Чёрный самурай. Печать мёртвых

Вячеслав Гот

Чёрный самурай. Печать мёртвых

Пролог: Последний удар

(– Он не пал в бою. Он пал в доверии.)

Воздух над плахой дрожал – не от жары, а от ожидания.

Над городом Хэйгэн-но-Мияко висела тишина, плотная, как пепел после пожара. Небо – серое, без единого намёка на солнце, будто само Небо отвернулось. Никаких птиц. Ни единого крика торговца, ни шелеста шёлка, ни детского плача. Только тяжёлое дыхание тысячи зрителей, собравшихся у холма Судьбы – места, где клан Асахи вершил правосудие не мечом закона, а лезвием унижения.

Там, на возвышении из чёрного базальта, выструганного под точную копию алтаря древнего храма Хатима, стояла плаха. Не деревянная – нет, это было осквернение священного: плита из мрамора, вывезенного с развалин старого храма предков, с выбитым по центру запечатывающим символом – перевёрнутая печать клана Асахи, вписанная в круг само пожирания. Кто-то втайне полил её солью три ночи подряд. Кто-то знал, что сегодня здесь умрёт не преступник. Здесь умрёт жертва.

На коленях перед плитой – Кагэцу.

Его не связывали. Не нужно.

Он – бывший Первый Страж клана Асахи, хранитель Внутренних Врат, учитель дзэн-воинов, защитник Северных границ от Ёкай-Кланов – сам пришёл сюда в полном облачении. Не в доспехах. В чёрном кимоно без герба, подпоясанном белым шёлковым поясом – цветом траура по себе. На голове – ни платка, ни повязки. Только седые пряди, выбившиеся из строгого узла, падали на лоб, словно последние струйки дыма с гаснущего костра. Его руки – спокойно сложены на коленях. Спина – прямая, будто выточена из кедра. Лицо – без выражения. Ни гнева. Ни страха. Только глубокая, почти геологическая усталость.

Он не смотрел на толпу. Не искал глазами тех, кто предал. Не искал её – дочь, Аяме, которую увезли прочь ещё три дня назад, когда его бросили в подземелье «Тени». Он смотрел вперёд – на горизонт, за которым когда-то, десять лет назад, вместе с ней собирал цветы цикламена под луной, рассказывая, как луна – не богиня, а отражение души мира, и как даже самая тёмная ночь оставляет след на воде.

– Кагэцу из рода Хадзимэ… – голос верховного судьи, старого Даймё Сионодзи, прозвучал, как скрежет камня по кости. – Ты обвиняешься в государственной измене, в предательстве воли клана, в сговоре с демоническими силами Сумеречного Предела и в убийстве двух высших советников. Признаёшь ли ты вину?

Тишина.

Но не пустая. В ней – гул. Тысячи сердец, бьющихся в такт одному ритму: виновен, виновен, виновен.

Кагэцу медленно поднял голову.

Его глаза – тёмные, почти чёрные, с лёгким янтарным ореолом у зрачка – не горели. Они впитывали. Впитывали страх стражников, стоящих на расстоянии трёх шагов, будто боясь, что его дыхание заразит. Впитывали лицемерное сожаление старших самураев, опустивших взгляды в землю. Впитывали торжество Рё – его бывшего ученика, стоящего у правой руки Даймё, с новым гербом Асахи на плече и холодной улыбкой на губах.

– Я признаю, – сказал Кагэцу. Голос – низкий, ровный, без дрожи. – Я виновен.

Шум толпы вспыхнул – не радостный, а испуганный. Так реагируют, когда зверь в клетке вдруг говорит на языке человека.

– Я виновен в том, что доверял. В том, что верил – честь – не слово для летописей, а дыхание в каждом поступке. В том, что учил Рё: «Клинок – последнее слово. Первое – всегда – вопрос». А он не спросил. Он выбрал – и выбрал не правду.

Он слегка повернул голову. Взгляд – не на Рё. На Даймё.

