Дед Мороз из подземелья

Наталия Крас

Дед Мороз из подземелья

ГЛАВА 1. Чудовище и Ангел

Настоящее зимнее очарование в виде белого пушистого покрывала, совсем лёгкого морозца – ровно такого, чтобы только немного скрипел снежок под ногой, полное безветрие и бесконечно синее небо с красивыми молочными облаками, выдающими редкие игривые снежинки, – всё это радовало глаз и душу с утра. Но теперь уже был поздний вечер, и ушедший день безвозвратно сожрал всю красоту и безмятежность, разочаровав неожиданным потеплением и оттепелью.

Её замшевая обувь на низкой подошве тонула в серой хляби, оставшейся на дорогах большого города после утренних красот. Бесконечно длинные ноги, рельефно очерченные идеальными мышцами, точёная хрупкость, копна роскошных каштановых волос, стоит только их распустить по плечам и спине, и гордая посадка головы на стройной шее балерины – всё это сполна досталось её сестре, которая порхала сейчас атласом пуантов над полом театральной сцены и радовала толпу соотечественников и иностранных зрителей. А перед нами шлёпало по лужам одного из тёмных переулков усталое, хоть и стройное, существо в заляпанных джинсах, старательно пыхтящее над тщетностью выбора чистой дороги перед собой. Выбирать участки посуше ей приходилось, перегнувшись над большим удлинённым предметом, по очертаниям напоминающим гитару в мягком чехле. Она обнимала её двумя руками перед собой, как бывает, если предметом очень дорожат. Из кармана белой куртки раздался телефонный вызов.

– Ну что, Копейкина, где жизнь прожигаешь? – язвительно, но вместе с тем весело раздалось из смартфона, стоило добыть его из кармана.

– Сама ты… Копейкина, – прошипела обладательница белой куртки, продолжая прижимать гитару одной рукой к себе и одновременно тряся ногой, чтобы смахнуть с замшевого сапога слякоть, в которую только что угодила. Она окончательно остановилась возле какой-то грязной лужи.

– Я уже Алябьева! – гордо сообщил весёлый голос. – Ты не забыла мою шикарную свадьбу, Копейкина? – и, не дожидаясь ответа, новоиспечённая Алябьева надуто продолжила: – У меня третий акт закончился, а ты так и не пришла!

– Трагедия, – односложно подытожила Копейкина, окончательно отчаявшись убрать грязь с ноги, и вздохнула, злобно уставившись в темноту сырого переулка.

– Ты так и не ответила! – требовательно звенел голос из телефона. – Где ты там была, пока я тут с бывшим оттанцевала весь спектакль перед своим Алябьевым?! Ты бы видела, как он меня подбрасывал в поддержках! – раздался счастливый смех из телефона. – Как никогда! Даже ошибся один раз перед заходом на фуэте… Такой весь встревоженный и… – последовал театральный вздох и затем снова прозрачный смех. – Что ты молчишь?!

– Трагедия, – отозвалась Копейкина, глядя на свои замшевые угги.

– Что ты всё со своей трагедией?! – возмутилась балерина.

– Ну правда же, твоему Шушарову отплясывать теперь вместе с тобой перед Алябьевым – полная трагедия. Новую постановку я уже на генеральной видела – всё очень красиво! А остальное мне и видеть не надо, я и так всё знаю.

– Тоже мне, сестра! – продолжала отчитывать Алябьева. – Что ты там знаешь?

– Знаю, что ты сохнешь по своему Шушарову до сих пор, а он – по тебе! Но для полного счастья тебе потребовалось, чтобы ещё и Алябьев на это всё смотрел и ревновал, – внесла ясность Копейкина.

