Линии судьбы

Лариса Цветкова

Линии судьбы

Часть 1: Узор из судеб

Иногда кажется, что где-то там, за гранью видимого мира, сидит небожитель-визор, и в его руках – бесконечное полотно человеческих судеб. Одни жизни он набрасывает легкими, почти невесомыми штрихами – рассказал в двух предложениях, и всё ясно. А над другими трудится с одержимостью ювелира, сплетая события, чувства и встречи в такой сложный и плотный узор, что для него не хватит и толстого тома. Именно такой, густонаселенной событиями и смыслами, была судьба не только нашей героини Татьяны, но и всех других героев этого рассказа – их жизни были переплетены между собой незримыми, но прочными нитями.

Её отец, вместе с младшей сестрой, оказался в далёком и суровом Новосибирске ребёнком, вырванным из огненного кольца блокадного Ленинграда. Они были не просто детьми – они были последними отпрысками ленинградской интеллигенции, носителями той самой особой, ускользающей породы. Она читалась не в бумагах, а в самих чертах: в осанке, не сломленной голодом, в чистоте речи, в манере держать чашку, в том, как их пальцы привыкли листать страницы книг. Это была породистость, прошедшая ад и не растерявшая своего изящества.

Выросши, отец Татьяны, впитавший в себя и ленинградскую культуру, и сибирскую стойкость, окончил институт и стал блестящим инженером. Его сердце покорила Галина – девушка удивительной, почти былинной красоты. Её роскошные темные волосы были тяжёлыми, как соболиный мех, а стан – гибким и стройным. Их союз казался идеальным. Но в нём, году к году, стояла тишина. Бездетная тишина. Они не говорили об этом вслух, но она висела в воздухе их уютной квартиры, приглушая смех. Врачи, обследовав обоих, лишь разводили руками: «Патологий нет. Ждите». И они ждали, стараясь не смотреть друг на друга слишком жалостливо.

Галина находила спасение в работе. Она была не парикмахером, а волшебницей, настоящим Мастером с большой буквы. В её руках расчёска и ножницы творили чудеса. К ней записывались за месяц, а очереди из женщин, мечтавших о её прикосновении, были знаком всему району. Она умела видеть скрытую красоту и являть её миру. И сама она была своим лучшей рекламой – всегда безупречно уложенная, в отлично сидящей одежде, словно сошедшая с обложки журнала.

Их жильё было не просто квартирой, а наследием, легендой. Ту самую огромную двухкомнатную «крепость» с потолками в три метра и стенами такой толщины, что в нишах оконных проёмов могли играть дети, когда-то получил дед Татьяны, Евгений Станиславович. Дом дышал историей – мощной, местами пугающей. Когда-то за этими стенами гуляли призраки чекистов в кожанках, решались государственные судьбы. Потом система КГБ отселила своих в более современные хоромы, а эту цитадель, как трофей, передали заводу. И главный инженер Евгений Станиславович, человек с ленинградской фамилией и такой же выдержкой, получил её по праву.

И вот, в канун Нового года, когда воздух в просторной кухне-гостиной густел от ароматов готовящихся деликатесов, случилось неожиданное. Галя, пробуя консервированные грибы, которые с трудом удалось «достать» через знакомую клиентку, почувствовала не просто тошноту, а жуткий, спазмирующий подкат дурноты. Мир поплыл. «Отравление», – пронеслось в голове. Она, уже машинально, проглотила таблетку угля и, шатаясь, побрела к дивану, ощущая, как пол уходит из-под ног.

Её муж, всегда спокойный и уверенный, в этот миг испугался по-настоящему. Его лицо побелело. «Нет, – сказал он твёрдо, обнимая её за плечи, – мы не сядем за стол, пока тебя не осмотрит доктор. Что это за Новый год, если ты головы поднять не можешь?» В его голосе была не просто тревога, а паника, которую он тщетно пытался скрыть.

А Галя, лежа с закрытыми глазами, ловила в себе странные сигналы. Не климакс ли? Ранний, судьбинушка такая? Ведь уже больше недели у нее была задержка. Мысль о беременности была настолько призрачной и заезженной отчаянием, что она даже боялась ей позволить родиться.

И когда приехавший знакомый врач, друг дома, провёл осмотр, а затем улыбнулся и просто сказал: «Поздравляю, Вы беременны, Галина Владимировна», – мир замер. Ей показалось, это жестокий розыгрыш, мираж, порождённый годами безнадёжного ожидания. Она смотрела на врача широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить слово. А её муж, Евгений, этот крепкий, как тот самый дом, инженер, вдруг пошатнулся и прислонился к косяку двери, будто ноги его подкосились.

Врач ушёл, щёлкнула дверь, и в квартире воцарилась оглушительная тишина, наполненная только биением двух сердец. Они сидели на краю дивана, и его рука сжимала её холодные пальцы. Они молчали. Слов не было. Было только это огромное, всезаполняющее чудо, навалившееся на них после стольких лет тихого ожидания. Они боялись пошевелиться, боялись спугнуть хрупкое счастье, которое, наконец, нашло их за толстыми стенами их крепости.