– Я виновен в том, что не убил вас, Сионодзи-сама, когда вы впервые заговорили о «необходимом грехе». Когда вы сказали: «Мир держится не на правде, а на её отсутствии».

Сионодзи не дрогнул. Но его пальцы, лежавшие на рукояти церемониального тантё, побелели.

– Хватит! – рявкнул он. – Приговор вынесен. Имя Кагэцу будет вырезано из Свитка Предков. Его земли – конфискованы. Его дом – сожжён. Его дочь – передана в храм молчания. И с этого мгновения – никто не скажет его имени вслух. Он – Тот, Кто Пал. Нет имени. Нет рода. Нет будущего.

Палач – высокий, закутанный в чёрный балахон без лица – вышел вперёд. В руках – дайсё, но не его собственное. Это был меч клана Асахи, Асахи-но-Кагэ («Тень Рассвета»), – церемониальный клинок, которым рубили только предателей высшего ранга. Лезвие – полированное до зеркального блеска, но по спускам, невидимо для глаза, шли микроскопические надписи: имена всех, кого когда-либо казнили этим мечом. С каждым ударом они питались стыдом умирающего.

Палач занёс клинок.

Движение – без пафоса. Не театр. Не месть. Обязанность.

Кагэцу закрыл глаза.

Не в молитве.

В воспоминании.

Он видел:

– Руку дочери в своей, маленькую, горячую, как птица в ладони, когда она впервые держала бамбуковую палку.

– Лицо жены в последний вечер – не гневное, не плачущее. Только вопрос: «Ты уверен, что это они лгут… а не ты сам – себе?»

– Рё, юношу семнадцати лет, с горящими глазами, повторяющего клятву Стража: «Я – щит. Я – тень. Я – последнее дыхание правды».

– И ту ночь, десять дней назад, в зале Совета, когда он, Кагэцу, не вытащил меч, услышав ложь Рё. Потому что не мог поверить – не в ложь. В глубину, до которой ложь уже докопалась.

– Прости меня, Аяме… – прошептал он не губами – душой.

И в этот миг – вспышка.

Не света.

Осознания.

Они не хотели его смерти.

Они нуждались в его нечистой смерти.

Смерть в бою – чиста. Даже смерть от яда – достойна. Но казнь за предательство, совершённое по ложному доносу… Это – разрыв в ткани мира. Это – дверь, которую можно толкнуть изнутри.

И вдруг – он понял, что стоял не на плахе.

Он стоял на границе.

Лезвие пошло вниз.

Медленно.

Очень медленно.

Как будто воздух превратился в смолу.

Кагэцу открыл глаза.

И увидел:

Капля пота на лбу палача – повисла в воздухе, дрожащая, но не падающая.

Пылинки – застыли, как звёзды в ночи.

Ветер – не шевелил ни единой нити на кимоно.

Даже тень палача на мраморе – остановилась, будто отрезанная ножом.

Время замирало не вокруг него.

Время замирало – ради него.

Он почувствовал – не тело. Поток.

Поток того, что не должно существовать между мирами. Ни в Ями (мире мёртвых), ни в Ацука (мире живых), ни в Такама-но-Хара (небесном чертоге). А между – в Хаку-но-Кэн – «Бездне Промежутка», куда попадают души, умершие в незавершённом акте. Не герои. Не злодеи. Жертвы лжи.

И там, в этой Бездне, где нет ни тьмы, ни света, а только вибрация неисполненной клятвы, – что-то открыло глаза.

Не глаза плоти.

Глаза Суда.

Кагэцу почувствовал – как его тело распадается. Не на плоть и кость. На импульсы. На слова. На клятву, произнесённую в последние мгновения.

Он не шептал. Он вырвал из глубины, где душа соприкасается с вечностью:

– Пусть мой дух сгниёт в промежутке миров…

Пусть мои кости станут пылью забвения…

Пусть моё имя исчезнет из памяти богов…

Но я вернусь.

Не как призрак. Не как мститель.

Как печать.

