Под восьмым солнцем

Шустрый – это прозвище, которое я получил в армии. С тех пор оно приклеилось ко мне так, что почти заменило имя. Пожав запястье захмелевшего сотника, отдыхавшего после ночного дозора, я уселся напротив и попросил себе верескового пива.

– Только без мухомора, – уточнил я. – И пару яиц в кислом молоке.

Трактирщик молча кивнул. Этот суровый дядька вообще не был разговорчив, что вполне устраивало завсегдатаев.

– Вот что, парень, – тихим голосом произнёс Каури, дождавшись, когда я сделаю первый глоток, – называется, дело есть одно.

Я кивнул, блаженно жмурясь от мягкого вкуса прохладного пива. Продолжай, мол.

– Только ты, значит, никому, лады? Нет, ну не то, чтобы я в тебе сомневался, просто дело такое, ну, особенное, например. Мужики узнают – засмеют, а я это… Ну, в общем, мне в последнее время сон снится. Один и тот же.

М-да, не хотел бы я, чтоб тот мой сон когда-либо повторился.

– Угу, – понимающе сказал я, делая ещё один длинный глоток. Какой же сегодня обалденно замечательный день!

– Значит, снится мне, что я один в дозоре и зачем-то запёрся на Восточные болота, хотя туда никто, понятное дело, не ходит – никакого смысла же. Лазутчику там и спрятаться негде, например – всё простреливается. Вот. А уже на самом краю, где холмы начинаются голубичные, знаешь?

Я кивнул. Ещё как знаю.

– Так вот, – продолжал Каури, сосредоточенно изучая свою кружку, – на самом, называется, краю, у большой такой коряги девка простоволосая стоит, вся в белом, а на груди у неё рана глубокая и кровь уже запеклась. Руки, значит, тянет ко мне и всё что-то говорит о каком-то подземелье с паради… потами… тьфу! с какой-то гадомидой или как её… Ну, в общем, я уж и надирался перед сном и к лекарю ходил за засыпающим словом… Дурманы Тюми даже пробовал, например, а всё одно повторяется каждую ночь. Может, ну вдруг, ты знаешь чароплу… чароплёта какого-нибудь, кто поможет. Нет, не то, чтобы я тебя подозревал в чём-нибудь эдаком, ну… Я, значит, его не выдам, клянусь! Да и перед тобой в долгу не останусь. Ага, вот.

Сотник шумно засопел, потирая лысую голову.

Да, кажется, у Каури действительно неприятность, раз он решил обратиться к колдуну. Про Кьяртана я, само собой, сотнику ничего не сказал. Старик считается лучшим писцом Фьяллирика, и о его истинном роде занятий знаю только я, да мой отец. Пообещав приложить все усилия, я доел солёные бараньи яйца, допил пиво, расплатился и отправился в бани, чтобы как следует поразмыслить.

Пока хорошо пахнущая банщица разминала мою спину, я всё думал о ране на груди девицы. С одной стороны – сказывались детские страхи из-за сказок про похищенных дев. С другой стороны – да, девки-то иногда пропадают, хоть и считается, что они просто сбегают с какими-нибудь прохвостами. А вот, когда бывалому солдату снится одно и то же, причём, каждую ночь… Это, пожалуй, стоит того, чтобы самому отправиться к голубичным холмам да своими глазами посмотреть, что, да как. А то, может, и правда стоит просить совета у Кьяртана.

Эти размышления прервал Хольти. Он бесцеремонно отдёрнул холщовую завесу, скрывающую меня от посторонних глаз, и выдохнул:

– Беда, Арвэль, случилась беда!

Банщица потянувшаяся, было, за ручным бубенчиком, чтобы позвать охрану, недовольно продолжила своё дело.

– Что случилось, Ворчун? – встрепенулся я, положив руку на ножны меча, готовый даже голым защищать не на шутку встревоженного друга.

– Страшная беда, Арвэль. И на этот раз твой слоновый хрящ нам никак не поможет, так что оставь его в покое.

Я поморщился. Хольти почему-то считал, что единственно правильные ножны для клинка – деревянные, обёрнутые кожей, и не упускал возможности поддеть меня за костяные. Как будто он что-то в этом понимал.

– Да бивень это, бивень, а не то, что ты сейчас тут… Да что произошло?

Хольти подёргал себя за усы. Так бывает всегда, когда он волнуется.

– Гильс! Он в большой опасности, и мы должны его спасти! – объявил он и уставился на меня, покусывая губу.

