Язык сердец: Дорога домой

Язык сердец: Дорога домой

Пролог: Урок железа

Тишину родовой кузницы разрезал ровный, сонный треск углей. Жар стоял плотный, осязаемый, им можно было подавиться. Болеслав, князь рода, стоял неподвижно, будто один из опорных столбов, держащих высокий потолок. Его ладони, покрытые старыми блестящими шрамами, лежали на наковальне, впитывая остаточное тепло тысячь ударов.

Рядом, заливаясь потом и страхом, племянник, отрок лет пятнадцати, судорожно работал мехами. Раскалённый брусок железа в горне пылал ослепительным белым солнцем.

– Хватит, – голос Болеслава прозвучал негромко, но парень вздрогнул, будто от окрика. – Смотри.

Клещами он извлек железо и положил на наковальню. Оно вопило жаром, светом, дикой, неоформленной силой.

– Это – воля. Голая и бесполезная. Она жжёт того, кто к ней прикоснётся, и слепит того, кто посмотрит.

Он взял тяжёлый молот. Первый удар обрушился на металл с таким гулом, что у отрока заложило уши. Искры взметнулись фонтаном, как слёзы из глаз.

– Чтобы воля стала силой, её нужно сломить. Раскалить докрасна. До боли. До того момента, когда исчезнет память о прежней форме.

Удары сыпались методично, неумолимо. Каждый гулкий стон металла отзывался в костях. Болеслав говорил ровно, без злобы, констатируя закон мироздания:

– Страх – это тот самый огонь. Он не мучает, нет. Он подготавливает. Делает материал податливым. Только испытав жар страха, душа понимает, что сопротивление бесполезно.

Форма бруска менялась, подчиняясь ударам. Из бесформенного куска проступали контуры будущего клинка.

– Потом приходит долг, – продолжал Болеслав, не прекращая работы. Молот в его руках казался продолжением воли. – Холодная, твёрдая наковальня традиций. Устав предков. Закон рода. По ним бьют, чтобы придать форму. Каждый удар – это «должен», «обязан», «нельзя иначе». Без этого – ты так и останешься кляксой, шлаком. Бесполезным куском.

Он снова сунул заготовку в горн. Пламя лизало металл, и в его отблесках лицо Болеслава казалось высеченным из бронзы.

– Люди думают, что сила – в железе. Глупцы. Сила – в молоте и в огне. Сила – в праве бить и жечь. Род – это кузница. Я – её молот. Моя воля – её огонь. А вы все… – он обвёл взглядом тёмные своды кузницы, где в тенях, казалось, стояли призраки всех предков, – …вы – тот металл, что должен обрести форму. Ради прочности целого.

Он вынул клинок, уже почти узнаваемый, и опустил его в бочку с водой. Шипение было яростным, обречённым. Пар окутал его лицо туманной маской.

– Мягкость, жалость, «понимание»… – он выговорил последнее слово с лёгкой гримасой, будто пробуя на вкус незрелую ягоду. – Это вода на раскалённый металл. Резкий перепад. Он создаёт трещины, скрытые ото всех. Трещины, которые однажды разойдутся и сломают клинок в самый важный момент. Мягкость губит. Она разъедает сталь изнутри.

Он вынул готовый клинок. Вода с него стекала чёрными каплями. Он был прост, жесток и совершенен в своей утилитарности.

– Вот он. Сила. Ничего лишнего. Ни одной слабой точки. Он не будет «понимать» врага. Он будет его резать. Он не усомнится в приказе. Он будет его исполнять. Таким должен быть род. Таким будешь ты.

Болеслав протянул клинок, рукоятью вперёд, племяннику. Тот взял его дрожащими руками, чувствуя леденящую тяжесть.

– Запомни этот жар. Запомни звук ударов. Забудь всё остальное. Всё остальное – слабость. А слабость, – Болеслав наконец обернулся и посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни ненависти, ни гнева, только спокойная, вселенская уверенность, – …слабость должна быть выжжена дотла.

Где-то вдалеке, за толстыми стенами крепости, пел соловей. Но здесь, в кузнице, царил иной закон. Закон огня и железа. Закон, который Яромир однажды посмеет назвать ложью.

Глава 1: Шёпот изгнания

Тишина была самой громкой вещью в ту ночь. Не тишина покоя, а густая, давящая тишина затаившегося зверя. Яромир стоял у высокого окна своей кельи, вернее, клетки с видом на родовые владения. Ладони плотно прижаты к холодному камню подоконника.