– Но лучше ведь быть женой постановщика, чем танцовщика… хоть и первого, – безжалостно рассуждала балерина. – А Шушаров и так от меня никуда не денется. С кем ещё меня Алябьев поставит в пару, как не с ним? Пусть хоть обревнуется! А мне надо же было женить Алябьева на себе, пока он освободился от бывшей! – она понизила голос: – Ой, что-то я тут разоралась… У нас тут, знаешь, есть кому Алябьеву всё передать и…

– Трагедия, – вздохнула Копейкина.

– Что ты всё?.. – нетерпеливо вскрикнула балерина.

– А что, не трагедия?.. Ради красивой фамилии ты готова на горло себе наступить, лишь бы стать Алябьевой, а не Шушаровой.

Балерина хмыкнула:

– Ну сама послушай: Полина Шушарова, и это после Копейкиной – было бы на что менять! – с отвращением произнесла она, а потом полным достоинства голосом добавила: – Или Полина Алябьева! А?! Где лучше звучит?

– Лучше там, где тебя любят, Поль, – вздохнула Копейкина.

– Глупости! Меня все любят! – отчеканила звенящим голосом Полина в прошлом Копейкина. – А на горло я себе не наступала! – она явно пыталась что-то доказать сестре. – Это я на Шушарова во втором акте пуантом наступила. Ты бы видела! Он так смотрел снизу!.. Ахахаха… как когда-то… Это такие воспоминания! Его умоляющий взгляд снизу, и я сверху…

– Не продолжай, – скривилась Копейкина.

– Ладно, – смирилась Полина, – но всё-таки, где ты была? Ради чего ты пропустила мою премьеру с Шушаровым? Мы были неподражаемы!.. А Алябьев так смотрел из зала!.. А у тебя было лучшее место рядом с ним, между прочим!.. Ты бы сама услышала, как вздыхает мой Алябьев…

– Да, это трагедия, конечно, – съязвила Копейкина, – не услышать вздохи Алябьева.

– Хм!.. Дай угадаю… Сидела любовалась на своего капитана Майорова допоздна? Когда уже ему дадут майора? Ха-ха… Пока ещё у него неплохие перспективы! Выходи за него, Геля! Будешь – Майорова. Всех своих лейтенантов – забудь! Им до тебя ещё расти и расти, чтобы жениться.

– Полина, замолчи!..

– Да, ладно, Копейкина!.. Не надоела тебе эта дурацкая фамилия? Папаша Копейкин давно сбежал и забыл, как нам это наследство оставил. А мама, кстати, даже не стала свою менять. Лучше бы и нас не записывала мелочёвкой какой-то… Так когда свадьба?

– Ты обалдела? – выпучила глаза в темноту Геля Копейкина. – Какая свадьба?!

– С майором Майоровым! – покатилась со смеху Полина. – Раньше даже не думай его баловать! Пусть сначала звание получит!

– Полина!..

– А что?..

– Ну то!.. Он почти женат вообще-то… на старшем лейтенанте Похлёбкиной…

– Ахахаха… на Похлёбкиной… – зашлась Полина. – Ей, конечно, тоже хочется фамилию исправить.

– И вообще, он мне не нравится! С чего ты взяла?! – раскраснелась Копейкина.

– Ой, да ладно! Знаем мы!.. – снисходительно фыркнула сестра.

– Что вы там знаете?! – возмущённо воскликнула Геля и, забыв обнимать гитару, отставила её от себя, придерживая за гриф. Гитара слегка загудела от лёгкого тычка в асфальт, и Копейкина, опомнившись, снова прижала её к себе. – Слушай ты, Алябьева с Шушаровой! Хватит там маму настраивать! Она мне и так все уши прожужжала с этим Майоровым! Не хочу я с ним!.. И вообще, у него живот!.. Почти… Вот!.. А сегодня я не его ждала!.. Но его, конечно, но только, чтобы он ушёл! А мне из вещдоков надо было электрогитару на пару дней стащить, пока её в другой статус не перевели. У нас тут один из подозреваемых вдруг свидетелем стал… Гитару должны вывести из списка вещдоков и вернуть законному владельцу. А я ещё не попробовала, как электрическая звучит!.. Не знаю – покупать или нет, дорого же! Я же не могу бренчать в отделении…

– Ахахаха… Так это я тебя застукала? Домой вещдоки таскаешь? Преступница! Ахахаха… Но ты не дома… я слышу какие-то звуки!.. Ты на улице? – требовательно взывала Полина.