– Проклятье, Хольти! Ты можешь нормально сказать? – вышел я из себя.

– Этот болван решил жениться, ты можешь себе представить? – потряс руками Хольти.

– Твою же лють, Ворчун! Ты напугал меня до смерти! Женитьба, конечно, та ещё дрянь, но, в конце концов, его мать хочет внуков, уже плешь ему проела. Ну женится, растолстеет, перестанет ходить с нами в «Шестнадцатый стон» и забудет, с какой стороны у коня хвост. Затем народит кучу сопливых гильсиков, облысеет, заведёт огород, научится играть в флапс и заплетать косички. Таскаться будет с женой на рынок за ягнятиной, начнёт посещать святилище, привыкнет мочиться сидя, заработает свой первый удар и начнёт шепелявить. А после второго удара Гильс станет ходить под себя, супружница выбросит его на улицу, и мы с тобой отнесём его к водопаду Милосердия, чтобы отправить прямиком в Блисс. Делов-то.

Банщица замерла на некоторое время, а Хольти стоял, потрясённый, приоткрыв щербатый рот.

– Стынь и стужа, Арвэль! Это же наш друг, а не какой-нибудь, я не знаю… сборщик подати! Самое главное-то что? Он женится на флайкингурской девице, которую вчера повстречал на ярмарке.

– Э? – только и вымолвил я, приподнявшись на локте.

Флайкингуры были кочевниками без собственной земли и нравственных устоев. Они слонялись по всему Скъёлу, устраивали потешные представления на площадях с енотами и собаками, гадали по срамным местам и скупали краденое. Связываться с ними было не просто опрометчиво – я бы назвал это высшей степенью глупости.

– Наконец-то! Начинает доходить. Стало быть, кровь питает не только твой блудлан, – съязвил Хольти, скрестив тонкие руки на груди.

Я лишь отмахнулся, дал банщице одну сильфу сверх обычной оплаты и быстро оделся.

– Где он? – спросил я.

– Дома, вещи собирает. Завтра флайкингуры снимаются и уходят в Селирик… ну, если не сбрехали, конечно, – ответил Хольти, махнув рукой себе за спину. – Кто в здравом уме согласится морозить уши среди тюленей и ледяных волков?

– Ты показываешь на Ардис, – заметил я.

– Не начинай, – скривился Хольти. – Пойдём уже, а?

Спустя четверть часа мы подошли к дому Непоседы Гильса. Из открытого окна, источающего сладостный запах коричных булок, доносились визгливые причитания его матушки. Не так она представляла себе семейное будущее единственного сына.

– Ты вообще меня слушаешь? Я тебя вынашивала и рожала не для того, чтоб ты с тявками ел и спал! Грудью тебя кормила до шести лет не для того, чтобы ты потом этими губами прикладывался к дикарским титькам!

Тут мы в нерешительности застыли перед широкими дверями.

– Холила тебя, лелеяла, купала в овечьем молоке с подснежниковым мёдом не для того, чтобы твоего тела касалась рогожа да дерюга!

– Может, это какой-то другой Гильс? Не наш? – смутился Хольти, озираясь на потешающихся зевак.

– Пчёлы точно не наши, – согласился я.

– В лекарскую школу тебя засунула, лучшую во всём Фьяллирике, не для того, чтобы ты свистел в скоморошью дуду и гадал по… тьфу! Да ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы тебя туда приняли?

– Э, что, дорогая? – послышался заинтересованный голос отца Гильса.

– А, это… взятку дала, – сбавила обороты страдалица.

– Ты ведь вроде как говорила, что мастер Исар тебе двоюродным дядей приходится, – не унимался супруг.

– Да погоди ты! А ножки-то, ножки тебе своим дыханием по утрам согревала! Неужто для того, чтобы ты ими топтал конские яблоки, да ямы выгребные?

– Думаю, нам пора уже войти, пока вся Фосса не узнала, что она делала с остальными частями его драгоценного тела, – рассудил я и зашёл в дом. Покрасневший Хольти поспешно нырнул за мной.

Переступив через осколки битых мисок, я набрал воздуху, чтобы поздороваться с домашними Непоседы, но так и остался стоять с открытым ртом.

– А, так вот, кто надоумил моего мальчика! Вот, кто всю жизнь таскал его по притонам! Может вам, прохвостам, на роду и написано сгинуть в придорожной канаве с продажными девками или пойти на корм свиньям, но мой сын ни за что не станет бродягой! Я дойду до самого короля и найду управу на вас и на ваших тиккингуров! – набросилась на нас пышногрудая матрона.