И камень пел. Нет, не пел – стонал. Древний, пропитанный дождями и солнцем песчаник гудел под пальцами низкой, непрерывной нотой тоски. Он тосковал по чему-то давно утраченному: по легкой поступи травы, по корням деревьев, по тишине, не нарушаемой скрипом телег и лязгом доспехов. В этом гуле были сотни голосов: терпкая обида гранита фундамента, на котором всё стояло, усталое бормотание булыжников мостовой, холодный, неумолимый шёпот мраморных плит в тронном зале.

Это и был его дар. Его проклятие. Не яркие всполохи магии, а вот этот нескончаемый хор боли, в который был вплетён каждый камень, каждое бревно, каждый гвоздь родового гнезда. Крепость Болеслава не молчала. Она непрерывно кричала о насилии, с которым её воздвигли, о страхе, который она впитала, о долге, который сковал её, как железные обручи.

Яромир закрыл глаза, пытаясь отсечь хоть часть этого потока. Бесполезно. Он чувствовал, как по стенам, словно кровь по венам, струится гнев. Чистый, концентрированный, раскалённый гнев его дяди. Он не был направлен на кого-то конкретно сейчас – это было постоянное фоновое излучение воли Болеслава, его философия, вплавленная в саму суть места. Гнев на слабость, на несовершенство, на саму возможность иного выбора.

Рядом, едва различимым призвуком, вилась разочарование. Оно исходило от портретов предков в длинной галерее, от полированного стола в совете, даже от гербового щита над камином. Разочарование несоответствием. Яромир был живым воплощением этого несоответствия. Он был трещиной в идеальном булате рода. Он видел не силу клинка, а боль металла, сломленного, чтобы его выковать. Он слышал не приказ, а страх того, кто его отдаёт. Он был – ошибкой. Слабостью, которую нужно выжечь.

Он отдернул руки от камня, и на миг физический мир вернулся: прохладный ночной воздух, сквознячок, колышущий пламя свечи. Но внутренний гул не стихал. Он был теперь внутри черепа, ровная, суровая нота, зовущая к порядку, к подчинению, к исчезновению в общем строю.

Взгляд упал на небольшой холщовый мешок у ног. В нём – не богатства. Смена простой одежды, немного еды, огниво, нож. И книга, тонкий томик стихов забытого поэта, где слова были лёгкими и не означали приказов. Сокровище, которое здесь сочли бы мусором.

Он больше не мог. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным чужим гневом. Не мог прикасаться к миру и слышать лишь рассказы о страдании. Он выбирал изгнание. Но в тот миг, глядя на тёмный лес за стеной, он понял: это не бегство от. Это первый шаг к.

К чему? Он не знал. Знал только, что должен найти место, где камень под ногами будет молчать или петь тихую, простую песню. Место, где можно будет дышать, не фильтруя чужие эмоции.

Он потушил свечу, взял мешок. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который в гулком хоре крепости прозвучал тише падения пылинки.

Его не ждали у ворот. Кто станет ждать тень? Стражники, чьи доспехи звякали нотой скуки и желания спать, пропустили его с ленивым кивком. Наследник, выходящий ночью подышать? Пусть. Их не интересовали шёпоты в его голове.

И вот он за стеной. Первый вдох воздуха свободы обжёг лёгкие. Он был холодным, влажным, пахлым гниющими листьями и сырой землёй. И – почти тихим. Да, лес шумел, в нём была своя жизнь, но это не был навязчивый хор человеческих страстей. Это был… разговор. Глухой, незнакомый, но диалог.

Яромир сделал несколько шагов по тропе, и его нога наткнулась на что-то в темноте. Не корень, а что-то гладкое. Он наклонился, нащупал рукой. Камень. Речной валун, обточенный водой до идеальной овальной формы. Он поднял его.

И замер.

Камень молчал.

Не просто не кричал от боли, как камни крепости. Он был… спокоен. В нём не было истории насилия, долга или гнева. В нём была память о воде, о долгом путешествии, о шлифовке, которая была не насилием, а естественным ходом вещей. Он был тяжёлым, твёрдым, настоящим. Но внутри – тихим.

Яромир сжал его в ладони. Шероховатая, но приятная поверхность. Тепло руки постепенно прогоняло ночной холод камня. Это была первая вещь за много лет, прикосновение к которой не приносило боли, а приносило… просто чувство. Осязаемости. Реальности, не отягощённой чужим страданием.

