень волнуется. Мама сказала мне позвонить и узнать… про Санту.

Колдуэлл услышал в этом голосе что-то знакомое. Желание защитить младшего. Желание сделать так, чтобы он не волновался.

– Понимаю, – сказал Колдуэлл. – Как зовут твоего брата?

– Дэнни.

– Скажи Дэнни: Санта сейчас над Тихим океаном. Летит к Америке. Через три часа он будет в вашем штате. Пусть ложится спать и не волнуется. Всё будет хорошо.

– Спасибо, – сказал подросток. Потом, помолчав: – Это… это хорошо, что вы так делаете. Отвечаете. Это важно.

– Спасибо, – сказал Колдуэлл. – И ты хороший брат. Береги его.

– Постараюсь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Колдуэлл положил трубку и долго смотрел на неё.

Этот разговор был другим. Мальчик звонил не для себя. Он звонил для младшего брата. Он хотел, чтобы Дэнни не волновался. Чтобы спокойно заснул.

И в этом было что-то очень правильное.

Когда старшие заботятся о младших. Когда передают им то хорошее, что когда-то получили сами.

Колдуэлл встал и подошёл к карте. Он стоял перед ней и смотрел на красную линию, которая опоясывала земной шар.

Маршрут.

Путь, который кто-то проделывает каждое Рождество.

Не важно, кто именно.

Важно, что этот путь существует. Что кто-то идёт по нему. Что кто-то несёт добро от дома к дому, от ребёнка к ребёнку.

И может быть, каждый, кто делает что-то доброе в эту ночь – каждая мать, каждый отец, каждый старший брат, каждый солдат в штабе, отвечающий на детские звонки – все они часть этого пути.

Все они – Санта.

Колдуэлл вернулся к столу.

Телефон зазвонил снова.

И снова.

И снова.

Звонки не прекращались. Дети звонили со всех концов страны. Из больших городов и маленьких посёлков. Все они хотели знать одно: где Санта? Когда он прилетит?

И Колдуэлл отвечал. Каждому.

Его голос становился хриплым от разговоров, но он продолжал. Потому что каждый звонок был важен. Каждый ребёнок заслуживал ответа.

Где-то около двух ночи он понял, что слова приходят сами. Он смотрел на карту, видел красную линию маршрута и просто говорил. Естественно. Легко. Как будто всегда этим занимался.

– Санта над Калифорнией.

– Санта приближается к Техасу.

– Санта видел твой дом, он обязательно зайдёт.

Слова сливались в поток. Время текло. Часы тикали.

Сержант Томас стоял у карты и обновлял маршрут. Лейтенант Харрис помогал ему, сверяясь со временем. Капрал Миллер иногда оборачивался и улыбался, слушая разговоры.

Все они были частью чего-то большего.

Все они делали общее дело.

Телефон зазвонил снова.

Колдуэлл поднял трубку.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

– Здравствуйте, – голос был сонным. Совсем маленькая девочка. – Санта уже близко?

– Очень близко, – сказал Колдуэлл мягко. – Совсем скоро будет у тебя. Спи, малышка. Когда проснёшься – увидишь.

– Хорошо, – зевок. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и улыбнулся.

Ночь продолжалась.

Тёплая.

Живая.

Наполненная голосами.

Наполненная надеждой.

И где-то в темноте, за стенами штаба, над заснеженными городами и пустыми полями, летел тот, кого ждали миллионы детей.

Летел по своему маршруту.

По северному маршруту.

И Колдуэлл, сидя в комнате без окон, помогал ему лететь.

Словами.

Верой.

Заботой.

Глава 5. Голос ребёнка

Дети говорят не так, как взрослые.

Взрослые говорят словами. Много слов. Они объясняют, уточняют, добавляют детали. Они строят предложения, как строят дома – кирпич за кирпичом, слой за слоем, пока не получится что-то прочное и понятное.

Дети говорят по-другому.

Они говорят тем, что между словами. Паузами. Интонациями. Дыханием. Можно услышать всё, не слушая слов – просто слушая, как они звучат.

Колдуэлл понял это где-то около третьего звонка.