Геля немного повернула голову, осматриваясь:

– Вообще-то… я в какой-то грязной подворотне… И лучше бы поскорее убраться отсюда, просто не хотела чужую гитару по улицам домой тащить, решила обойти переулками… – она опасливо обернулась. Позади действительно раздавались тихие зловещие звуки, как будто тяжёлый металл скрежетал или тёрся о другой металл. Но видно было только поблёскивающую всплесками дальних фонарей лужу. Скорее даже слякотное болотце, образовавшееся из недавнего снега.

– Ладно, – миролюбиво отозвалась Полина из телефона, – продолжай созерцать свою подворотню, но завтра, чтобы была у нас! Новый год – ты не забыла? У нас будет шикарно! И Шушаров придёт, он мне уже преподнёс ёлочное украшение в виде пуантов, посмотрим, что завтра подарит. Ещё там из наших кое-кто будет… Ну и послушаешь, как Алябьев вздыхает! А можешь прямо сегодня к нам… – продолжала щебетать сестра, частично заглушая тревожный скрежет.

– Да, трагедия… – на автомате проговорила Копейкина, всё тщательнее всматриваясь в серую слякоть.

– Не трагедия! А найдём и тебе кого-нибудь кроме Майорова! Должен же быть выбор! Какого-нибудь красавца из театралов… с длинными ногами и волосами… Шушаров тебе подошёл бы, но я его не отдам, мне самой пока нужен!.. Геля, ты где? Ты хочешь красавца с длинными волосами? – беззаботно вопрошала балерина.

– Мне стриженные парни нравятся, – оторопело произнесла Геля, беспомощно озираясь посреди тёмного переулка.

– Ахахаха… Я же говорю, у тебя к Майорову слабость… – смеялась сестра, – всё-всё! Я тебе уже пожелала к Новому году длинноволосого! Не отвертишься!.. Брось свою слабость!.. Ахахаха…

– На меня правда, что-то слабость накинулась… какая-то… – странно прошептала Копейкина.

– Геля, что ты там делаешь?.. – встревожилась наконец жена Алябьева. – Что с тобой?!

Вместо ответа на этот вопрос раздался душераздирающий вопль Копейкиной, и она впилась за неимением другого спасения в гриф чужой электрогитары сквозь тканевый чехол. Из лужи показались горящие глаза и уставились они прямо на неё, а над ними расплескались и частично слепились скученным грязным безобразием волосы, которые тоже, как и глаза, как бы светились странным желтоватым светом. Одновременно с этим часть мути вместе с комьями слякотного снега из лужи куда-то слилась, и стало очевидным, что голова, увенчанная слипшимися космами, торчит из люка, тускло подсвечиваясь оттуда же.

– Гелечка, не молчи! Что там?! – вскричала Полина.

– Чудовище… – еле вымолвила Копейкина.

– Беги оттуда!!! – завопил телефон.

Но Геля вместо бега включила другой инстинктивный позыв и с размаху саданула электрогитарой по грязной голове непонятного существа, выронив одновременно с этим свой телефон. Однако, Копейкина не была прославленной гольфисткой или хоккеисткой, обладающей поставленным ударом, а ещё изрядно переволновалась, и прежде чем увесистый музыкальный инструмент угодил в существо, он саданул по дну лужи и только потом окончил траекторию у лица чудовища. Чудовище в свою очередь проявило неплохую реакцию и частично увернулось от удара, подставив другую часть головы, но от изрядной порции грязной воды ему увернуться не удалось.