Как удар, который не был нанесён.

Как гром, который не прозвучал.

Я вернусь – и вырву сердца из тех, чьи ложь и жадность породили тьму.

Не ради мести.

Ради баланса.

Пока хоть один грех останется без суда – я не умру.

Я буду – Чёрным Самураем.

В тот миг лезвие коснулось шеи.

Но не врезалось.

Оно провалилось.

Как в воду.

Как в дым.

Как в пустоту.

Кагэцу почувствовал – не боль. Разрыв.

Его тело не упало. Оно рассыпалось – не в кровь и кость, а в тени, в звуки, в запах горелой вишни, в воспоминание о луне над рекой.

Последнее, что он увидел – лицо Рё.

Не триумф.

Страх.

Чистый, первобытный.

Потому что Рё понял:

Это не конец.

Это – печать, только что поставленная на мир.

И она – не на Кагэцу.

Она – на них всех.

На плахе осталась только тень.

Чёрная, густая, как смола.

Она не повторяла контуры тела. Она пульсировала – медленно, в такт неведомому сердцу.

Потом – стекла вниз по мрамору, как капля дёгтя, и впиталась в трещину у основания плиты – ту самую, что образовалась, когда Кагэцу встал на колени.

Там, в глубине камня, тень свернулась кольцом.

И заснула.

Над холмом Судьбы ветер вдруг тронулся.

Первая пылинка упала.

Капля пота скатилась по лбу палача.

Рё поднял руку – и вытащил из-за пояса свиток. Белый. Без герба.

Он раскрыл его дрожащими пальцами.

На пергаменте – одно предложение, написанное чёрной, почти фиолетовой тушью, будто выжженной:

«Он не пал в бою. Он пал в доверии. И это – начало».

Рё сжал свиток.

Где-то далеко, под землёй, в древней шахте, где когда-то добывали камень памяти, – в стене, покрытой мхом, треснул один из глиняных амулетов.

Из трещины сочилось не масло.

А тень, похожая на гниющий янтарь.

Она медленно стекала вниз.

И в ней, на миг, мерцнуло отражение —

– мужчина в чёрном, стоящий перед плахой.

С новыми трещинами на коже.

С глазами, полными не гнева – а решимости.

С рукой, сжимающей меч, который ещё не был найден.

Глава 1: Предел Дзюдзё

(«Там, где душа ушла, а тело осталось – начинается гниль»)

Он вспомнил, как умирает пламя.

Не гаснет. Не вспыхивает в последний раз. Оно – проваливается внутрь себя, сжимается в точку, в уголь, в тлеющее ядро, которое ещё не забыло, что было огнём.

Так и он.

Сначала – тишина. Не пустота. Не мрак. Тишина, как в утробе камня. Ни мыслей. Ни воспоминаний. Только ощущение границы – тонкой, как волос, между был и не стал.

Потом – боль.

Но не плоти.

Боль формы.

Как если бы кто-то взял его сознание – чистое, без тела, без имени, – и впихнул обратно в глину, ещё не обожжённую, ещё не готовую. Каждая клетка сопротивлялась. Каждая трещина в костях, каждый разорванный нерв – кричали: «Это не твоя оболочка!»

Он открыл глаза.

Не веки поднялись. Глаза – зажглись.

И перед ним – не небо. Не земля.

А Дзюдзё.

Деревня, где он родился. Где учился держать бамбуковую палку. Где впервые поцеловал девушку (запах рисового вина и жасмина в её волосах). Где хоронил отца – под вишнёвым деревом, которое теперь…

…теперь стояло.

Целое.

Но мертвое.

Дома – не разрушены. Ни пожара, ни боя. Крыши – целы. Стены – прямые. Даже фонари у ворот – горели. Жёлто-оранжевым, ровным светом.

Но в этом свете не было тепла.

Оно не отбрасывало теней.

Оно поглощало их.

Кагэцу поднялся на ноги.