Я усиленно старался не пялиться на её декольте, подчёркнутое серебряным ожерельем с цветными криддрикскими бусинами, а Хольти за моей спиной судорожно закашлялся:

– Флай… не важно.

Улучив момент, я приветственно помахал Гильсу, но он не обратил на нас никакого внимания, продолжая набивать кожаную сумку своим добром. Его отец счёл за лучшее молча удалиться. Я толкнул Хольти локтем: пора, мол, убираться отсюда. Тот не возражал. Сопровождаемые потоком ругани, мы выскочили наружу и, не сговариваясь, направились в сторону городской площади, где проходила весенняя ярмарка.

Что-то неладное творится с Непоседой. Он просто сам не свой. Похоже, тут не обошлось без злых чар. Мне пора было увидеть Кьяртана, да поскорей, но я не мог притащить к нему Хольти. Он, конечно же, мой друг, но порой – изрядный недотёпа. А рисковать безопасностью старого отцовского друга я не стану.

– Ворчун, дуй на ярмарку, оглядись там, разведай, что к чему, да хорошенько рассмотри ту прыткую невесту. Только не заговаривай ни с кем из флайкингуров, а то без штанов останешься. Немым притворись. Или зевакой без меди. А мне сперва в одно место надо по-быстрому, а потом я сразу к тебе. Встречаемся у будки стражи, понял?

Хольти уныло кивнул и побрёл вверх по улочке. А я, придерживая ножны, поспешил к Писарскому переулку. Только бы старик был на месте!

Глава четвёртая. Арвэль

– Отец, у меня никогда ничего не получится!

Это я кричу от бессилия. Тугая тетива вновь хлестнула меня по запястью, а стрела спряталась от моего позора в землю. Мишень кажется такой далёкой, когда тебе десять лет, а высота лука превышает твой собственный рост!

– Зачем мне вообще лук? Ты сам говорил, что это оружие труса!

– Молчать, сопляк! – рыкнул Тюми. – А за зайцем ты с ножом бегать будешь? А утку бить? Меч в неё швырнёшь? А если вражеский лазутчик не станет дожидаться честного боя и р-раз – на коня и восвояси? Закричишь на него, а? Заплачешь? А ну, поднял оружие! Так, локоть выше держи, вровень со стрелой! Дыхание! Дыхание, я сказал! Не пускай стрелу, сам лети за ней, направляй её! Стань стрелой!

Время как будто остановилось, и я заворожённо смотрел на белое оперение, дрожащее в центре соломенного круга. Это был я? Отец молча сгрёб меня в охапку и подозрительно засопел, тяжело дыша. Я боялся поднять голову, чтобы подтвердить свои подозрения. Мужчина, воин – он же не плачет. Жёсткая ладонь взъерошила мои волосы, а губы, никогда никого не касавшиеся, всего на миг притронулись к моей макушке. В первый и последний раз. Но этого самого мига мне хватит на всю жизнь.

Моё детство состояло из непрерывного обучения. Отдыхом считались занятия со стариком Кьяртаном, лучшим другом Тюми. Когда-то давно отец приютил беглеца из Селирика под своей крышей и помог ему встать на ноги. И теперь я читал, писал, изучал историю, мироописание, правила поведения в обществе, природу Скъёла, а также его наречия, немного погружался в основы колдовства и даже играл на пятиструнной лютне.

– Зачем мне лютня? Я что – трубадур какой-то? Я воин! Однажды я покорю Ардис!

– Музыка, мальчик мой – самое благородное из земных удовольствий после любви. Научись понимать её, и она станет для тебя спасением в трудную минуту. Музыка пробуждает в сердце всё самое лучшее. И потом, бой – это тоже своего рода музыка. Познай гармонию звуков, и тебе откроется гармония битвы.

– Мастер Кьяртан, я никогда не видел, чтобы ты молился Вышним. Почему?

– Вышние, Небесные, Несокрушимые… Имён много, да причина одна – человеческая боязливость. На самом деле люди сами способны творить свой мир и свою судьбу. Но у всего есть свой источник. Он обязан быть и у человека, только его нужно найти.

– А где его искать?

– Такие вещи глазами не сыщешь. Ищи его в первую очередь в своём сердце, в самых благородных его проявлениях. Это то, что отличает человека от животного. Ты видел обезьян на картинках? Они часто подражают человеку. Людям тоже нужно на кого-то равняться.

– А демоны существуют? Какие они?

