Тень Александрийской библиотеки

– Спасибо, – успела выдохнуть Анна.

– Еще увидимся, Хранительница, – бросила ей вслед Вера Сергеевна, и ее голос вдруг прозвучал молодо и звонко, совсем не как у пожилой женщины.

Лаз захлопнулся. Осталась лишь щель, через которую пробивался мерцающий свет и доносилось нарастающее, похожее на шепот тысяч голосов, гудение.

Анна побежала по темному тоннелю, сжимая в потных ладонях томик Платона – единственную ниточку, связывающую ее с убитым другом, с тайной и с ее собственным, вырванным прошлым

Глава 4. Отзвук в камне

Тоннель был не просто темным – он был слепым. Воздух здесь пах плесенью, сырой глиной и чем-то еще, металлическим, как старая кровь. Анна бежала, почти не видя путь, только нащупывая ногами неровности пола, то и дело спотыкаясь. Лев от Веры Сергеевны давно погас, оставив ее в кромешной тьме. Она боялась включить свой фонарик – свет мог выдать ее местоположение, если где-то позади есть проходы, ответвления. В голове стучало: Набережная, 22, квартира 4. Набережная, 22…

Ее собственное дыхание оглушало в тишине. Она сжимала книгу Платона так сильно, что пальцы затекали. Обрывки мыслей неслись вихрем: Лев с остекленевшими глазами, плывущие буквы, тени на стенах в свете свечи Веры Сергеевны, которая вдруг стала говорить не своим голосом. Локальный разрыв реальности. Ты сама – книга с вырванными страницами.

Она споткнулась во второй раз, и на этот раз не удержалась. Упала вперед, ударившись коленом о камень, и едва не выронила книгу. Боль, острая и конкретная, на миг вернула ее к ясности. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только гул в ушах и далекий-далекий звук капели где-то в глубине.

Включить свет. Хотя бы на секунду.

Она щелкнула фонариком, прикрыв ладонью его головку. Свет, пробивающийся сквозь пальцы, показал, что тоннель здесь расширяется в небольшой грот. Стены были уже не грубым камнем, а старым кирпичом, местами покрытым солевыми налетами. А прямо перед ней, на полу, лежало тело.

Анна подавила крик. Она отползла назад, наведя луч света.

Это был не труп. Вернее, это уже давно им было. Скелет в истлевшей одежде, похожей на форму какого-то старого служителя или солдата. Кости лежали неестественно, одна рука была вытянута вперед, словно он полз куда-то. Рядом валялась кожаная сумка, рассыпавшаяся от времени. И на груди, среди ребер, поблескивал металлический жетон на цепочке.

Безумие происходящего достигло какой-то критической точки, и внезапно отступило, сменившись странным, почти научным любопытством. Кто ты был? Как умер здесь?

Анна осторожно приблизилась. На жетоне, стертом временем, можно было разобрать гравировку: печать с книгой и факелом – герб Императорской Публичной библиотеки. И номер: ХР-17. Хранитель? Ниже, мелкими буквами: «Отдел Λ. Призван 1918».

1918 год. Революция, хаос. Этот человек бежал? Или был заперт здесь? Она посветила дальше. В вытянутой руке скелета, зажатый в костях пальцев, был маленький, карманный блокнот в кожаной обложке.

Долг библиотекаря перед артефактом пересилил ужас. Анна бережно разжала хрупкие, высохшие кости и достала блокнот. Страницы были тонкими, почти прозрачными, исписанными скупым, нервным почерком чернилами, которые побурели, но не выцвели. Она открыла на последней записи.

«3 ноября1918. Они запечатали выходы. Говорят, Совет приказал уничтожить Отдел во избежание попадания знаний в руки «непросвещенных масс». Безумие. Они не понимают, что уничтожить нельзя. Можно лишь усыпить. Я остаюсь последним. Остальные… попытались активировать Кодекс в отчаянии. Теперь их нет. Их никогда не было. Стирающая сила обращена вспять. Жуткое зрелище.

Я спрятал ключевой фолиант в месте, где тень падает на себя дважды в день. Не Кодекс. Не «Сон». Другую книгу. «Скрижаль Мнемозины». Она – стабилизатор. Если Кодекс когда-нибудь пробудят, только «Скрижаль» сможет удержать реальность от расползания по швам воспоминаний. Найти ее может только новый Хранитель, тот, кто услышит эхо беззвучного зова. Я больше не слышу. Голоса прошлого заглушили мой собственный.

Кончается воздух. Кончаются свечи. Кончаюсь я.