Движение – без усилия. Ни дрожи в коленях. Ни хруста в суставах. Он встал – и сразу знал: тело – его. Но не то.

Он посмотрел на руку.

Кожа – чёрная. Не загорелая. Не загрязнённая. Обожжённая изнутри. Плотная, как кора старого дуба, покрытая сетью трещин – глубоких, извилистых, словно молнии, застывшие в камне. Из них сочилась субстанция – густая, маслянистая, цвета гниющего янтаря: тускло-жёлтая с зеленоватым отливом, мерцающая в такт неведомому пульсу. Она не капала. Не стекала. Она пульсировала, будто дышала.

Он прикоснулся пальцем к трещине на груди – там, где раньше билось сердце.

Ничего.

Ни удара. Ни тепла. Ни холода.

Только вибрация – далёкая, как эхо землетрясения за горами.

Он сделал шаг.

И почувствовал.

Не ногами.

Всем существом.

– Ложь.

Острая, как заноза под ногтем. Где-то слева – за изгородью из бамбука – кто-то врал себе: «Я не предавал. Я просто… выжил».

– Зависть.

Горячая, вязкая, как смола. В доме с синей черепицей – женщина смотрела на соседку и думала: «Пусть её ребёнок заболеет. Пусть её муж уйдёт. Лишь бы я не была последней».

– Страх.

Сухой, дребезжащий, как кости в мешке. В погребе под рисовым складом – мужчина, зажав рот ладонью, шептал: «Только не я. Только не сегодня. Пусть заберут другого».

Каждый грех – не мысль. Не эмоция.

Физический импульс.

Как удар в висок. Как спазм в горле. Как пульс – чужой, навязанный, бьющий в его собственных венах.

Он слышал мир не ушами.

Он чувствовал его кожей.

Он пошёл вдоль главной улицы.

Мимо дома старого кузнеца.

Кузнец стоял у наковальни. Молот в руке. Угли в горне – красные. Но молот не поднимался. Рука застыла в движении. Глаза – открытые. Но в них – ничего. Ни мысли. Ни боли. Ни даже животного инстинкта. Только пустота, гладкая, как стекло.

Кагэцу подошёл ближе.

И увидел.

На шее кузнеца – тень, но не от его тела. Она пульсировала. Под кожей. Как живой угорь, свернувшийся кольцом вокруг позвоночника. Иногда она выдавливалась наружу – на миг, – и тогда на коже проступал узор: три крючка, сходящихся в центр, как лапы скорпиона.

Ёкай-паразит. «Касуга-Но-Коро» – «Пиявка Молчания».

Рождён из страха перед правдой.

Поселяется в гортани, глушит голос, а потом – и волю. Хозяин становится марионеткой, повторяющей одни и те же действия, пока тело не истощится и не упадёт. Тогда паразит переползает в другого – того, кто молчал, когда нужно было говорить.

Кагэцу протянул руку.

Не чтобы коснуться.

Чтобы ощутить.

Когда его пальцы приблизились на ладонь – паразит вздёрнулся.

Изо рта кузнеца вырвался звук – не стон. Хрип, как будто кто-то душит змею.

Тень на шее потемнела, стала почти чёрной.

Кагэцу узнал этот грех.

Не кузнеца.

Его собственный.

– Ты знал, что Рё лжёт. Но не заговорил. Потому что боялся – правда разрушит клан. Потому что верил: «Пусть лучше ложь устоит мир, чем правда разнесёт его в прах».

Он отвёл руку.

Кузнец замер. Молот повис в воздухе.

Кагэцу пошёл дальше.

Мимо дома учителя.

У двери – ребёнок лет шести. Стоит. Смотрит в землю. В руках – деревянная кукла. Голова куклы – оторвана.

Ребёнок не плачет. Не шевелится.

Кагэцу подошёл.

На виске мальчика – пульсирующий узелок, размером с перепелиное яйцо. Под кожей – что-то вертится, как личинка в гниющем фрукте.

«Нака-Но-Муси» – «Червь Внутреннего».