– Самые страшные из них рождаются среди людского рода. Порой я предпочёл бы иметь врагом выдуманного демона, а не человека.

– А почему люди не летают как птицы?

– Всему своё время, мальчик мой, ведь живая природа для того и существует, чтобы мы познавали её и учились у неё. Когда-нибудь кто-то, подобный мне, разгадает секрет и буревестника, и стрекозы…

– А почему варвары живут в стране без названия? Они что – не смогли ничего придумать?

– Когда-то давным-давно там было зажиточное королевство Алатейе, чьё могущество распространялось на весь мир. Жадность сгубила правителей, и они пытались открыть слово, вызывающее пожар в надежде сокрушить своих врагов. Но слово не далось им, и полстраны погибло в огне. С той поры никому не удавалось создать там ничего путного.

Кьяртан, как истинный селирикец, был живым воплощением спокойствия и умиротворения. В самых трудных обстоятельствах ему удавалось сохранять внутренний покой. Правда, ненадолго.

– Проклятье, Арвэль, что ты вытворяешь с инструментом? Что ты шаришь по струнам, как будто чешешь зад?

– Это разве звук? Такое дребезжание издаёт старый рыцарь, когда гадит в собственные доспехи! Дай мне нормальный звук, а не визг издыхающей ехидны!

– Я могу понять твою ненависть к музыке, но за что ты так ненавидишь меня, своего наставника? Лучше убей меня ударом лютни по голове и дело с концом! А лучше я сам задушу тебя, вот этими самыми руками!

Со временем я полностью усвоил уроки престарелого мастера и даже заслужил от него высшую похвалу, которая звучала как «Ладно, вроде не так уж и паршиво. Возможно, тебе даже разрешат играть на ярмарке».

А после моего так называемого отдыха, отец снова приступал к моему обучению.

– Запомни, сын, ты сражаешься лишь с одной целью – выжить, одержав победу. Не за что-то, не за кого-то. Никому ничего не доказывай. Получай удовольствие от самой схватки, но никогда – от убийства.

– Пальцы за перекрестье не выносить! У тебя их всего пять, запомни это!

– Ноги! Ноги ставь правильно, ты боец, а не девка на смотринах!

– Не кидайся на противника, словно кошка на рыбу! Поспешишь в бою – задержишься в гробу. Наблюдай за противником, изучи его. И не маши мечом, как мельница! Мастер убивает врага единственным ударом. Коли, а не руби.

– Всегда контратакуй! Не можешь – уклонись. Не можешь уклониться – парируй, отводи клинок противника в сторону. Блокируй лишь в крайних случаях!

– Удар отводи только плоскостью клинка! Плоскостью, а не гранью! Меч – не ветка, с куста не сорвёшь!

– О, Вышние! Запястье! Ну куда ты его выгибаешь? Так у тебя даже девчонка палкой выбьет меч из руки!

Отец не делал достоянием гласности, что воспитывает меня. В случаях, когда нас видели вместе, он говорил, что за деньги натаскивает соседского мальчишку:

– Дурень, конечно, изрядный, но для городской стражи сойдёт, когда вырастет.

И всё время повторял мне наедине:

– Люди злы и коварны. В удобный момент они используют любую твою тайну против тебя. Даже если не поимеют с этого никакой пользы. Даже если это навредит им самим. Никому не доверяйся полностью. Чужому любопытству давай лишь то, во что люди верят сами.

Я всегда его слушал. Поэтому в детстве я не заводил друзей.

Однажды, когда мы возвращались в город после очередной изнурительной тренировки, отец перехватил взгляд, который я украдкой бросил на зеленоглазую Хадду, дочку владельца постоялого двора, которая была постарше меня. Хадда несла с мельницы небольшой мешок муки на плечах, и не обращала на меня никакого внимания, а её грудь тяжело колыхалась под рубахой…

Немного помолчав, отец сказал:

– Тебе уже двенадцать, и в твоём возрасте мальчики начинают думать о девочках.

Я смутился, помотав головой. Словно не заметив моей лжи, Тюми продолжил:

– В любви – как в схватке. Одна ошибка – и ты не боец. Понял?

Я на всякий случай кивнул. Мой первый опыт случился лишь через два года.

Кьяртан был в отлучке, отец – в дозоре, и я решил потратить день на исследование окрестностей далеко за яичными печами куриного двора нелюдимого Лейфа. Срединные болота славились обилием боровой ягоды, но туда редко, кто ходил, поскольку там часто видели волков, охотившихся на глухарей. Ума у меня было недостаточно, а вот отваги – хоть отбавляй. К тому же, я стащил один из мечей Тюми, длиной в три ольна, и сейчас скакал с кочки на кочку, крутя вокруг себя бронзовый клинок, будто бродячий скоморох. К слову сказать, такие упражнения отец не одобрял, считая это выпендрёжем.