Нет, даже раньше. С самого первого. Когда тот первый ребёнок спросил про Санту, и в его голосе было столько надежды, что можно было её потрогать руками, как что-то материальное, тёплое, живое.

Сейчас, отвечая на очередной звонок, Колдуэлл слушал не слова. Он слушал голос. И голос говорил ему всё, что нужно было знать.

– Алло? – это была девочка. Совсем маленькая. Три года, может быть, четыре. Голос как звон колокольчика.

– Привет, – сказал Колдуэлл мягко. – Как тебя зовут?

– Лили.

– Лили. Красивое имя. Ты хотела что-то спросить?

Пауза. Дыхание. Потом:

– Санта придёт?

Два слова. Всего два. Но в них была целая вселенная. Вопрос не о том, где Санта сейчас. Не о том, когда прилетит. А о том – придёт ли вообще? Будет ли чудо? Или мир устроен так, что чудес не бывает?

– Обязательно придёт, – сказал Колдуэлл, и в его голосе не было ни тени сомнения. – Он уже в пути. Летит к тебе. Скоро будет.

– Правда?

– Правда, Лили. Обещаю.

Выдох. Облегчение. Радость.

– Спасибо.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и закрыл глаза на секунду.

Обещаю.

Он сказал это слово, не думая. Оно вырвалось само. И теперь он понял: это было важно. Не просто "да" или "конечно". А именно "обещаю".

Потому что обещание – это не информация. Это договор. Это что-то, на что можно опереться. Что-то, чему можно верить.

И Лили поверила.

Телефон зазвонил снова.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

– Здравствуйте, – мальчик. Постарше. Лет семь. – Я Бен. Мне нужно узнать точное время прибытия Санты в Нью-Йорк.

Колдуэлл улыбнулся. Точное время. Как будто речь шла о поезде или самолёте.

– Бен, сейчас посмотрю, – он взглянул на карту, на красную линию маршрута. Сержант Томас стоял рядом, карандаш в руке, готовый обновить данные. – Санта находится над Тихим океаном. До Нью-Йорка примерно… три часа пятнадцать минут. Но это приблизительно. Может быть чуть раньше, если ветер попутный.

– Понял. Запишу. Спасибо.

– Всегда пожалуйста, Бен.

Гудок.

Сержант Томас усмехнулся.

– Деловой парень.

– Да, – согласился Колдуэлл. – Хочет знать точно. Наверное, планирует не спать и встретить Санту.

– А встретит?

Колдуэлл посмотрел на него.

– Нет, не встретит. Заснёт раньше. Все засыпают.

Томас кивнул и вернулся к карте.

Колдуэлл пил остывший кофе и думал о детских голосах. Как они разные. Как каждый звучит по-своему.

Были робкие голоса – те, что боялись помешать, боялись задать глупый вопрос. Колдуэлл говорил с ними особенно мягко, терпеливо, пока робость не уходила и голос не становился увереннее.

Были весёлые голоса – те, что звенели от восторга, смеялись, выкрикивали слова. С ними Колдуэлл тоже смеялся, потому что их радость была заразительной, как солнечный свет.

Были серьёзные голоса – те, что задавали вопросы обдуманно, требовали подробностей, хотели понять, как всё работает. Колдуэлл отвечал им так же серьёзно, не упрощая, не говоря свысока.

Были сонные голоса – те, что звонили уже на грани сна, едва держались, но всё равно хотели знать. Колдуэлл говорил с ними совсем тихо, почти шёпотом, как говорят у постели спящего ребёнка.

И был один голос, который Колдуэлл запомнил особенно.

Телефон зазвонил около двух часов ночи.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

Тишина. Долгая. Колдуэлл уже подумал, что звонок оборвался.

Потом – голос. Едва слышный.

– Алло?

– Да, я слушаю, – сказал Колдуэлл. – Говори, не бойся.

– Это… это про Санту можно узнать?

– Конечно. Спрашивай.

Пауза. Дыхание – неровное, будто ребёнок плакал недавно.

– А если… а если ты был плохим? Санта тогда не прилетит?

Колдуэлл замер.

Вопрос прозвучал так тихо, так осторожно, будто ребёнок боялся самого ответа. И Колдуэлл сразу понял: это не абстрактный вопрос. Это – про него самого. Мальчик думает, что был плохим. Думает, что Санта не придёт. И боится услышать подтверждение.