Порождён детской виной, навязанной взрослыми.

– «Это твоя вина, что мать ушла».

«Если бы ты был тише – отец не ударил бы её».

«Ты – наказание за наши грехи».

Червь питается самообвинением. Постепенно «пережёвывает» личность, оставляя только повиновение.

Кагэцу опустился на колени.

Ребёнок не поднял глаз.

Но когда Кагэцу протянул руку – не к нему, а к кукле, – мальчик вздёрнул голову.

В глазах – не страх.

Надежда.

Миг – и она исчезла. Глаза снова стали пустыми.

Но Кагэцу уловил этот миг.

И в нём – отзвук.

Не греха.

Сопротивления.

Где-то глубоко, под слоями паразита, душа ребёнка бьётся.

Как птица в закрытой коробке.

Кагэцу взял куклу.

Голова – отломана чисто. Не ребёнком. Взрослым.

Он медленно соединил голову с телом.

Ничего не произошло.

Но когда он положил куклу обратно в ладони мальчика —

– Трещина на его собственном запястье расширилась.

Из неё вырвалась струйка гниющего янтаря – и, как живая, потекла к кукле.

Капля упала на шею игрушки.

Древесина потемнела.

Голова приросла.

Ребёнок моргнул.

Один раз.

Потом – снова застыл.

Но теперь в его пальцах – целая кукла.

И на её лице – улыбка, вырезанная чужим ножом.

Кагэцу встал.

Он понял: он не может вылечить.

Он может только запечатать.

На время.

Ценой собственного распада.

Он дошёл до центра деревни – площади перед храмом Синто.

Храм стоял.

Но ворота Тории – чёрные. Не от пожара. От внутренней тьмы. Их краска не облезла. Она впитала свет.

Перед воротами – фигура.

В дорогом, но поношенном кимоно цвета высохшей крови. Седые волосы собраны в тугой узел. Лицо – благообразное, с глубокими морщинами у рта – следами частых улыбок. В руках – не посох, а черенок от граблей, обмотанный шёлковой лентой.

Господин Тэндзё.

Бывший советник клана Асахи. Учёный. Мудрец. Тот, кто первым похлопал Кагэцу по плечу после битвы у реки Суми. Тот, кто шепнул Рё: «Он слишком честен. Честность – слабость в политике. Особенно – у воина».

Тэндзё улыбался.

– А, Кагэцу-сан… – его голос – мягкий, как шёлк, но в нём – металлический привкус, как от крови во рту. – Какой сюрприз. Я слышал, вас стирают. Даже из памяти камней. А вы… вернулись. И в таком… необычном виде.

Кагэцу не ответил.

Он чувствовал.

Не ложь.

Грех.

Густой. Зрелый. Гнилостный.

Из груди Тэндзё пульсировала тьма – не тень. Сгусток.

Он был видим только Кагэцу.

Форма – неясная. Но ощущение – острое:

– Жадность, маскированная под заботу. («Я управлял кланом ради его блага»).

– Зависть, притворяющаяся мудростью. («Он получил честь, которую заслуживал я»).

– Гордыня, одетая в смирение. («Боги дали мне понимание – значит, я должен править»).

Из этого сгустка – выползало нечто.

Медленно.

Скользя по земле, как слизень по камню.

Толстое, кольцеобразное, с блестящей, маслянистой кожей, покрытой чешуёй из обломков зеркал. Головы – нет. Только рот – огромный, по всей длине тела, усеянный зубами из обожжённого фарфора. Внутри – не горло. Множество маленьких глаз, мигающих в такт мыслям Тэндзё.

Куру-Но-Они – «Червь Гордыни».

Первый демон.

Рождён не из древнего зла.

А из единственного, но глубокого греха одного человека.

– Он, красив, не правда ли? – прошелестел Тэндзё, глядя на червя с нежностью отца. – Я вырастил его десять лет. Кормил сомнениями других. Поливал завистью соседей. Утеплял ложью учеников… А когда он созрел – впустил его в себя.