– Ду… ра!.. – закашлялось существо мужским голосом и отчаянно попыталось выжить, а не захлебнуться.

Телефон же дуры Копейкиной захлебнулся в остатках той самой лужи, сначала вопя ещё голосом её сестры «Беги!!» и «Копейкина!!!», а потом умолк окончательно. Сама Геля в напряжённом ожидании разглядывала голову в люке. Как только голова откашлялась, оттуда показалась рука и резанула ей в лицо светом фонаря:

– Симпатичная… – раздалось из люка после пары секунд изучения скукоженного от света лица. – А чё такая дура, Копейкина? – вслед за этим, не дожидаясь ответа, ловко показалось тело молодого человеческого существа мужского пола. Его глаза и слипшиеся от грязной воды волосы больше не светились, поскольку фонарь теперь был направлен в Копейкину, и засветилась она.

– Телефон… – беспомощно проскулила Геля.

– Да ладно, оживёт, – обнадёживающе заверил мокрый собеседник и, поковырявшись в луже, извлёк её телефон оттуда. Он подержал его над слякотью и немного потряс, сливая нечто безобразное из разъёмов смартфона обратно в лужу. Такое же серое безобразие капало с его волос на куртку. – Мой после воды всегда работает, сто раз ронял, – он протянул ей безжизненный мокрый аппарат и, достав свой, явно дорогой смартфон, продемонстрировал и его.

– У меня на такой денег нет, – Копейкина с выражением страдания на лице приняла свой телефон обмякшей рукой.

Собеседник философски пожал плечами, засовывая фонарь в какой-то бесконечный накладной карман куртки, а телефон в нагрудный, потом накрыл люк крышкой, привычно и быстро надвигая её точно на место. Его куртка, не по сезону тонкая и длинная, разъехалась, когда он поднялся, и из-под неё показался комбинезон, похожий на рабочий, только не такой бесформенный, как обычно бывает на людях рабочих профессий, а более качественный со множеством заполненных карманов. Только всё это на нём было изрядно потёртым и грязным. Он поёжился и скорее застегнул куртку на молнию, откидывая длинные мокрые волосы назад.

– Потерял там резиночку, – кивнул он на люк.

– Резиночку? – оторопело повторила Геля, переводя взгляд с необычной одежды и высоких ботинок на лицо, которое вдруг оказалось выше, чем её собственное, вместо того, чтобы болтаться под ногами. И ещё, если бы оно не было таким грязным и не обрамлялось слякотным беспорядком волос, то было бы вполне приятным, хоть и покрыто неравномерной щетиной.

Собеседник скривился и покачнулся на неверных ногах, схватившись за голову в месте ушиба. Копейкина ухватила его за вторую руку у локтя, удерживая от падения. Он выдавил какой-то невнятный сдержанный стон.

– Как тебя зовут-то? Копейкина… – с усилием выговорил он, утыкая в неё тяжёлый взгляд из-под нахмуренных довольно широких бровей.

– Ангел… ина… – запнулась она, коверкая имя.

– Хреновый из тебя ангел! – недовольным голосом выговорил он. – Чуть не вырубила совсем… и не утопила… – он потёр голову. – На меня и так пол-лужи вылилось, пока вылезал, – он поёжился, разглядывая её.

Ангелина сочувственно поморщилась, глядя на его мучения:

– Шишка, наверное… да? – она неуверенно вытянула руку к его голове. Он вроде бы не сопротивлялся, и она легонько пощупала место, пострадавшее от удара гитарой где-то между макушкой и затылком сбоку. – Холод надо приложить, – виновато сказала она.

– По-твоему, мне не достаточно холодно? – с претензией спросил он.

Она с сожалением оглядела его голову, облитую из лужи, что-то вспомнила и полезла в рюкзак, висевший до этого у неё за спиной. Она достала оттуда белую трикотажную шапочку, не отмеченную никакими женскими украшениями, и протянула ему:

– На!.. Надень, потеплее будет.