Да простит меня Господь за то, что я так и не нашел в себе сил… просто забыть.»

Подпись: Хранитель Роман Алферов.

Анна закрыла блокнот, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он умер здесь один, в темноте, охраняя тайну. От кого? От новых властей? От своих же? Она посмотрела на скелет с новым чувством – не страха, а болезненного родства. Они были коллегами, разделенными веком. Оба хранители. Оба в ловушке.

И он оставил послание. «Скрижаль Мнемозины». Стабилизатор. Слово Веры Сергеевны о разрыве реальности обрело новую, зловещую конкретику.

Анна осторожно положила блокнот в карман своего пиджака, поверх томика Платона. «Я должен донести это. Кому? Той, к кому я иду?»

Она почтила последнего хранителя минутой молчания, а затем двинулась дальше, в темноту, освещая путь уже открыто. Чувство, что за ней следят, не покидало, но теперь его смешивалось с решимостью. Она не просто бежала. Она перенимала эстафету.

Тоннель вскоре закончился крутой, сырой лестницей, ведущей вверх. Наверху был люк, заваленный, судя по всему, ящиками. Анна уперлась в него плечом, с трудом сдвинула тяжесть. Сверху посыпалась пыль и щепки. Через щель пробился бледный, холодный свет уличного фонаря и пахнуло морозным ночным воздухом.

Она выбралась в забитый старым хламом угол какого-то полуразрушенного подвала соседнего здания. Через разбитое окно на уровне тротуара был виден кусочек мостовой и отражение фонаря в черной воде канала. Набережная.

Город, обычный, спящий, показался ей сюрреалистичным декорацией. После подземного мира теней и шепчущих книг эта тишина и нормальность были ложными. Она отряхнулась, поправила одежду. Пиджак был в пыли и плесени, колено болело. Она потерла его и вышла на пустынную набережную.

Номер22 оказался старинным, внушительным домом в стиле модерн, с темными окнами и массивной дверью. Квартира 4 – на первом этаже, справа от парадного. Анна позвонила. Долго ничего не происходило. Потом за дверью послышались медленные, тяжелые шаги. Щелкнул глазок.

Дверь открылась не сразу. Сначала раздался звук отодвигаемых цепочек и засовов – много засовов. Потом дверь приоткрылась настолько, насколько позволяла массивная цепь, и в щели показалось лицо мужчины лет семидесяти, с седой, коротко стриженной щетиной и пронзительными, не по годам яркими голубыми глазами.

– Кто вы? – спросил он хриплым, натруженным голосом.

– Меня… Меня прислала Вера Сергеевна. Сказала, что от Веры.

Глаза старика сузились. Он внимательно, не скрывая этого, оглядел ее с ног до головы, задержав взгляд на грязном пиджаке, на руках, в которых она бессознательно сжимала книгу.

– Какая Вера? Вера в чем? – спросил он, и в его тоне была не грубость, а проверка.

Анна замерла. Пароль? Она не знала пароля. Отчаяние снова подступило. Но тут в голову пришли слова из блокнота Алферова, последняя, отчаянная фраза.

– Вера… в то, что можно не забыть, – выдохнула она. – Даже если очень хочется.

Цепь звякнула, и дверь открылась.

– Заходи. Быстро.

Он втянул ее в темный прихожий и мгновенно запер дверь, вернув на место все засовы. Только тогда он щелкнул выключателем.

Квартира была не квартирой, а продолжением библиотеки. Книги стояли не только на полках, покрывавших все стены, но и лежали стопами на полу, на стульях, на подоконниках. Воздух был густым от запаха бумаги, кожи и ладана. Но это была не мертвая тишина архива. Здесь жили. На кухонном столе стояла кружка с недопитым чаем, на диване лежала вязаная шаль.

– Садись, – сказал старик, указывая на единственное свободное кресло у камина, в котором тлели угли. – Я – Георгий. Ты – Ганева. Вера звонила. Говорила, ты в беде и что с Орловым кончено. Рассказывай. И покажи, что несёшь.

Анна опустилась в кресло, вдруг почувствовав дикую усталость. Она рассказала все. Смерть Льва. Черный фолиант. Потайную дверь. Отдел Лямбда. Встречу с Верой Сергеевной. Побег и находку в тоннеле. Не произнося вслух лишь самые странные детали – о плывущем тексте, о тенях, о голосе Веры.

Георгий слушал, не перебивая, его лицо было каменным. Когда она закончила и протянула ему блокнот Алферова, он взял его с таким благоговением, будто это была святыня.