Червь поднял переднюю часть туловища.

Рот раскрылся.

Из него вырвался не звук.

Голос – но не один.

Сотни голосов.

Голоса тех, кто поверил Тэндзё. Кто подчинился. Кто отдал свою волю за обещание безопасности, почёта, спокойствия.

– «Вы правы, господин Тэндзё…»

«Кагэцу слишком прямолинеен…»

«Лучше ложь от мудреца, чем правда от глупца…»

Каждое слово – как игла в ухо Кагэцу.

Потому что он слышал в них – свой собственный голос.

Тот, что молчал в зале Совета.

– Он питается честолюбием, – продолжал Тэндзё, делая шаг вперёд. Червь – за ним, как верный пёс. – Не вашим, Кагэцу-сан. Моим. Моё честолюбие – чище. Оно – ради порядка. А вы? Ваше – ради себя. Ради своей… чести. Пустое слово. Пыль на мече.

Он поднял руку.

Червь вздрогнул.

И вдруг – бросился не на Кагэцу.

А в землю.

Исчез.

Потом – взрыв.

Из-под площади вырвались десятки щупальцев – тонких, как бамбуковые прутья, но покрытых той же зеркальной чешуёй. Они вонзились в дома вокруг. В стены. В двери. В людей, стоящих в окнах.

И в каждого – впрыснули по капле чёрной слизи.

Люди не кричали.

Они изменились.

Глаза – стали зеркальными.

Рты – растянулись в одну и ту же улыбку – широкую, беззубую, как у куклы.

Они вышли из домов.

Медленно.

Синхронно.

И встали кругом, окружая Кагэцу и Тэндзё.

Их дыхание – отсутствовало.

Их сердца – не бились.

Но в их грудях – пульсировал маленький, уменьшенный Куру-Но-Они.

Тэндзё расправил плечи.

– Деревня Дзюдзё – теперь мой сад. Каждый здесь – плод моей мудрости. Они не страдают. Не сомневаются. Не выбирают. Они – гармония.

Он посмотрел на Кагэцу.

– А вы, Кагэцу-сан… вы – сорняк.

– Ты не вырастил сад, – наконец сказал Кагэцу. Голос – не его. Глубже. Хриплее. Как будто говорил не он, а печать на его груди. – Ты построил могилу. И похоронил в ней живых.

– Жить – значит страдать, – парировал Тэндзё. – Я дал им покой.

– Покой мёртвых – не дар. Это кража.

Тэндзё усмехнулся.

– Тогда верни им страдание, Чёрный Самурай. Попробуй.

Он щёлкнул пальцами.

Круг людей сдвинулся.

Щупальца червя – впились в их спины.

Из их ртов – вырвался хор:

– «Мы счастливы.

Мы послушны.

Мы – ничто.

Мы – всё.

Слава господину Тэндзё!»

Звук – не голоса.

Вибрация.

Она врезалась в череп Кагэцу, как молот в колокол.

Трещины на его теле вспыхнули – янтарь внутри стал ярче, почти белым.

Боль – острая, как раскалённая проволока под кожей.

Он понял: это не атака.

Это – проверка.

Куру-Но-Они не хотел его убить.

Он вызывал его.

– Ты чувствуешь? – прошипел Тэндзё, приближаясь. – Это – согласие. Тысяча голосов, говорящих одну правду. Тысяча душ, нашедших покой. Разве это не прекрасно?

Кагэцу опустил взгляд на свои руки.

Трещины расходились.

Из них сочилось не только янтарь – теперь в нём плавали искры – крошечные, как угольки.

Искры его собственной когда-то горячей веры.

Он вспомнил:

– Слова учителя дзэн: «Даже в лжи есть частица истины – иначе она бы не прижилась».

– Лицо жены: «Правда – не меч. Она – вода. Она не рубит. Она – находит трещину. И входит».

Кагэцу не вытащил меча.

Он ещё не знал, где он.

Но он знал – где не искать.