– Да ладно… – усмехнулся он, покачнувшись, – капюшон есть, – и скрылся под глубоким капюшоном куртки.

Поздний декабрьский вечер не обещал тепла и уюта, и Геля сама натянула свою белую шапку на голову. Недлинные волосы весело растопырились из-под края шапочки. Ставший почти невидимым собеседник внимательно оглядел её ещё раз из-под капюшона и в ответ на расширенные глаза пригласил жестом в темноту переулка.

– Провожай меня теперь! – насмешливо потребовал он. – А то не дойду, – и взял крепко за руку, опираясь на неё.

– А-а… может, надо в больницу, голову показать? – участливо предложила она.

– Это тебе надо! Голову показать… – огрызнулся он.

Она насупленно засопела, посмотрела в сторону отдалённого света с улицы, потом в ту темноту, куда они собирались двигаться, но никак свои сомнения не обозначила. Зато она вспомнила про гитару, потому что, как только они тронулись с места, та издала странный немузыкальный звук. Копейкина приподняла инструмент за верхушку, которая теперь жила какой-то отдельной жизнью от тела гитары и издала утробный вопль.

– Слушай, ты уже второй раз так вопишь, – недовольным голосом констатировал человек в капюшоне, но, поняв, что причина кроется на этот раз в чёрном чехле, спросил: – Что там у тебя?

Копейкина неверными руками открыла молнию и ещё раз не то вскрикнула, не то крякнула, после чего с ужасом на лице уставилась в капюшон. Парень как будто сомневался, сочувствовать ей или выговаривать очередную порцию колкостей. И, похоже, он не смог удержаться ни от того, ни от другого:

– Поменьше будешь размахивать!.. – злобно высказал он, после этого лицо в сумраке капюшона немного смягчилось. – Ну чего так убиваться-то?.. – он нехотя раздвинул мягкий чехол пошире. Увидев, что голова гитарного грифа практически отпала от самого грифа и держится почти на одних только струнах, он прокомментировал: – Ну, Китай – дешёвка… Даже обидно таким говном по башке получить…

– Это же «Фендер»… – потерянным голосом возразила она.

– Ну Фендер!.. И что? Всё равно дешёвка. Девять тыщ раньше стоила такая, сейчас – не знаю. Ты думала, они все модели в Америке делают?…

Она кивнула.

Он, усмехнувшись, помотал головой, но тут же скривился, взявшись рукой за ударенное место.

– Болит? – посочувствовала Копейкина.

– Лучше не шевелить сильно, – проскрипел он, – а то… как будто там сковорода… застряла…

– Прости, – сокрушённо попросила она и всхлипнула.

– Да ладно… не убила вроде… – успокоил он.

– Я… да… – покивала она, – я понимаю. Прости… но… мне нельзя было её ломать, мне вернуть надо… такую же… эту… – заплакала она.

Он вздохнул, глядя на неё, и нехотя спросил:

– Что, совсем денег нет?

Ангелина помотала головой:

– Есть… я бы нашла, но… Даже если девять тысяч, мне нужна эта…

– Да отремонтируешь!.. Дешевле даже обойдётся… – он недоуменно пожал плечами на её слёзы. – После праздников найдёшь. Есть специалисты, всё сделают за неделю… Может, даже незаметно будет, там укрепляют и склеивают. Если спецклеем фендеровским, то будет держаться ещё лучше, в этом же месте точно не сломается.

Но Копейкина разрыдалась окончательно:

– Мне второго на работу… дежурство… – сквозь слёзный поток вставила она, – я должна вернуть… я не могу ждать конца праздников…

– Блин… – он собрался ещё что-то сказать, глядя на её горе, но не говорил, а только открывал и закрывал рот. – Ладно, не реви! Я знаю, где такую взять, – наконец решился он.

– Такую же?.. – дрожащим голосом спросила она.