– Как тебя зовут? – спросил Колдуэлл.

– Майкл.

Колдуэлл вздрогнул. Майкл. Как его собственного сына.

– Майкл, – сказал он медленно, подбирая слова очень осторожно, – послушай меня внимательно. Никто не бывает идеальным. Все иногда ошибаются. Даже взрослые. Даже я. Но Санта это знает. Он знает, что дети учатся. Что иногда они делают что-то не так, но это не значит, что они плохие. Понимаешь?

– Понимаю, – голос был неуверенным.

– Санта смотрит не на ошибки. Он смотрит на то, как ты стараешься. Стараешься ли ты быть лучше. И если стараешься – он обязательно прилетит.

Пауза. Долгая.

– А я стараюсь, – сказал Майкл тихо. – Правда стараюсь.

– Тогда всё хорошо, – сказал Колдуэлл, и почувствовал, как у него перехватило горло. – Санта прилетит. Обязательно. Ложись спать. Утром увидишь.

– Спасибо, – голос стал светлее. – Большое спасибо.

Гудок.

Колдуэлл положил трубку и долго сидел неподвижно.

Майкл.

Его собственный сын тоже Майкл. И тоже иногда думал, что он недостаточно хорош. Колдуэлл видел это в его глазах, когда мальчик приносил плохую оценку из школы. Или когда забывал сделать что-то по дому. Он видел, как сын корил себя, как пытался стать лучше, как старался.

И Колдуэлл никогда не говорил ему тех слов, которые только что сказал незнакомому ребёнку по телефону.

Он не говорил: я вижу, как ты стараешься.

Он не говорил: ошибаться – нормально.

Он не говорил: ты хороший, даже когда тебе кажется, что ты плохой.

Почему?

Почему легче сказать это незнакомому ребёнку, чем своему собственному сыну?

Колдуэлл не знал ответа.

Или знал, но не хотел признавать.

Может быть, потому что со своим сыном хотел быть строгим. Хотел вырастить его сильным, ответственным, готовым к жизни. И боялся, что если будет слишком мягким – сын вырастет слабым.

Но сейчас, в два часа ночи, в комнате без окон, Колдуэлл вдруг понял: строгость – это не то же самое, что забота. Можно быть строгим и при этом говорить ребёнку, что он хороший. Что он старается. Что его ценят.

Нужно это говорить.

Иначе ребёнок будет думать, как тот Майкл в телефоне: я плохой, Санта не прилетит.

Колдуэлл достал из кармана блокнот. Написал: "Поговорить с Майклом. Сказать, что горжусь им."

Потом убрал блокнот обратно.

Телефон зазвонил.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

– Здравствуйте! – голос был бодрым, полным энергии. – Это Эмма! Мне шесть! А Санта уже над Америкой?

Колдуэлл улыбнулся.

– Здравствуй, Эмма. Да, он уже над Америкой. Над западным побережьем. Летит на восток.

– Ух ты! А я могу ему помахать? Если выйду на улицу?

– Можешь попробовать, – сказал Колдуэлл. – Но он летит высоко. Очень высоко. Может не увидеть. Лучше оставь ему что-нибудь вкусное. Печенье, например. И молоко. Санта любит молоко.

– У нас есть печенье! Мама испекла! Я положу на стол!

– Отличная идея, Эмма.

– Спасибо! До свидания!

Гудок.

Колдуэлл отложил трубку и посмотрел на сержанта Томаса.

– Сержант, Санта уже над западным побережьем.

– Понял, сэр, – Томас обновил карту. – Движется на восток. Примерная скорость – три тысячи миль в час.

– Верно.

Лейтенант Харрис подошёл с чашкой свежего кофе.

– Полковник, я принёс вам кофе. Горячий.

– Спасибо, лейтенант.

Колдуэлл взял чашку. Кофе правда был горячим, обжигал губы. Но это было приятно. Это возвращало к реальности.

Он посмотрел на часы. Два тридцать.

Ночь перевалила за середину. Самое тёмное время. То, когда кажется, что утро никогда не наступит. Что ночь будет длиться вечно.

Но Колдуэлл знал: утро всегда наступает.