– Роман… – прошептал он, листая страницы. – Так вот где твой конец. Мы думали, ты сбежал за границу с остальными.

Он долго смотрел на записи, потом тяжело поднялся, подошел к одной из полок и снял с нее старую фотографию в рамке. На групповом снимке, сделанном, судя по одежде, в начале XX века, стояло несколько человек в форме служителей библиотеки. Он показал на молодого человека с серьезным лицом и прямым взглядом.

– Алферов. Мой учитель. Вернее, учитель моего учителя. Преемственность.

Он положил фотографию и пристально посмотрел на Анну.

– «Скрижаль Мнемозины». Он спрятал ее. И это хорошо. Коллекционер и его падаль не должны найти ее ни в коем случае. Но теперь, после того как ты коснулась Кодекса, они будут искать в первую очередь тебя. Ты стала катализатором.

– Кто такой Коллекционер? – спросила Анна.

– Бывший Хранитель. Один из самых талантливых. Его звали Арсений. Он нашел способ… выборочно читать воспоминания из книг Отдела. Вкусил чужие жизни, чужие радости, чужие подвиги. Захотел большего. Захотел стереть собственный позор – трусость, проявленную в ключевой момент его жизни. Совет отрешил его, но было поздно. Он ушел в тень и создал свою организацию. Охотится за артефактами, способными менять прошлое. «Сон Асклепия» – его главная цель. С ним он станет не просто человеком с чистой биографией. Он станет творцом.

– И Вера Сергеевна… она задержала его?

Георгий усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

– Вера Сергеевна – одна из старейших. Она может многое. Но надолго ли? Вопрос.

Он взял книгу Платона, начал изучать пометки Льва.

– Орлов был на верном пути. Но он искал ключ к активации вовне. А ключ – внутри. В читающем. Твои вырванные страницы, Ганева… о чем они?

Анна сжалась. Ее прошлое было запретной темой, запечатанным ящиком, который она сама боялась открыть.

– Я не помню. Пожар. Детский дом. Все, что было до… смутно. Как дым.

– Дым, – повторил Георгий задумчиво. – Часто так бывает. Память стирает травму, но дырка остается. И именно через такие дырки может просочиться сила Кодекса. Он заполняет пустоты. Но вопрос – чем? – Он встал, прошелся по комнате. – Тебе нужно остаться здесь. Ночь по крайней мере. Утром решим, что делать дальше. Надо найти «Скрижаль» до того, как это сделает Коллекционер.

– Как? Алферов написал лишь загадку: «где тень падает на себя дважды в день».

– Это уже что-то. Это про солнечные часы, про отражение. Подумаем. А сейчас – тебе нужен отдых.

Он указал на узкую дверь в стене, заставленную фолиантами.

– Там комната. Постель чистая. И… Анна. – Он назвал ее по имени впервые, и в его голосе прозвучала неподдельная, суровая тревога. – Не открывай окно. И не выходи. Они могли проследить. Город полон зеркал, а некоторые из них – глаза.

Комната оказалась крошечной, с одной койкой, тумбочкой и маленьким оконцем под самым потолком, забранным решеткой. Анна скинула пиджак, села на кровать. Усталость валила с ног, но сон не шел. Перед глазами стояли лица: Льва, Веры, скелета в тоннеле. Она вынула из кармана пиджака блокнот Алферова и свой, рабочий, куда перерисовала символы. Положила их рядом с книгой Платона на тумбочку.

Она прилегла, уставившись в потолок. Гул города за стенами был чужим и далеким. Она думала о тени, падающей на себя. О двух отражениях. И вдруг, в полудреме, ее осенило: а если не солнечный свет? Если свет другой? Как от той свечи Веры Сергеевны, что отбрасывала шевелящиеся тени книг?

Она резко села. Ее взгляд упал на маленькое, пыльное зеркальце над тумбочкой. В нем отражалась она сама, бледная, с растрепанными волосами. А за ее отражением, чуть сбоку, была видна стена и книга Платона на тумбочке.

И тут она заметила нестыковку. В отражении книга лежала не так. Она была развернута корешком в другую сторону.

Сердце пропустило удар. Анна медленно повернула голову. На тумбочке книга лежала корешком к стене. В зеркале – корешком к комнате.

Она протянула руку, чтобы поправить книгу в реальности, но в зеркале ее отражение не повторило движение. Оно замерло, и на его лице появилась чужая, печальная улыбка.