Он ещё раз отодвинул одну створку чехла, рассмотрев гитару, и, нахмурившись, застегнул гитарный кофр:

– Точно такую же, – мрачновато пообещал он, – фендеровский Китай, возможно, того же года выпуска. Новую всё равно нет смысла покупать, если у тебя чужая… Она будет отличаться.

Копейкина с надеждой уставилась на него мокрыми глазами, но больше не плакала:

– Я найду деньги, я заплачу… – начала она.

– Да ладно, это не важно, – отмахнулся он.

– А как тебя зовут? – с готовностью спросила Ангелина.

Парень с сомнением взглянул на неё из-под капюшона:

– Пусть будет Ваня, – нахмурился он, – пока…

– Пока? – удивилась она. – Ты не хочешь говорить настоящее имя?

– Слушай, тебе зачем?.. – мрачно глянул он. – Я готов откликаться на Васю.

– Ты сказал – Иван, – растерялась она.

– Ладно, Иван, – сразу согласился он и приступил к инструктированию: – Значит так, сейчас проводишь меня, – он показал в сторону продолжения переулка, – здесь недалеко. Запомнишь место и придёшь первого, раз тебе ко второму гитара нужна. Пораньше, часов… когда ты очнёшься после Нового года?

Копейкина пожала плечами:

– Когда нужно, я не пью…

– Тогда приходи в восемь… или в семь…

Она удивлённо подняла брови, но кивнула, соглашаясь на ранний визит первого января.

– Поедем в одно место, пока там никого нет… Будет тебе гитара. Китайское говно, как ты любишь…

– Ладно, спасибо… А-а… денег сколько нужно?

– Ничего не надо. Только телефон свой восстанови как-нибудь до этого времени. И чтобы программа была для вызова такси.

– А с твоего нельзя такси вызвать? – удивилась Ангелина. – Я бы заплатила в любом случае сама.

Он что-то напряжённо сообразил:

– Первого?.. – и ответил: – Не, с моего лучше пока не надо… Свой принесёшь.

Она испуганно кивнула.

Он нахмуренно вздохнул, оглядев её ещё раз, взял у неё гитару, но от помощи не отказался, а наоборот навалился ей на плечи второй рукой как раненый солдат. Копейкина удивлённо двинулась вдоль тёмного переулка. Было не совсем понятно: то ли он неуклюже обнял её, то ли пользуется как опорой.

ГЛАВА 2. Склад

По мере того, как они шмякали ногами по слякоти, света от фонарей с улицы и из окон домов переулка становилось всё меньше. И вообще, дома здесь не выглядели жилыми. В этом районе жизнь кипела больше по будням, распахивая двери конторским служащим и арендаторам недорогих офисов. А теперь уже все разошлись по домам в надежде встретить главный праздник года в более уютных местах. Кое-где пробивался дежурный неяркий свет сигнализации из окон первого этажа или застеклённых входных дверей. Из чего легко было догадаться, что при желании можно прибегнуть к крайней мере ради своего спасения, разбив пару таких стёкол, и надеяться на помощь полиции или охраны этих помещений. И Копейкина, шаря глазами по этим световым пятнам переулка, видимо, что-то такое и соображала, таща своего подбитого солдата с сомнительным именем и репутацией. Она с тоской посмотрела на гитару в его другой руке, явно сожалея, что лишилась оружия.

– А… ты где-то здесь живёшь? – робко спросила она.

– Нет, – односложно ответил он, – не здесь… ночую иногда…

– А куда мы идём? – ещё тише осведомилась она, но всё-таки старалась делать голос бодрым.

– Да тут… недалеко… – после этих слов он неожиданно приналёг на её плечо сильнее и повлёк в тупиковое ответвление переулка, где было совсем уж мрачно и тихо. С провисшего провода оторвалась крупная капля и упала Копейкиной на нос. Она вздрогнула и подняла голову. Небо в проходе между притихшими крышами зданий казалось зловеще-синим.