Всегда.

Нужно просто дождаться.

Телефон зазвонил снова.

– Континентальное командование противовоздушной обороны, полковник Колдуэлл слушает.

– Здравствуйте, – голос был тихим. Не детским. Подростковым. Девочка лет четырнадцати. – Извините, наверное, я слишком взрослая для этого. Но моя младшая сестра не может заснуть. Она волнуется. Можно я спрошу за неё?

– Конечно, – сказал Колдуэлл. – Спрашивай.

– Она хочет знать… приходил ли Санта уже к другим детям. Видели ли вы это на радарах.

Колдуэлл задумался на секунду.

– Да, – сказал он. – Мы видели, как он останавливался. В Европе. В Азии. Везде, где живут дети. Он прилетает к каждому. Никого не пропускает.

– Хорошо. Я передам ей. Спасибо.

– Всегда пожалуйста. И ты хорошая сестра.

Пауза.

– Спасибо, – голос стал теплее. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Колдуэлл положил трубку.

Он думал о том, как это хорошо – когда старшие заботятся о младших. Когда звонят не для себя, а для тех, кто меньше, кто ещё верит, кто волнуется.

Это тоже часть чуда.

Не само чудо, а то, как его передают. Как берегут. Как защищают.

Капрал Миллер обернулся от радара.

– Полковник, я тут подумал. А если кто-то из детей спросит, как выглядит Санта на радаре? Что ответить?

Колдуэлл задумался.

– Скажешь: как яркая точка. Очень яркая. Потому что нос Рудольфа светится. Это создаёт сильный сигнал.

Миллер кивнул.

– Нос Рудольфа. Логично.

Техник Джонсон засмеялся.

– Если бы кто-то год назад сказал мне, что я буду отслеживать светящийся нос оленя на радаре, я бы решил, что он спятил.

– А сейчас? – спросил Колдуэлл.

Джонсон улыбнулся.

– Сейчас это кажется самой нормальной вещью на свете.

И правда, подумал Колдуэлл. Час назад это казалось странным. Абсурдным. Неправильным.

А сейчас – нормальным.

Потому что они делали это вместе. Потому что это было важно. Потому что где-то там, за стенами штаба, дети засыпали спокойно, зная, что Санта летит к ним.

И это стоило того.

Телефон продолжал звонить.

Голоса сменяли друг друга. Мальчики, девочки. Маленькие, большие. Робкие, смелые. Каждый со своим вопросом. Каждый со своей надеждой.

И Колдуэлл отвечал.

Снова и снова.

Потому что каждый голос был важен.

Каждый ребёнок заслуживал ответа.

И где-то там, в небе, по красной линии на карте, летел тот, о ком они спрашивали.

Летел через ночь.

Через океаны и континенты.

Через время.

Летел, потому что его ждали.

И Колдуэлл, держа телефонную трубку, помогал ему лететь.

Словом за словом.

Ответом за ответом.

Голосом, который говорил: всё будет хорошо.

Верь.

Глава 6. Пауза

Есть особые моменты в жизни.

Не большие. Не громкие. Не те, о которых потом рассказывают внукам или пишут в мемуарах.

Маленькие моменты.

Паузы между событиями.

Мгновения, когда время словно останавливается и ты можешь увидеть себя со стороны – кто ты, где ты, что делаешь.

Колдуэлл сидел за столом в комнате без окон, держал телефонную трубку в руке, и вдруг понял: сейчас один из таких моментов.

Телефон молчал.

Это было странно. Последние два часа он звонил почти непрерывно – едва Колдуэлл клал трубку, как раздавался новый звонок. Дети звонили один за другим, бесконечной чередой голосов, вопросов, надежд.

А сейчас – тишина.

Колдуэлл положил трубку на рычаг и откинулся на спинку стула. Посмотрел на часы. Два пятьдесят три. Почти три часа ночи. Самое глубокое, самое тёмное время.

Время, когда весь мир спит.

И дети тоже спят.

Наконец-то.

Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Плечи болели – он не замечал, как напрягался во время разговоров, как подавался вперёд, как сжимал трубку. Шея затекла. Горло саднило от долгого говорения.

Но это была хорошая боль. Боль от сделанной работы.