Он сунул камень в мешок, рядом с книгой. Это было всё, что он уносил из дома: томик тихих слов и тихий камень. Один – чтобы напоминать, что иные слова возможны. Другой – как залог того, что в мире ещё есть вещи, способные просто быть. Не служить, не подчиняться, не кричать. Быть.

Он оглянулся в последний раз. Крепость Болеслава, кузница его воли, чёрным зубом впивалась в бледное небо. От неё исходил невидимый, но ощутимый гул: звон железа, шипение огня, стон наковальни.

Яромир повернулся к ней спиной и шагнул в тёмное горло лесной тропы. Навстречу шёпоту иного мира, в котором он ещё не слышал ни единого слова, но уже надеялся услышать музыку, а не крик.

Глава 2: Дорога, которая не выбирает

Дорога не выбирала. Она принимала всех: беглецов, торговцев, разбойников – и вела их всех по одному и тому же уставшему руслу. Яромир шёл уже третий день.

Сначала была эйфория. Лес, казалось, дышал в унисон с ним. Шорох листвы был похож на одобрение, щебет птиц – на ободряющий смех. Он пытался отвечать, как учили в роду для формальных обращений к духам-покровителям: мысленно посылал ощущение благодарности, уважения. И лес будто отвечал теплой волной. «Вот видишь, – думал Яромир, шагая быстрее, – здесь всё иначе. Здесь диалог».

На второй день диалог стал громче. И сложнее. Теперь он слышал не просто «лес». Он слышал старую ель, тоскующую о сосне, срубленной дровосеками десять зим назад. Слышал ручей, ворчащий на упавшее и перегородившее ему путь бревно. Слышал тревожный шепот молодого осинника, чуявшего лису. Это был не единый хор, а тысяча разрозненных, настойчивых голосов, каждый со своей маленькой болью, нуждой, просьбой. Яромир инстинктивно пытался «ответить»: послать ели утешение, ручью – обещание когда-нибудь убрать бревно, осиннику – заверение в безопасности. Это было как пытаться перекликаться с каждым деревом в чаще одновременно. К вечеру у него гудело в висках, а в глазах стояла серая пелена усталости.

На третий день лес замолчал. Вернее, Яромир оглох. Его дар, перегруженный попытками откликнуться на всё и сразу, сжался, как перетрудившаяся мышца, и перестал слушаться. Теперь он шёл сквозь немую, почти враждебную тишину собственного истощения. Мир вокруг превратился в плоскую картинку: дерево, камень, тропа. Без смысла, без чувства, без голоса. Это было хуже, чем гул крепости. Та боль была чужая, но хоть какая-то связь с миром существовала. Это было полное, беспросветное одиночество. Он был глух и слеп в самом главном для себя смысле.

Ноги несли его сами, упрямо ставя одну перед другой. Мысли спутались, превратившись в обрывки: «Не могу… Надо… Где же тишина?.. Должен дойти…»

Именно тогда тропа вывела его к реке. Не к ручью, а к настоящей, широкой реке, могучее течение которой ревело, разбиваясь о валуны. Шум воды заполнил собой всё – и внешний мир, и внутреннюю пустоту. Это был чистый, физический звук, не отягощённый для Яромира никаким скрытым смыслом. Просто вода и камень.

Он рухнул на колени у самой кромки, судорожно зачерпнул ладонями воду, стал пить. Холод обжёг горло, прояснил мысли. Он сидел, сгорбившись, и смотрел, как вода несёт прошлогодние листья, ветки, пену. Уносит. Как она унесла бы его самого, сумей он отпустить.

Отчаянное желание – почувствовать хоть что-то, кроме этой глухой стены внутри, – заставило его сделать последнее, чего следовало бы избегать в таком состоянии. Он сжал веки и из последних сил попытался «коснуться» духа реки. Не для диалога. Просто чтобы понять, существует ли она, эта великая сила, или перед ним лишь слепая стихия.

И река ответила.

Это был не голос. Это был обвал. Лавина. В его сознание ворвался водоворот образов, чувств, не принадлежавших ему. Ледяной холод тающих горных вершин. Ярость падения с уступа. Нетерпеливая радость на перекатах. Усталое, матовое течение в глубоких омутах. И сквозь всё это – непрерывный, монотонный, всепоглощающий голод. Голод к движению, к преодолению, к поглощению всего на своём пути. Река не думала, не хотела в человеческом понимании. Она была этим движением, этим ненасытным стремлением вниз, к морю. Её «боль», если это можно было так назвать, была болью задержки, препятствия. Каждый камень на её дне был жерновом, перемалывающим её суть.