Анна застыла, леденея от ужаса. Отражение подняло палец к губам в немом жесте «тише». Потом его рука (не ее рука!) указала на книгу Платона в зеркале. И там, на развороте, который был виден в отражении, она увидела не пометки Льва, а другой текст, проступающий сквозь страницу, будто водяной знак. Всего одно слово, написанное тем же почерком, что и в блокноте Алферова:

«ОБЕРЕГ»

Зеркальное отражение кивнуло и растворилось, став обычным. Книга в зеркале и книга на тумбочке снова совпали.

Анна, дрожа, взяла томик Платона. Перелистала все страницы с пометками. Ничего. Только знаки на полях. Она поднесла страницу к свету лампы. И тогда, против света, едва-едва, она увидела его. Почти невидимый оттиск, вдавленный в бумагу, возможно, много лет назад. То самое слово: ОБЕРЕГ.

Это не было ключом к «Скрижали». Это было предупреждение. Или название места.

За дверью, в основной комнате, раздался тихий, но четкий звук – звон стекла, будто кто-то легонько ткнул в оконное стекло снаружи. Один раз. Два.

Потом наступила тишина, более густая и зловещая, чем все предыдущие.

Анна задула свечу (Георгий дал ей свечу вместо ночника) и прижалась спиной к холодной стене, глядя на полоску света под дверью.

Там, в свете, промелькнула тень.

Глава 5. Осколки и отражения

Тень под дверью замерла. Анна перестала дышать. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно во всей квартире. Она прижалась к стене, пытаясь слиться с шероховатыми обоями, глаза впились в тонкую полоску света.

Тень медленно отплыла в сторону. Послышались шаги – не скрип паркета, а мягкие, едва уловимые шаркающие звуки, будто кто-то двигался в тяжелых, мокрых от дождя плащах. Затем – низкий мужской голос, прошептанный так тихо, что слов не разобрать, и ответное шипение, похожее на помехи на радио.

Георгий в основной комнате не издал ни звука. Но Анна почувствовала изменение в атмосфере – напряжение, сгустившееся, как перед грозой.

Вдруг в гостиной что-то тяжело грохнулось на пол. Посыпались книги. Раздался резкий выдох Георгия и странный, влажный хлопок, будто лопнул мыльный пузырь размером с человека. Свет под дверью мигнул, затемняясь и вспыхивая с неровной частотой, как будто его источником была не лампочка, а что-то живое и корчащееся в агонии.

Анна схватила со стола книгу Платона, блокнот Алферова и фонарик. Нужно было бежать. Но куда? Окно – крошечное, с решеткой. Дверь – вела прямо в эпицентр.

Она метнулась к окну, отчаянно дернула раму. Она не поддавалась, заклинившая от сырости. Анна ударила по ней ребром ладони, потом плечом. Боль пронзила плечо, но щель между створками увеличилась на пару сантиметров. Снаружи, в темноте двора-колодца, ни души.

В гостиной раздался крик. Не крик ужаса, а сдавленный, яростный возглас, полный нечеловеческой боли. Кричал Георгий. Потом – стеклянный звон, будто разбилась огромная ваза или зеркало. Свет под дверью погас окончательно, уступив место багровому, пульсирующему зареву, в котором метались искаженные тени.

На дверную ручку легла тень – чья-то рука взялась за нее снаружи. Медленно, нерешительно повернула. Дверь была заперта изнутри на маленький, хлипкий крючок.

«Оберег», – пронеслось в голове у Анны. Это не могло быть просто словом. Это был ключ. Призыв к действию? Название места? Или… заклинание?

Ручка дернулась резче. Крючок затрещал, готовый вылететь из древесины.

Инстинкт самосохранения пересилил паралич. Анна отскочила от окна, уперлась спиной в стену напротив двери и подняла фонарик, как дубинку. Ее взгляд упал на зеркальце над тумбочкой. В его темной поверхности отражалась дверь, искаженная и сжатая в маленьком прямоугольнике. В отражении дверь уже была приоткрыта, и в щели виднелось нечто темное, бесформенное, с парой тускло светящихся точек вместо глаз.

Она не думала. Она действовала. Рванулась к тумбочке, схватила зеркало и, повернув его лицевой стороной к двери, направила на нее луч фонарика.

Свет ударил в зеркало, отразился и осветил дверь уже не прямым, а преломленным светом. И произошло нечто невозможное. Тень на ручке в реальности дернулась и отпрянула, будто обожглась. Из-за двери донесся тонкий, визгливый звук, полный боли и ярости.

