Чёрный самурай. Печать мёртвых

Тэндзё стоял.

Бледный. Пустой.

Как высушенная шелуха.

Он посмотрел на руки.

– Что… что я сделал?

Кагэцу опустил меч.

– Ты вспомнил.

Тэндзё упал на колени.

И зарыдал.

Не театрально.

Как ребёнок, впервые осознавший, что сломал то, что любил.

Куру-Но-Они – растворился в земле, как дым.

Но —

Одно щупальце осталось.

Оно ползло по земле – к Кагэцу.

Медленно.

Устало.

Оно добралось до его ноги – и вползло в трещину на лодыжке.

Кагэцу почувствовал – не боль.

Знание.

– Ты не уничтожил его, – сказал голос позади.

Кагэцу обернулся.

За воротами Тории – стояла девушка в белом.

Без тени.

Без отражения в лужах.

Лицо – спокойное. Глаза – тёмные, но в них – искра, как в угольке.

– Грех не умирает, Чёрный Самурай. Он – переходит.

Она сделала шаг вперёд.

– Ты взял его на себя.

Кагэцу посмотрел на трещину на лодыжке.

Она пульсировала – теперь в ней плавал крошечный, блестящий зуб из фарфора.

– Кто ты? – спросил он.

Девушка улыбнулась.

– Юки.

И добавила, почти шёпотом:

– Я – эхо тех, кого ты не спас.

Ветер тронул её волосы.

Но фонари вокруг – не дрогнули.

Потому что ветра не было.

Была только тишина.

И в ней —

Первый настоящий удар сердца Кагэцу за десять лет.

Раз.

И —

Где-то далеко, в столице, в погребе под храмом Хатима, Камень Судьбы – треснул второй раз.

Глава 2: Лезвие, пьющее тень

(«Меч не помнит, кто им владел. Он помнит – за что падала кровь»)

Пепелище не пахло гари.

Не было ни сажи, ни обугленных балок, ни горького запаха обрушившейся крыши. Только пыль – белая, как рисовая мука, уложенная ровным слоем на земле, будто кто-то аккуратно просеял пепел сквозь сито. В центре – остов вишнёвого дерева, которое Кагэцу посадил в день рождения дочери. Оно не горело. Оно высохло изнутри: кора – серая, растрескавшаяся, ветви – тонкие, как кости птицы, вытянутые в небо в немом укоре.

И у его подножия – меч.

Не торчал. Не лежал.

Стоял.

Воткнутый в землю на четверть длины клинка, под углом в тридцать градусов – точно так, как Кагэцу всегда ставил его перед сном: «Чтобы дух меча не уснул, а земля – не забыла его вес».

Катана.

Не церемониальная. Не парадная. Его боевой клинок – Кагэ-Мура («Тень Сумерек»). Выкован не мастером из столицы, а старым кузнецом из Дзюдзё – тем самым, чей дом он прошёл сегодня утром. Кузнец говорил: «Сталь – дышит. Дай ей имя – и она ответит».

Кагэцу приблизился.

Ветра не было.

Но пыль волновалась вокруг меча – мелкими, круговыми завихрениями, как вода вокруг камня в реке.

Он опустился на одно колено.

И увидел.

На клинке – трещины.

Те же, что на его коже.

Глубокие, извилистые, будто молнии, застывшие в стали. Из них сочилась гниющая янтарная субстанция – но здесь она не пульсировала. Она текла вниз, по спускам, к гарде, и впитывалась в землю, оставляя за собой тонкие, светящиеся узоры на пыли – как следы улитки в росе.

Меч дышал.

Не метафорически.

Кагэцу чувствовал – как сталь расширяется и сжимается, едва уловимо, в такт его собственному – не сердцу (оно молчало), а пульсу печати.

Он протянул руку.

Пальцы замерли в сантиметре от рукояти.

Из трещин на клинке вырвалось тепло.

Не жар.

Память.

Он не коснулся.

Но вспышка накрыла его – как волна, сбивающая с ног.

Воспоминание первое: Предательство.

Зал Совета. Полумрак. Фонари горят тускло – не от масла, а от страха.

Рё стоит перед Даймё. В руках – свиток. Белый. Печать клана – подделана – Кагэцу видит это сразу: уголок воска – слишком гладкий, оттиск – смещён на долю пальца.

– …и в ту ночь, учитель, он отдал пограничный код Ёкай-Клану, – говорит Рё. Голос – ровный. Глаза – опущены. Правильный жест подчинения. Но в пальцах – дрожь. Не от страха. От напряжения.

Кагэцу молчит.

Он знает: это ложь.

Но он ждёт.

«Пусть скажет сам. Пусть остановится. Пусть посмотрит мне в глаза – и соврёт ещё раз. Тогда – я увижу, как умирает доверие».

Рё поднимает взгляд.

И – не отводит.

– Он считал, что клан слаб. Что мы – слабы. Что только союз с Тьмой даст нам силу…

В его глазах – не злоба.

Жажда.

Жажда подтверждения.

«Скажи, что я прав. Скажи, что ты действительно предатель. И я – стану тем, кем ты меня учил быть не быть».

Кагэцу делает шаг вперёд.

Рё – отступает.

Не от страха перед мечом.

От стыда.

И в этот миг Даймё подаёт знак.

Стража врывается.

Руки Кагэцу связывают шёлковой верёвкой – не грубо. Почётно. Для павшего героя.

Последнее, что он видит – Рё, берущего его собственный меч со стены.

Не как трофей.

Как право.

Воспоминание второе: Последний взгляд.

Подземелье «Тени». Каменная камера. Ни окон. Ни двери – только люк в потолке.

Воздух – влажный, с запахом плесени и пролитых слёз.

Аяме – на коленях. В простом сером халате храма молчания. Волосы – коротко острижены. Лицо – бледное, но глаза – живые.

Она не плачет.

Она смотрит.

Кагэцу опускается перед ней. Стража – за спиной, но не мешает. Им приказано дать последнее прощание.