Внезапно к запахам живой природы добавилось три человеческих. Они доносились из подлеска справа от меня. Я насторожился. Два из них были неизвестными, мужскими, а вот третий… Так пахла Хадда, только к её обычному сливочному аромату словно бы примешивался пряный страх. Вернув меч в ножны, я поспешил в ту сторону. Почти сразу до меня донеслись звуки борьбы и сдавленное мычание. Я рванулся, как кот, учуявший мышь. Ещё несколько мгновений – и я на месте.

Двое потных мужчин, одетые на миририкский манер, пытались совершить насилие над Хаддой, привязав её к осине. Рот они заткнули ей куском синего сарафана, который, разодранный, валялся рядом. До этого я никогда не видел обнажённого женского тела и потому замешкался, почувствовав лёгкое головокружение. О, Вышние, девичья красота – наилучшее из всего, что есть под восьмым солнцем!

Услыхав шум позади себя, насильники нервно обернулись. Лицо одного из них было расцарапано до крови, а плечо другого украшал свежий порез – пойманная девица не оказалась лёгкой добычей. Но против двух взрослых мужчин даже такой отчаянной особе, как Хадда, было не выстоять – её милое личико испытало всю тяжесть крепкого кулака, отчего один её глаз совершенно заплыл.

Я почувствовал растущую ярость, но, вспомнив уроки отца, немедленно погасил это гибельное чувство – настоящий воин всегда хладнокровен. Вытащив клинок из ножен, я оставил их в левой руке – пригодятся в схватке. Чужак с расцарапанной рожей захохотал, ударив в ладоши. Порезанный ухмыльнулся и посмотрел на первого, ожидая его решения.

– Прикончи щенка, – повелел тот на фроски – воровском жаргоне Миририка.

Лицо Хадды, до того момента выражавшее отвращение и ненависть, исказилось страхом, и она замычала. Неужели я ей небезразличен? Так, Арвэль, сейчас не время, соберись. Болотник, как у нас насмешливо называли миририкцев, повернувшись ко мне спиной, нагнулся за своим оружием. Видимо, не из солдат, раз не счёл нужным оценить возможности противника.

Я сделал шаг назад, изобразив на лице неуверенность. Взор болотника остекленел, он судорожно облизал губы и двинулся ко мне, держа свой меч на отлёте. Всё его тело источало смрад вожделения. Петушиный хрящ, да он же одержимый душегуб! Второй болотник стоял неподвижно, улыбаясь, предвкушая смертельное зрелище. Похоже, они не собирались оставлять Хадду в живых. Глубоко вдохнув, я медленно выпускал из себя воздух. Сейчас во всём мире существовали только я и мой противник.

Сократив расстояние между нами до четырёх ольнов, одержимый нанёс рубящий удар снизу наискосок, чтобы неглубоко рассечь мою грудь. Не убить, а лишь обезвредить. Он желал заполучить меня как жертву, чтобы насладиться моими мучениями. Но в момент, когда он только пустил лезвие по дуге, я сделал резкий выпад мечом, вогнав остриё в его шею, а ножнами отвёл его удар чуть в сторону. Резко отскочив назад, чтобы избежать возможной контратаки, я с трепетом наблюдал, как с толчками крови из болотника уходит жизнь, держа другого злодея в поле зрения. Тот почему-то не испугался, как я надеялся, а продолжал смотреть большими рыбьими глазами, как дёргается на земле его подельник. Когда тот затих, расцарапанный внимательно изучил моё лицо, после чего подобрал с земли свои вещи и удалился вразвалочку. Я был безумно рад, что он уходит, и не преследовал его.

Убедившись, что болотник ушёл, я осторожно уколол икру поверженного насильника. Тот был мёртв. Хадду била крупная дрожь, и мне стоило сосредоточиться не на первом ощущении убийства в бою, а на ситуации в целом. Я тщательно вытер меч о траву, вложил его в ножны и бросил на землю, чтобы не пугать девушку. Затем я поднял то, что осталось от сарафана, и неловко прикрыл её наготу.

– Сейчас я перережу верёвку, которой тебя связали, – мой голос предательски дрогнул, когда я вытащил небольшой нож.

Хадда дёрнулась.