Зеркало в ее руках стало леденеть, покрываясь инеем. Анна почти выронила его, но удержала. Она снова направила свет в зеркало, а отраженный луч – на дверь, водя им вверх-вниз, как лучом прожектора.

За дверью что-то зашипело и отползло. Багровое зарево из гостиной погасло, сменившись кромешной тьмой. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием – ее собственным и, кажется, Георгия.

– Ганева! – донесся его хриплый, надломленный голос. – Не выходи! Жди моего сигнала!

Потом послышались шумные, неуверенные шаги, звук отодвигаемой мебели, щелчок выключателя. Свет под дверью не появился.

– Георгий? Что случилось? Вы ранены?

– Пустяки. Одна из его тварей… зеркальный подселенец. Отражение, вытянутое из старого портрета и наделенное волей. – Он откашлялся. – Я с ним разобрался. Но они нашли нас. Недолго им понадобилось. Значит, Вера… Вера не смогла их удержать. Или решила не удерживать.

– Что?

– Неважно. Слушай внимательно. У тебя есть зеркало?

– Да.

– Хорошо. Это твой щит и твой проводник сейчас. Ты видела что-то в нем раньше, да?

Анна вспомнила отражение, показавшее ей слово «ОБЕРЕГ».

– Да. Оно… показало мне скрытое послание в книге.

– Значит, связь установлена. Теперь слушай: то, что ищет Алферов – «Скрижаль Мнемозины» – спрятано в месте, где тень падает на себя дважды. Я думал о солнечных часах, о дворике-колодце… но это слишком просто. Алферов был мистиком. Он говорил на языке символов. «Тень, падающая на себя» – это отражение. Двойное отражение – это зеркало, поставленное напротив зеркала. Бесконечный коридор. Он спрятал книгу в месте, где есть такой эффект.

– Но где? В библиотеке? В каком-то старом особняке?

– Есть одно место, – голос Георгия стал слабее, он говорил, превозмогая боль. – Старая фотомастерская «Оберег». Она была на Петроградской, в арке. Алферов увлекался фотографией. Там была комната для проявки… с зеркалами по инструкции, чтобы ловить посторонний свет. Но я проверял эту lead лет двадцать назад. Мастерской давно нет, дом перестроен.

«Оберег». Слово из зеркала. Слово, вдавленное в страницу книги Платона, которая тоже была у Алферова? Или он оставил эту метку для будущих хранителей?

– Георгий, я видела это слово. «Оберег». В зеркале, а потом в книге.

Наступила пауза.

– Вот как? – в его голосе прозвучало удивление, смешанное с одобрением. – Тогда это не случайность. Это маршрут. Фотомастерская «Оберег». Но ее нет… Разве что…

Он замолчал, и Анна услышала, как он что-то ищет, роется в бумагах.

– В чертежах… старые чертежи коммуникаций под городом… Алферов упоминал, что некоторые отделы Лямбда имели дублеры, убежища. Фотомастерская могла быть фасадом. Входом в другое убежище. Где-то там, в подземельях под Петроградской стороной… – Он закашлялся снова, на этот раз приступ был долгим и мокрым. – Тебе нужно идти. Сейчас. Пока они оправляются и пока не пришел сам Коллекционер.

– Я не могу вас бросить!

– Ты можешь и должна. Мое дело – отвлечь их. А твое – найти «Скрижаль» до него. Без нее любой, кто активирует «Сон Асклепия», рискует не исправить прошлое, а стереть настоящее. Понимаешь? Это важнее.

Он подошел к двери. Анна услышала, как он что-то придвигает.

– Я открою потайной ход. В стене, за книжным шкафом в гостиной. Он ведет в старую канализационную галерею, а оттуда – к выходу в нескольких кварталах отсюда. Как только я постучу три раза, выходи. Беги к шкафу. Отодвинь его – там будет открыто. Не оглядывайся. И… Анна. Возьми это.

В щель под дверью просунулся маленький сверток в темной ткани. Анна подняла его. Развернула. Внутри лежал странный предмет: кусок темного, почти черного стекла или обсидиана в виде неправильного осколка, оправленный в потускневшее серебро на цепочке. На ощупь он был теплым.

– Это осколок Зеркала Сновидца, – пояснил Георгий. – Одна из реликвий. Он не показывает будущее. Он… притягивает отражения истины. Иногда помогает увидеть то, что скрыто в зеркалах обычных. Носи его. И помни: некоторые зеркала не отражают, а поглощают. Будь осторожна с тем, в что смотришься.

