Подростки на краю пропасти, или Как живётся тем, кто будет взрослыми завтра

Что касается домашнего насилия, то Клу Маданес[7] утверждает, что там, где больше любви, там, как это ни парадоксально, может быть больше и насилия (Madanes, 1991). Исследование, проведенное Католическим университетом Святого Сердца в Милане, показывает, что во время карантина больше всего пострадали от ограничений семьи с детьми-подростками (Regalia et al., 2020). Подростки чаще, чем дети младшего возраста, сообщают, что «чувствуют себя запертыми в клетке», особенно страдая от ограничений и отсутствия контактов с внешним миром, которые имеют основополагающее значение в этом возрасте для развития и формирования собственной идентичности. Поэтому, с одной стороны, важно знать различные типы насилия, которые могут усугубляться в разных моделях семьи, а с другой – исследовать динамику семейных взаимоотношений, свойственную периоду пандемии и вынужденной изоляции; цель состоит в том, чтобы, проанализировав явление, заставить его функционировать наилучшим образом (Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Portelli, 2015).

Что касается анализа различных моделей семьи, особенно в Италии, исследование, проведенное исследовательской группой Центра стратегической терапии в Ареццо и впервые опубликованное в книге «Жестокие подростки» (Adolescenti violenti, 2009), выявило, что динамика, связанная с подростковой жестокостью, различается в зависимости от модели семьи. Это наблюдается и сейчас с некоторыми отличиями по сравнению с предыдущим исследованием.

В семье гиперопекающего типа (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) в случае неудач в романтических или межличностных отношениях, а также в сфере учебы ребенок может выплеснуть свое разочарование посредством агрессивного поведения сначала в рамках семьи, а не за ее пределами. Выражение агрессии дает подростку почувствовать себя сильнее и могущественнее в противовес тому чувству беспомощности, которое он испытал во внешнем мире. Обеспокоенные родители, в свою очередь, склонны усиливать чрезмерную опеку и, имея самые лучшие намерения, становятся заложниками своих детей. Такие родители-жертвы становятся сообщниками проблемы, способствуя усилению агрессивности ребенка в том числе за пределами дома, особенно по отношению к более уязвимым людям или лицам, принадлежащим к меньшинствам.

Там, где доминирует жертвенная модель семейного взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), подросток выплескивает весь свой гнев и ощущение своей неуспешности, систематически нападая на одного или обоих родителей, которые, жертвуя собой, становятся громоотводами его разочарования. Родитель, принося себя в жертву, полагает, что это поможет избежать или сдержать агрессию ребенка; таким образом, проявление агрессии парадоксальным образом играет позитивную роль для обеих сторон: и для родителя, который таким образом утверждается в своей роли, и для ребенка, который выпускает пар. Агрессия набирает мощь и становится неотъемлемой чертой их взаимодействия, еще больше усиливая склонность подростка воспроизводить этот тип отношений «жертва-мучитель» и за пределами семьи.

В семьях с демократической разрешительной моделью взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) подросток прибегает к насилию, чтобы посредством конфликта добиться желаемого и становится в своей семье настоящим тираном. Акт насилия становится способом подчинить себе родителя и воспользоваться им, не давая ничего взамен. Для демократических родителей мир в семье является высшим благом, поэтому, стремясь избежать конфликтов, они формируют у своих детей-подростков ощущение всемогущества. Риск, связанный с этой моделью отношений, состоит в распространении такого поведения за пределами семьи и в возможности антисоциального поведения у подростка.

Делегирующая модель (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) очень популярная в мире, в котором все труднее брать на себя ответственность, в настоящее время рассматривает родительское делегирование не столько внутри семьи, как это было в прошлом, когда были распространены расширенные семьи и бабушки и дедушки заботились о своих внуках, сколько за ее пределами. На школу и общество возлагается ответственность за обеспечение соблюдения правил, в то время как родители сверстников рассматриваются в качестве ориентира, определяющего, до скольких отпускать ребенка гулять и разрешать ли ему получать тот или иной опыт. Сами родители часто перекладывают обязанности друг на друга, в результате чего они не могут выступать единым фронтом перед лицом нежелательных требований со стороны ребенка, как и не могут стать для него устойчивым ориентиром; правила постоянно подвергаются сомнению, и дети, учитывая отсутствие однозначных ориентиров, установленных родителями, ищут наиболее подходящие стратегии для получения желаемого.

В более редко встречающейся авторитарной модели (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) насилие возникает как бунт против семейной системы, слишком жесткой и закрытой для изменений, поэтому усиление агрессивного поведения подростка является ответной реакцией на ужесточение ограничений со стороны родителей, с последующим «армрестлингом» в отношениях, который может привести к эскалации насилия. В настоящее время эта модель семейного взаимодействия чаще встречается в семьях иммигрантов и тех семьях, где преобладает иерархическая структура.