Яромир вскрикнул – тихо, хрипло – и отшатнулся, потеряв равновесие. Его отбросило от потока не физически, а внутренне. Его собственная, человеческая, уставшая психика не имела точек соприкосновения с этой первобытной, элементарной силой. Он предложил ей мысленный жест уважения, а она… она его даже не заметила. Как не замечает вода песчинку. Его попытка диалога разбилась о простую и страшную истину: чтобы договариваться, нужно говорить на одном языке. А его язык – язык человеческих эмоций, травм, надежд – был ничто для этого древнего, безличного существа.

Он лежал на мокром галечнике, давясь кашлем и ощущая, как мир плывёт у него перед глазами. В ушах снова стоял гул – теперь от рева воды и собственной паники. Он провалился. Впервые за долгие годы его дар, его главное чувство, подвело его не от избытка боли, а от чужеродности. Он был слишком мал, слишком слаб, слишком человечен для этого мира.

Рука судорожно нащупала холщовый мешок, вцепилась в него. Он прижал свёрток к груди, и сквозь ткань почувствовал твёрдый, круглый объём. Камень.

С дрожащими пальцами он развязал завязки, достал его. Тот самый, тихий камень с лесной тропы. Он лежал на ладони, тяжёлый, гладкий, реальный. Яромир сжал его изо всех сил, чувствуя, как шероховатая поверхность впивается в кожу.

И случилось необъяснимое. Хаос в голове стал утихать. Бешеный рёв реки, её чужой, всепоглощающий голод, начали отступать, словно наталкиваясь на невидимую стену, которой был этот простой булыжник. Камень не отвечал. Он не пел и не утешал. Он просто был. Абсолютно. Непреложно. Он не стремился к морю, не тосковал по лесу. Он был здесь. Сейчас. В его руке. Якорь в бушующем потоке не-человеческого мира.

Яромир прижал камень ко лбу. Холодный, твёрдый, немой. Спасительная простота. Он не знал, как говорить с рекой. Не знал, как говорить с лесом, не разрываясь на части. Его дар был не ключом от всех дверей, а хрупким инструментом, требующим умения, которого у него не было.

Но он научится. Должен научиться. Или сгинет, раздавленный чужими, слишком большими смыслами.

Он встал, спотыкаясь, сунул камень обратно в мешок, ближе к телу. Дорога лежала дальше, вдоль реки. Она не выбирала. Но теперь он шёл по ней не с наивной надеждой на всеобщий диалог, а с одной-единственной, твёрдой мыслью, отчеканенной, как клятва, в сознании: нужно найти место, где его язык будет понятен. Где голоса не будут такими громкими. Или где он наконец обретёт силы, чтобы их выслушать, не ломаясь.

А до тех пор у него был камень. Маленький, тихий кусок реальности, который напоминал: прежде чем услышать мир, нужно найти точку опоры в себе.

Глава 3: Ярость за золото

«Хмельная Лиса» не была таверной. Это была дыра в мире, выплюнутая им на перекрёсток никому не нужных дорог. Воздух здесь состоял из испарений дешёвого браги, пота и перегара. Но для Рёрика это был почти что дом. Точнее, единственный известный ему вид дома – место, где можно было продать единственное, что у него было.

Он сидел в углу, спиной к стене, чтобы видеть и дверь, и все столы. Перед ним стояла почти нетронутая кружка и лежала кучка монет – сегодняшний заработок. Негустой. Он медленно, методично пересчитывал их, сдвигая толстым пальцем с навсегда чёрной от грязи и копоти кожей. Каждый звонкий теньк был доказательством. Доказательством того, что он сегодня не зря дышал. Что его сила что-то стоила. Золото и серебро были единственной мерой, которая не врала. Оно не говорило о чести, долге или славе. Оно говорило: «Ты нужен. Пока можешь драться».

Его топор, «Северный Поцелуй», лежал на соседнем стуле, обёрнутый в походный кожух. Но даже через кожу он будто излучал угрозу. Рёрик не выпускал его из поля зрения. Топор был продолжением его руки. Единственным, что никогда не предавало. Всё остальное – люди, слова, обещания – было дымом.

Из-за соседнего стола донёсся громкий, пьяный хохот. Компания мелких торговцев, разгорячённых дорогой и выпивкой, обсуждала кого-то.