Раздался скрежет – Георгий отодвигал что-то тяжелое. Потом три четких, сильных удара в дверь.

Анна накинула пиджак, сунула в карманы книги и блокноты, надела цепочку с осколком на шею. Теплота от него разлилась по телу, странно успокаивая. Она откинула крючок и вышла.

Гостиная была разгромлена. Книги валялись повсюду, один стеллаж повален. В воздухе висел едкий запах серы и озона. На полу, возле разбитого большого зеркала в резной раме, лежала лужа темной, маслянистой жидкости, которая медленно испарялась, оставляя на паркете пятна, похожие на лица, кричащие в беззвучии.

Георгий стоял у дальнего книжного шкафа, прислонившись к нему. Его рука была зажата в подмышке, на рубашке расплывалось алое пятно. Лицо было серым, иссеченным болью, но глаза горели.

– Вот, – он кивнул на шкаф. – Он на колесиках. Толкай влево.

Анна уперлась плечом в боковину массивного шкафа. Тот с скрипом поддался, открыв за собой проем в стене – черную дыру, откуда тянуло запахом сырости и ржавчины.

– Иди. И найди «Скрижаль». Ради всех нас.

– Спасибо, – прошептала Анна.

– Не благодари. Ты еще проклянешь тот день, когда переступила порог нашего проклятого братства, – он усмехнулся, и в уголках его глаз блеснули слезы. – Теперь иди. И да хранят тебя… тени.

Анна шагнула в темноту. За спиной шкаф с скрежетом поехал назад, закрывая проход, отрезая свет, оставляя ее одну в сыром, узком тоннеле. В последний миг она увидела, как Георгий, хромая, подошел к разбитому зеркалу, взял в руку самый большой осколок и повернулся лицом ко входной двери, на которой снова задвигались тени.

––

Тоннель был низким, ей приходилось идти, согнувшись. Она включила фонарик. Стены были выложены старым кирпичом, местами обвалившимся. Под ногами хлюпала вода. Этот ход явно не использовался десятилетиями.

Она шла, пытаясь не думать о Георгии, о том, что осталось там, в квартире. Думала о загадке. «Оберег». Фотомастерская. Двойное отражение.

Примерно через двадцать минут ход уперся в решетку, заржавевшую настолько, что она поддалась после нескольких сильных ударов ногой. За решеткой была канализационная галерея времен царской постройки – высокий сводчатый тоннель с walkway'ом вдоль стены и черной, зловонной водой внизу. Анна выбралась на узкую бетонную дорожку.

Куда идти? Петроградская сторона. Она была где-то под центром сейчас. Нужно было найти выход на поверхность и сориентироваться.

Она пошла налево, против едва уловимого течения воздуха. Вскоре в стене она заметила старую, полузакрашенную табличку с стрелкой и надписью: «К ул. Грибоедова». Это было не туда. Она повернула назад.

Через полчаса блужданий по лабиринту сырых тоннелей она нашла чугунную лестницу, ведущую вверх, к люку. Люк был тяжелым, но не приваренным. Она с трудом отодвинула его в сторону и осторожно выглянула.

Тихая ночная улица. Старые дома, облезлый ампир. Она не знала точно, где находится, но дух места был знаком – Петроградка. Выбравшись, она задвинула люк на место – он был замаскирован под обычный канализационный колодец.

Нужно было найти «Оберег». В арке. Она шла, стараясь держаться в тени, оглядываясь. Город спал. Изредка проезжали машины. Она наткнулась на старую вывеску «Фотоателье» на одном из домов, но название было стерто. Не то.

Потом, в глубине двора-колодца, она увидела арку, ведущую в следующий двор. И над аркой, едва различимые под слоями краски и копоти, были следы старых резных букв: «О…Б…Е…». Последние буквы угадывались с трудом, но это было оно.

Арка вела в крошечный, замкнутый со всех сторон двор, похожий на световой колодец. В нем царила абсолютная тишина. Напротив арки, в глубине, был заколоченный дверной проем. На двери висел амбарный замок, покрытый ржавчиной. Сбоку – одно окно, тоже забитое фанерой.

Анна подошла. Фотомастерской здесь давно не было. Но Георгий говорил о подземном убежище.

Она попыталась дернуть замок – безуспешно. Осмотрела стены вокруг двери. Кирпичная кладка, старая штукатурка. Ничего. Она вспомнила об осколке на шее. Достала его, зажала в ладони. Он был по-прежнему теплым. Она поднесла его к стене, водя им, как сканером.