– Сэр? – тихо позвал сержант Томас.

Колдуэлл открыл глаза.

– Да, сержант?

– Вам не кажется, что… тихо?

– Кажется, – согласился Колдуэлл. – Дети засыпают. Уже поздно. Даже для самых упрямых.

Томас кивнул. Постоял немного, потом спросил:

– А вы думали, что будет так много звонков?

Колдуэлл покачал головой.

– Нет. Думал, будет пять, может, десять. А оказалось… сколько их было?

– Я считал, – вступил лейтенант Харрис. – Сорок семь. Сорок семь звонков за два с половиной часа.

– Сорок семь, – повторил Колдуэлл. – Сорок семь детей.

Он представил их всех сразу – Сьюзи, Томми, Энни, Бен, Лили, Майкла, Эмму, всех остальных, чьи имена смешались в памяти. Сорок семь голосов. Сорок семь маленьких надежд, которые он держал в руках, как что-то хрупкое, и осторожно передавал обратно, неповреждённые, целые.

– А знаете, что странно, сэр? – сказал капрал Миллер, не отрываясь от радара. – Я думал, это будет… не знаю, смешно. Или глупо. Но это было… правильно. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Колдуэлл.

И правда понимал. Сначала это казалось игрой. Импровизацией. Чем-то, что не следует воспринимать всерьёз.

А потом стало серьёзным. Само собой. Без решения. Просто в какой-то момент он понял: это не игра. Это настоящее. То, что я делаю сейчас – важно. Может быть, важнее многого другого.

Колдуэлл встал. Подошёл к карте на стене. Красная линия маршрута теперь почти завершала круг. Санта, по их расчётам, находился над восточным побережьем Америки. Последний рывок. Последние города. Последние дома.

Он провёл пальцем по линии. От Северного полюса через Европу, Азию, Тихий океан, Америку. Весь мир за одну ночь. Невозможное путешествие.

Но дети верили, что оно возможно.

И пока они верили – оно было возможным.

– Красивая карта получилась, – сказал сержант Томас, подойдя сзади. – Жалко будет снимать утром.

– А кто сказал, что мы будем снимать? – Колдуэлл посмотрел на него.

Томас моргнул.

– Но… сэр, это же…

– Это карта операции, сержант. Успешной операции. Её нужно сохранить. Для отчёта.

– Для отчёта, – повторил Томас с улыбкой. – Понял, сэр.

Колдуэлл вернулся к столу. Налил себе кофе из термоса. Кофе был тёплым, не горячим, но это не важно. Он пил медленно, маленькими глотками, и думал.

Думал о многом.

О детстве. О своём сыне. О том первом ребёнке, который позвонил несколько часов назад и запустил всё это.

О том, что иногда жизнь даёт возможность сделать что-то простое и доброе. И не нужно много думать – нужно просто делать.

О том, что он сидит здесь, в военном штабе, окружённый техникой, созданной для войны, и использует её для сохранения детской веры.

О том, как это странно. И как это правильно.

Техник Джонсон зевнул, прикрыв рот рукой.

– Извините, сэр. Устал что-то.

– Нормально, Джонсон, – сказал Колдуэлл. – Ночь длинная. Хочешь, иди отдохни. Я позову, если что-то будет.

– Нет, сэр, я в порядке. Просто… необычная ночь. Я столько смен отработал, а такой – никогда не было.

– И не будет больше, – сказал лейтенант Харрис. – Это один раз. Один раз за всю жизнь.

Колдуэлл посмотрел на него.

– Почему ты думаешь, что один раз?

Харрис пожал плечами.

– Ну, это же случайность. Ошибка в газете. Завтра её исправят, и всё. Больше никто не будет звонить.

– Может быть, – сказал Колдуэлл. – А может, нет.

– Как это, сэр?

Колдуэлл помолчал, подбирая слова.

– Сегодня мы сделали что-то. Что-то, о чём узнают люди. Родители расскажут друзьям. Дети – одноклассникам. Кто-то напишет в газету. И, может быть, в следующем году – позвонят снова. Уже специально. Уже зная, что мы здесь и отвечаем.

– И что тогда? – спросил Томас.