Часть 2: Эхо счастья

Маленькая Танюшка родилась третьего сентября. Тот день запомнился всем не просто как осенний переход от лета к осени, а как рубеж, отделивший прежнюю жизнь от новой, наполненной особым смыслом. Для Галины этот сморщенный розовый комочек с цепкими пальчиками и серыми, удивленно распахнутыми глазками стал абсолютным, ни с чем не сравнимым воплощением красоты. Она подолгу лежала в тишине родильного отделения, прижимая к груди это тёплое, беззащитное существо, и чувствовала, как переполняется нежностью, такой острой, что захватывало дух. Каждая складочка на теле дочери, её тихое сопение, даже её беспомощный плач – всё это было для неё священным таинством материнства.

Евгений Станиславович, всегда сдержанный и немногословный, был потрясён до глубины души. Когда он впервые взял на руки свою дочь, его большие, привыкшие к чертежам и механизмам руки, вдруг задрожали. В тот вечер он набрал номер Ленинграда, чтобы поделиться новостью с сестрой, и голос его предательски срывался. «Знаешь, Инна, я впервые понял, что такое безмерное счастье, – проговорил он, с трудом сдерживая волнение. – Я впервые по-настоящему чувствую, что жизнь… она прекрасна».

Его сестра, Инна, после войны вернулась в родной Ленинград, в родительскую квартиру с высокими потолками и видом на канал. Она вышла замуж за лётчика, человека героической и романтической профессии, но их брак, к сожалению, оставался бездетным. Видимо, голод и ледяной холод блокады наложили свой безжалостный отпечаток на её хрупкое женское здоровье. Они с мужем долго и безнадёжно пытались дождаться своей беременности, но чуда не случилось. Инна даже подумывала о ребёнке из детского дома, но её собственная карьера, стремительно несущаяся вверх по научной лестнице одного из ленинградских НИИ, не оставляла ни времени, ни душевных сил для такого подвига.

Инна Станиславовна искренне, до слёз радовалась за своего младшего братишку. Она любила его не просто братской любовью – она считала его своим ангелом-хранителем. Тот случай в холодной ленинградской квартире, уже после смерти матери, навсегда врезался в её память. Она, обессиленная голодом и отчаянием, уже не вставала с кровати, и даже говорить не было сил. А маленький Женя, её братик, заплакал и закричал так сильно, так истошно, что этот детский крик, полный животного ужаса и инстинкта жизни, пробился сквозь стены и услышан патрулировавшими улицу бойцами. Их спасли. Накормили, отогрели и отправили по Дороге жизни в тыл. А потом был детский дом. И теперь, слушая счастливый, дрожащий голос брата, Инна плакала. Слезы радости за него смешивались с горькими слезами о своей несостоявшейся материнской доле, текучим ручьём омывая её лицо.

Так, сама того не ведая, маленькая Танюшка, этот хрупкий лучик жизни, делала счастливыми стольких людей. Её рождение стало тем самым чудом, которое исцеляло старые раны, напоминало о свете в конце самого тёмного туннеля. В космос было послано столько светлой энергии, столько любви и надежды, что, казалось, сама Вселенная обязана была сделать так, чтобы эта девочка была счастлива. Она просто не имела права не быть счастливой, неся на своих маленьких плечиках такую огромную волю к жизни и такую всепобеждающую любовь.

Часть 4: Своя среди своих

Училась Танюшка прилежно, но без выдающихся успехов. Её кипучая энергия, жажда общения и жизни находили выход не в заучивании формул, а в построении удивительно тёплых и искренних отношений со всеми вокруг. С ней не просто любили дружить – её считали своей. Вернее и рассудительнее подруги было не отыскать. Она умела слушать так, что человек чувствовал себя самым важным существом на свете, а её совет всегда был лишён осуждения и полон простого, почти материнского участия.

Мальчишки в классе, поголовно влюблённые в это солнечное создание с ясными глазами, держались с ней по-дружески. Их влюблённость была тихой и преданной. Им было куда важнее сохранить рядом такого надёжного и понимающего друга, как Таня, чем рисковать, открыв свои чувства. «А вдруг она обидится, смутится и оттолкнёт?» – именно этот страх заставлял их хранить молчание. Хотя Таня, чьё сердце было лишено всякой чёрствости, не могла бы оттолкнуть никого. В её мире находилось место для каждого.

Был в их классе свой хулиган, местная легенда – этакий Вовочка, как из тех самых анекдотов, практически один в один. И пока другие девочки закатывали глаза при его выходках, Таня могла спокойно с ним разговаривать о чём-то своём. На его циничные, порой грубоватые реплики она не реагировал с притворным ужасом и заламыванием рук. «Ну, считает парень так, пусть… Это его жизнь, ему так нравится», – казалось, она обладала врождённой мудростью, позволяющей принимать людей такими, какие они есть, без попыток их переделать.

Её друзья были из разных классов – и младших, и старших. Но за званиями – командир класса, комсорг – Таня никогда не стремилась. В её отношениях с миром полностью отсутствовала жажда власти над другими. Она была «своей» и для отличницы-зубрилки, и для дворового хулигана, умея найти к каждому свой ключик.