– Эй, это же я, Арвэль. Ты меня знаешь. Я только разрежу верёвки, ладно? – медленно и внятно произнёс я. Девушка не очень хорошо соображала, но кивнула в знак согласия.

Я освободил её и отвернулся, дав ей возможность привести себя в подобие порядка. На мёртвого болотника я старался не смотреть, чтобы он мне, уберегите Вышние, не приснился. Хадда кое-как приладила на себя истерзанный сарафан, скрепив его верёвкой, которая служила её путами.

– Он мёртв? – всхлипнула она.

– Мертвее не бывает, – заверил я, стесняясь смотреть ей в глаза.

– А тот, другой… лупатый?

– Он ушёл, его здесь больше нет.

Я помолчал, дожидаясь, когда девушка перестанет трястись.

– Корзина с ягодой, – встрепенулась Хадда, – я выронила её на болоте, когда убегала. Надо её найти!

Глупые они, эти девчонки. Нашла же, о чём думать в таких обстоятельствах! Мы оставили тело лежать на земле, отыскали дурацкую корзинку, как смогли, собрали рассыпанную ягоду и вернулись в город, сделав большой крюк.

– Люди Лейфа не должны видеть нас, – решила рассудительная Хадда. – Так нас никто не свяжет с трупом, когда его найдут.

А следующим вечером она пришла ко мне и позвала на прогулку, окончившуюся первой близостью. Этот момент был лишён всякой красоты, и я вёл себя как раненый заяц. Поэтому Хадда взяла надо мной попечение, чтобы, как она выразилась, сделать из меня мужчину. А в обмен на её уроки я начал обучать Хадду самозащите. В дальнейшем наши отношения стали включать в себя и деловое зерно: я был охотником за головами, а она – представителем моих услуг. Я не знал заказчиков, как и они меня, и всех всё устраивало.

Глава пятая. Кьяртан

Устройство, над которым седовласый Кьяртан корпел уже восьмую осьмицу, было почти готово. На деревянном каркасе покоился короб из тонкой листовой бронзы, высотой в один ольн или, пять ладоней, внутри которого находилось порядка тридцати зубчатых колёс из сплавов меди с различными металлами. На передней стороне устройства располагалась большая доска с делениями и четырьмя стрелками, а заднюю увенчивали сразу две доски по одному указателю на каждой из них. Весь короб был покрыт многочисленными предписаниями, выполненными чернением свинцовой медью.

Колдун что-то шептал себе в косматую бороду и, то и дело, подпрыгивал от радости, сверяя показания устройства со своими записями.

– Кьяртан, мир тебе! Ты ведь дома, я знаю, – донёсся сверху приглушённый голос Арвэля.

– Ты один, мой мальчик? – крикнул колдун.

– Да, конечно. Где ты?

– Запри за собой дверь, поверни голову короля и спускайся вниз, – скомандовал Кьяртан.

– Ого! – выдохнул юноша, увидев творение колдуна. – Что это за штуковина?

– Эта штуковина, – напустив на себя важный вид, ответил Кьяртан, – определяет приблизительное время примерно сорока небесных и стихийных явлений. При помощи этой, как ты соизволил выразиться, штуковины, можно предсказывать не только затмения солнца и луны, но также их цвет и размер. Также эта пресловутая штуковина предвидит направление и силу ветров на море. Ну и ещё много чего.

Арвэль выглядел потрясённым.

– Чтоб меня! – наконец вымолвил он. – И насколько это законно?

– Во тьме повального невежества всякое, недоступное всеобщему скудоумию, знание считается незаконным, мой мальчик.

– Тогда как ты сможешь использовать эту… это? – озадачился Арвэль.

Колдун степенно разгладил взлохмаченную бороду.

– Ну, если изменить надписи на моём детище с колдовских на священные, во славу Вышних, разумеется… скрыть внутренности… добавить парочку светящихся кристаллов и наложить на него запирающее слово, то… Думаю, тогда это вполне может сойти за достижение объединённых магистерских сил славного королевства Фьяллирик, – предположил он.

– Это, получается, корабельный талисман?

– Не только, но, по сути, да. Так я его и назову с твоей лёгкой руки. Но ты ведь не просто так ко мне пришёл, правильно? Ну, пошли наверх, расскажешь.

Пока Кьяртан возился с бумагами на письменном столе, Арвэль наскоро поведал ему историю Гильса.

– Любопытно, угу, – кивал старый колдун. – Таугаскеммдир тунгумала форритун, как я и думал о флайкингурах. А они совсем не то, чем кажутся…