– …ну, а этот, слышал, просто взял и смылся! От своего же рода! – бубнил один, пуская слюни в бороду.

– Трус, значит, – отрезал другой, здоровенный, с лицом, напоминающим плохо обработанную свиную тушу. – Наследник, а дух сломался. Теперь, говорят, по лесам шляется, как призрак. Дядя-то его, князь Болеслав, наверное, медом не мажет за такое.

– Мёдом? – фыркнул третий. – Он его железом выкует обратно, коли поймает. А золото за его голову дают… даже не знаю кому и пригодится. Баба в штанах, судя по всему.

Рёрик не поднял головы. Чужие дела, чужие деньги. Не его война. Он сдвинул ещё одну монету. Теньк.

Но пьяный гул нарастал. Шутки про «бабу в штанах» переросли в обсуждение того, что можно было бы сделать с таким беглецом, поймай они его. Слова становились грязнее, жесты – агрессивнее. Рёрик чувствовал, как по спине бежит знакомая, холодная змейка. Не страх. Никогда страх. Предчувствие. Предчувствие того, что эта пьяная энергия ищет выход. И выходом может стать кто угодно, кто окажется под рукой. Например, угрюмый варяг в углу с мешком золота на столе.

Он медленно, без суеты, накрыл ладонью монеты и потянулся к топору.

– Эй, ты! Лесной черт! – крикнул тот, что со свиным лицом, обращаясь к нему. – Скучно чего-то. Давай развлеки нас. Расскажи, как вы там, на севере, с овцами…

Хохот грянул, как удар топора по дубу. Рёрик поднял глаза. Не на обидчика. Он обвёл взглядом всю компанию. Пять человек. Один явно бывал в драках, двое – так себе, остальные – груз. Он оценил расстояние, положение столов, ближайшую к выходу траекторию. Мысли текли холодным, ясным потоком. Это был не гнев. Это была математика насилия.

– Я не шут, – произнёс Рёрик глухо. Его голос прозвучал как скрип льда. – И не рассказчик. Пейте своё пойло и не мешайте считать.

Тишина на секунду повисла в воздухе, а потом взорвалась новым гоготом.

– Ого! Слышал, ребята? Граф тут у нас! – Свиное лицо поднялось, пошатываясь. – Думает, он тут самый крутой, потому что топоришко принёс. Да я тебя…

Он не закончил. Рёрик двинулся.

Это не было красивым фехтовальным приёмом. Это был взрыв. Стул с грохотом полетел назад, монеты звякнули, рассыпаясь по полу. Он не выхватывал топор. В замкнутом пространстве это было бы глупо. Он просто ринулся вперёд, как катящийся с горы валун, и нанёс первый удар.

Удар кулаком. В солнечное сплетение.

Торговец с свиным лицом издал звук, похожий на лопнувший мех, и сложился пополам. Но Рёрик уже не смотрел на него. Он развернулся локтем в челюсть второму, тому, что казался крепким. Третий, самый прыткий, схватил со стола тяжелую глиняную кружку и замахнулся. Рёрик не стал уворачиваться. Он принял удар кружкой по плечу (глухой стук, боль, вспышка белого перед глазами) и, используя собственную инерцию и инерцию противника, рванул его на себя, боднув лбом в переносицу. Хруст, крик, кровь.

Это длилось меньше минуты. Пять человек лежали на липком от разлитого пива полу: кто стонал, кто был без сознания. Над ними стоял Рёрик, тяжело дыша. Дыхание свистело у него в ушах. Внутри всё горело. Не от ярости. От паники. От того самого, древнего, животного страха, который всегда накрывал его после драки. Страха, что он сделал что-то не так. Что это было недостаточно сильно, недостаточно жестоко. Что в следующий раз его сметут, потому что он устал, замешкался, пожалел. Этот страх сжимал горло, заставлял сердце биться, как пойманной птице. Его руки дрожали.

Он наклонился, стал подбирать свои монеты. Каждую. Его пальцы плохо слушались. Он видел, как трактирщик и остальные посетители смотрят на него со смесью ужаса и брезгливости. Он видел кровь на своём рукаве. Слышал стоны. Это не приносило удовлетворения. Это приносило только усталость и тошнотворное, знакомое ощущение: он снова был просто инструментом. Орудием, которое использовали для выплеска чужой глупости, а потом отбросили в угол.