Не в гневе.

Не в отрицании.

А в признании.

Он поднял голову.

Посмотрел Тэндзё в глаза.

– Ты прав, – сказал он.

Тэндзё замер.

– Ты действительно дал им покой.

Господин советник нахмурился.

– Но ты ошибаешься в цене.

Кагэцу сделал шаг вперёд.

Люди-зеркала зашевелились, но не напали.

– Ты не убил их души.

Ещё шаг.

– Ты отрезал их.

И – третий шаг.

– И спрятал в себе.

Он остановился в трёх шагах от Тэндзё.

– Где они, Тэндзё?

Советник побледнел.

– В… в порядке. В гармонии…

– Где они? – голос Кагэцу ухнул, как удар колокола в пустом храме.

Тэндзё отступил.

И в этот миг —

Куру-Но-Они вырвался из земли прямо между ними.

Не атакуя.

Раскрываясь.

Его тело – развернулось, как свиток.

И внутри – не внутренности.

Лица.

Сотни лиц.

Дети. Старики. Женщины. Мужчины.

Все – из Дзюдзё.

Все – с глазами, полными слёз, но ртами, сшитыми чёрной нитью.

Они молчали.

Но их глаза кричали.

И в каждом крике – имя Кагэцу.

Не как мстителя.

Как того, кто обещал защищать.

Кагэцу узнал их всех.

И узнал – он не помнил этих имён последние годы. Заглушил. Забыл.

Предал.

Он опустил голову.

Не в стыде.

В принятии.

– Прости меня, – прошептал он. Не им. Себе.

И тогда —

Трещина на его груди лопнула.

Из неё вырвался столб света – не янтарного. Золотого.

Чистого.

Как утренний луч над горой Фудзи.

Свет коснулся лиц внутри червя.

Где-то – нить на губах треснула.

Где-то – глаз моргнул.

Куру-Но-Они взвыл – не звуком, а искажением воздуха, как будто реальность рвалась по швам.

Он свернулся, пытаясь спрятать души.

Но было поздно.

Кагэцу поднял руку.

Не в ударе.

В жесте, которым когда-то благословлял учеников.

– Я не пришёл убивать тебя, Тэндзё.

Советник дрожал.

– Я пришёл вернуть то, что ты украл.

И тогда —

Из земли, у его ног, вырвался меч.

Не Асахи-но-Кагэ.

Не церемониальный клинок.

Простой, потрёпанный сюрикэн-меч – тот самый, что он носил в походах. Тот, что не бросил, когда его увели в плен. Тот, что зарыл здесь, у вишнёвого дерева, в день, когда ушёл служить клану.

Клинок – покрыт ржавчиной.

Но по лезвию – та же сеть трещин.

Из них сочилась та же гниющая янтарная субстанция.

Кагэцу схватил рукоять.

И в тот миг —

Мир вздрогнул.

Все зеркальные люди упали на колени.

Куру-Но-Они – заклубился, как дым.

Тэндзё – закричал, хватаясь за грудь.

– Нет! Ты не имеешь права! Ты – ничто! Ты – вычеркнут!

Кагэцу поднял меч.

Лезвие – не отражало свет.

Оно впитывало тени.

– Я – Печать Мёртвых, – сказал он. – И я запечатываю твой грех.

Он не рубил.

Он касался кончиком клинка груди Тэндзё.

И —

Вспышка.

Не взрыв.

Извлечение.

Из груди советника вырвалась чёрная сгусток – не кровь. Сгусток зависти, лжи, гордыни.

Он повис в воздухе.

Кагэцу вонзил меч в него.

И повернул.

Как ключ в замке.

Сгусток лопнул.

Из него – хлынули лица.

Сотни.

Они взлетели в небо – не призраки. Искры.

И исчезли – не в небе.

В воспоминаниях живых.

Те, кто стоял на коленях, – задрожали.

И один – плюхнул лбом в землю.

– Простите… – прошептал он.

Потом – второй.

Третий.