– Не дёргайся, – посоветовал попутчик, – почти пришли.

Он приостановился. Она тоже. Впереди их путь упирался в высокий забор. Справа от них мрачнел старый заброшенный дом с выбитыми стёклами и расписанными стенами. Слова, написанные там, хоть и были плохо различимы в темноте, но однозначно приличными не являлись. Подбитый ослабил напор, и Копейкина с облегчением высвободила плечи. Их взгляды встретились. Но его глаз почти и не было видно под капюшоном, поэтому можно было с уверенностью наблюдать только за отблеском в её расширенных глазах. А его выражение лица могло быть в этот момент как удивлённым, так и изучающе-мрачноватым. А, может, оно являло собой всё сразу.

– Так ты в заброшке ночуешь?.. – уточнила Копейкина. – Ты – бомж? – с каким-то сочувствием прозвучала она. Но всё же её голос предательски дрогнул, и невозмутимостью обезоружить не получилось.

– А ты можешь предложить что-то получше? – насмешливо прозвучало из капюшона.

Копейкина лишь неуверенно прочистила горло в ответ и потянула к себе гитару, нащупав надломленный конец грифа под чехлом. Но он не поддался, оставшись подмышкой у предполагаемого бомжа. Он выдержал паузу, как если бы был знаком с напутствием Станиславского об успехе таких театральных пауз у зрителя, и только потом ответил:

– Не бомж! Чё сразу бомж-то? – его возмущение тоже было ненатуральным и попахивало театральностью пополам с насмешкой.

Копейкина нервно хмыкнула:

– Ну разве что у тебя под этой заброшкой шикарное подземелье, – её язвительность тоже звучала не слишком убедительно.

– Под землёй много интересного, – уверенно ответил отрёкшийся от звания бомжа и шагнул к дому напротив заброшенного, по виду являющемуся складским помещением с глухими стенами без окон и единственными воротами, – можно и шикарным иногда назвать… это как посмотреть… – он остановился у широких ворот со следами ржавчины и всё теми же непристойными надписями и выжидательно направил свой капюшон, а значит и взгляд в Копейкину.

Она неуверенно прошлёпала по зимней слякоти к нему. К ночи стало кое-где подмораживать, и от этого слякоть чавкала ещё громче, ломаясь под ногой тонкой кожицей льда.

– Осторожно, тут к воротам горка подходит, – как только он это проговорил, вытягивая к ней руку, её замшевые сапоги на плоской подошве сделали несколько скользящих движений, безуспешно пытаясь зацепиться за обледеневшую поверхность небольшой горки, а Копейкина замахала руками, изображая мельницу, и закряхтела. Он выронил её гитару, но зато ухватил Копейкину двумя руками выше локтей. Она была спасена, но лишь на полсекунды, а затем они оба заперебирали ногами и рухнули в водянистую сырость растаявшего снега.

Он невольно ругнулся, зависнув капюшоном над её лицом, а Копейкина, не зная что ещё сказать, выдавила из себя:

– Трагедия…

– Да, мокро, – подтвердил он.

– И больно… – скривилась она, втягивая воздух сквозь зубы и подбирая к себе ногу.

– И голова опять… – пожаловался он.

– Ударился? – посочувствовала она, кривясь от собственных ощущений тоже.

– Нет, мне твоей китайской лопаты хватило, – заверил он, лёжа на ней половиной корпуса.

Они встали совместными усилиями – она, неуверенно прихрамывая, а он, придерживая её за локоть и талию. Но, переступив один раз, они снова чуть не повалились, в основном благодаря усилиям Копейкиной. Он стал наугад хватать её где придётся в попытках задержать в вертикальном положении, а она сначала постаралась убрать его объятия со своего зада, но в итоге лишь крепче ухватилась за его руку на себе. Через несколько хаотичных пошатываний и взмахов они наконец застыли, обретя хоть какое-то равновесие, и тяжело дыша друг на друга.