Подняв последнюю монету, он тяжко вздохнул и повернулся к стойке, где за перегородкой прятался трактирщик.

– Еды, – хрипло сказал он. – Горячей. Много. И ещё браги.

Он бросил на стойку две монеты. Плата за ущерб и за еду. Трактирщик, бледный, кивнул, не глядя в глаза.

Рёрик вернулся к своему разбитому столу, отшвырнул ногой упавший стул, сел на другой. Он обхватил голову руками, пытаясь заглушить внутренний гул. Он был пуст. Как всегда после. Сила уходила, а на её месте оставалась только дыра. Дыра, которую можно было заткнуть золотом, едой, выпивкой. Временными мерами.

Он не заметил человека, который вошёл в таверну несколько минут спустя, когда суета уже улеглась. Мужчину в простой дорожной одежде, с усталым, но странно внимательным лицом. Человек остановился на пороге, его взгляд скользнул по лежащим на полу торговцам, по трактирщику, отчаянно вытиравшему пол, и наконец остановился на Рёрике. На его сгорбленной спине, на дрожащих, сжатых в кулаки руках, на лице, упрямо опущенном в тень.

Яромир смотрел. И видел не берсерка, не громилу, не наёмника. Он видел человека, который только что вложил всю свою ярость в удар, а теперь сидел, боясь посмотреть на то, что натворил. Видел не жадность к золоту, а отчаянную попытку этот кусочек металла заработать, чтобы оправдать своё существование. Видел не силу, а страх быть ненужным, который был таким огромным, что его можно было измерить только весом топора и звоном монет.

Рёрик почувствовал на себе этот взгляд. Он медленно поднял голову. Их глаза встретились на секунду. Взгляд незнакомца не был осуждающим. Не был восхищённым. Он был… спокойным. Как поверхность глубокой воды. В нём не было ни капли того страха или отвращения, к которым привык Рёрик.

Незнакомец кивнул, будто что-то подтвердив про себя, и направился к стойке, чтобы заказать себе еды. Рёрик отвернулся, снова уставившись в дерево стола. Его пальцы снова нащупали монеты. Теньк. Теньк.

Просто золото. Просто еда. Просто ещё один день. Ничего личного.

Глава 4: Договор

Яромир ждал. Он сидел за столом напротив, наблюдая, как Рёрик методично, почти ритуально опустошает миску густой похлёбки и тарелку с чёрным хлебом. Варяг ел с сосредоточенностью, с которой рубят дрова: без удовольствия, но с пониманием, что это топливо. Золото, отложенное для оплаты, лежало между ними на столе – нейтральная территория.

Когда последний кусок хлеба исчез, а кружка с брагой опустела наполовину, Рёрик поднял взгляд. Его глаза, голубые и холодные, как зимнее небо, были пусты от любых намёков на эмоции.

– Ну? – произнёс он хрипло. – Видел, как я работаю. Цена – три серебряных в день. Половина сейчас. Задачи – говори. Откажусь – верну предоплату.

Яромир не ответил сразу. Он отодвинул кружку с собственной, недопитой водой и сложил руки на столе.

– Меня зовут Яромир, – сказал он просто. – И я не покупаю работу. Я нанимаю защиту.

Рёрик хмыкнул.

– Слова. Суть одна. Кого резать, кого караулить?

– Меня, – ответил Яромир. – И путь, который я выбрал. Он ведёт в глухие места. Возможны столкновения с теми, кому моё существование… неудобно.

Лицо варяга ничего не выразило. Новость о том, что перед ним беглец, ищущий телохранителя, не была для него ни сюрпризом, ни проблемой.

– Риск выше. Четыре серебряных. Полностью вперёд.

– Три, – спокойно парировал Яромир. – Но полностью вперёд. И еда, и кров – моя забота.

Рёрик оценивающе его осмотрел. Одежда простая, но качественная, в мешке явно не туго. Не нищий.

– Договор, – буркнул он, наконец. Это означало согласие.

Яромир отсчитал из своего кошелька ровно двадцать одну серебряную монету – за неделю вперёд. Звонкий, чистый звук. Он выстроил их в аккуратную стопку и толкнул в сторону Рёрика. Тот, не считая, сгрёб монеты в просмоленную кожаную суму у пояса. Жёст был автоматическим, привычным. Золото и серебро имели вес, который он понимал. Вес безопасности. На мгновение его плечи, казалось, опустились на миллиметр – напряжение предварительного торга ушло.