– Тогда мы снова ответим, – просто сказал Колдуэлл. – Что ещё нам остаётся?

Томас медленно кивнул.

– Да. Наверное, вы правы, сэр.

Тишина легла на комнату. Не тяжёлая, не напряжённая. Спокойная. Тишина людей, которые сделали своё дело и теперь могут передохнуть.

Гул машин продолжался. Экраны мерцали. Часы тикали. Всё как обычно. Но что-то изменилось. В воздухе. В атмосфере. В том, как люди смотрели друг на друга.

Словно они прошли через что-то вместе. Не опасное, не страшное. Но важное. И теперь были немного ближе друг к другу, чем раньше.

Колдуэлл думал о своей жизни. О годах службы. О тысячах смен, проведённых в таких же комнатах, за такими же столами. О том, сколько раз он смотрел на экраны, ожидая увидеть что-то страшное.

И о том, что сегодня, впервые за долгое время, он смотрел на экраны и видел не угрозу. А путь. Маршрут. Линию, которая несёт не смерть, а радость.

Это было… освобождающим.

Словно груз, который он носил годами, стал легче. Не исчез. Но стал легче.

– Сэр, – сказал капрал Миллер, – можно вопрос?

– Конечно, капрал.

– А вы… вы верите в это? В Санту, я имею в виду.

Колдуэлл задумался. Долго. Потом сказал:

– Я верю в то, что когда человек делает добро – это имеет значение. Не важно, как это назвать. Санта, чудо, волшебство. Важно, что где-то сегодня ночью дети спят спокойно, потому что мы ответили на их звонки. Это реально. Это произошло. И в этом смысле – да, я верю.

Миллер кивнул, явно обдумывая слова.

– Понял, сэр. Спасибо.

Колдуэлл посмотрел на телефон. Тот по-прежнему молчал. Чёрный, обычный телефон, который сегодня стал чем-то большим. Мостом между мирами. Между взрослыми и детьми. Между страхом и надеждой.

Он подумал: а что, если бы первый ребёнок позвонил в другое время? В обычный день, не в Рождество? В другую смену, к другому офицеру?

Что было бы тогда?

Может быть, ему бы сказали: извините, вы ошиблись номером. И всё.

И ничего бы не случилось.

Никакого маршрута. Никаких сорока семи звонков. Никакой этой ночи, которая теперь останется в памяти навсегда.

Но ребёнок позвонил именно сегодня. Именно к нему, Генри Колдуэллу. И он ответил. Не так, как полагалось. А так, как подсказало сердце.

И это изменило всё.

Маленькое решение. Несколько слов. Пауза, в которую он мог выбрать – сказать правду или сохранить чудо.

И он выбрал чудо.

Колдуэлл встал и прошёлся по комнате. Ноги затекли от долгого сидения. Он размял плечи, покрутил головой. Усталость была, но не тяжёлая. Приятная усталость, как после хорошего дня.

Хотя день был не хороший. День был обычный. Рабочий день накануне Рождества.

А хорошей была ночь.

Эта ночь.

Он подошёл к двери и приоткрыл её. Выглянул в коридор. Пустой коридор с гудящими лампами. Где-то далеко звучали голоса – другие солдаты, другие смены. Жизнь продолжалась как обычно.

Но здесь, в их маленьком штабе, была другая жизнь. Параллельная. Та, где следят не только за угрозами, но и за чудесами.

Колдуэлл закрыл дверь и вернулся к столу.

Посмотрел на часы. Три часа десять минут.

Ещё почти три часа до конца смены.

Телефон молчал.

Дети спали.

Санта, по их расчётам, заканчивал свой маршрут. Последние города. Последние дома. Последние дети, которые ждали.

Колдуэлл взял ручку и лист бумаги. Начал писать. Не рапорт. Не служебную записку. Просто – записывал мысли. Чтобы не забыть. Чтобы потом, через годы, когда всё это станет воспоминанием, он мог вернуться и прочитать.

"24 декабря 1955 года. Дежурство в штабе CONAD. Необычная ночь. Дети звонили, спрашивали про Санта Клауса. Ошибка в газете – напечатали наш номер вместо номера магазина. Я ответил первому. Потом были другие. Много других. Сорок семь звонков. Сорок семь детей.