В семье непостоянного типа взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), который сегодня встречается настолько часто, что почти превосходит по частоте предыдущие, что не может не тревожить, реакция родителей на агрессивное поведение подростка не является достаточно твердой, решительной и определенной, а, наоборот, дезорганизована и беспорядочна. Это препятствует тому, чтобы дать конструктивный выход эмоциям подростка и настолько спутывает взаимодействие, что единственной константой во взаимодействии родителей и ребенка остается насилие со стороны подростка. Как мы увидим далее, именно эта семейная модель чаще всего имеет место при пограничном расстройстве.

Хотя не существует модели, которая сама по себе могла бы быть причиной агрессивного поведения, неоспоримым фактом является то, что существование достаточно прочной функциональной иерархии имеет основополагающее значение для функционирования семейных отношений, особенно когда ребенок находится в подростковом возрасте (Minuchin, 1974). Родители должны осуществлять свою власть гибко, но в то же время решительно, без чрезмерного неравенства полномочий между отцом и матерью (Walsh, 1995) и всегда по обоюдному согласию. Таким образом, проблема может быть обусловлена не столько конкретным семейным сценарием, сколько его жесткостью, и он вполне может успешно функционировать, если будет более гибким.

Насилие вне семьи растет в геометрической прогрессии. В новостях рассказывают о случаях, когда несовершеннолетние объединяются в так называемые детские банды, орудующие на улицах и площадях и готовые к нарушению правил и законов. Изоляция, которую испытали дети во время карантина, по-видимому, стала толчком к взрывному развитию уже существовавшей динамики; к этому следует добавить тот факт, что случаи насилия теперь происходят не только в неблагополучных семейных условиях или среди подростков с высокими психосоциальными факторами риска, но и среди «нормальных» подростков из «хороших семей». Как утверждает Маура Манка, президент Национальной обсерватории подросткового возраста (ит. L’Osservatorio Nazionale Adolescenza Onlus), девиация носит трансверсальный характер: она может проявляться в любой территориальной зоне, вне или внутри школы (Muratori, 2005).

Возраст, в котором совершаются преступления, значительно снизился, и это наблюдается и у мальчиков, и у девочек (Manca, 2020). Мальчики-подростки часто прибегают к физическому преследованию, участились случаи арестов несовершеннолетних по тяжким обвинениям, таким как драки, грабежи, кражи, сексуальное насилие, вплоть до покушений на убийство, которые в крайних случаях даже приводят к летальному исходу. Девочки, как правило, прибегают к косвенной форме психологического преследования посредством словесных оскорблений, клеветы, сплетен, которые могут навредить жертве или привести к ее самоисключению из группы, хотя в последние годы наблюдается тревожный рост случаев физического насилия также и среди девочек.

Как мальчики, так и девочки, как правило, действуют сообща, образуя детские банды (англ. baby gang)[8]. Самые юные обычно объединяются на основе особенностей образа жизни, поведения, времяпрепровождения; члены банды, действуя сообща, способны на девиантное поведение, движимые эффектом стаи[9], который сводит на нет чувство индивидуальной ответственности. Границы группы становятся личными границами, возникает ощущение возможности разделить моральную тяжесть каждого действия, каким бы жестоким оно ни было[10]. Понимание последствий совершения преступлений, которые останутся с ними навсегда, у них отсутствует, и они осознают это лишь позже. Находясь в стае, даже самый миролюбивый ягненок может превратиться в свирепого волка. С точки зрения жертвы, конечно же, неважно, действовала ли это банда или группа подростков, результат один и тот же.

Наконец, акты буллинга[11], которые отличаются от обычных форм травли по некоторым специфическим факторам (Sharp, Smith, 1996; Fonzi, 1997; Olweus, 2001): в этом случае имеет место явное намерение причинить вред посредством прямого или косвенного издевательства, наличие резко асимметричных отношений с дисбалансом в плане умственной или физической силы;

повторяемость и продолжительность актов травли с течением времени. Характерной чертой современных эпизодов групповой агрессии, отличающей их от тех, что имели место двадцать лет назад, является использование новых технологий, которые превращают акты травли в акты кибертравли, которые, появившись как форма преследования с момента бурного развития социальных сетей в новом тысячелетии, продолжают свирепствовать в период пандемии, несмотря на введение социальной дистанции и сокращение личных контактов. Все документируется с помощью селфи или видео, которые затем публикуются в социальных сетях, ускоряющих и усиливающих это явление, приводя к нескольким возможным побочным эффектам.

Прежде всего, это эффект Вертера (Fillips, 1974), то есть эффект внушения и подражания, побуждающий других подростков воспроизвести то же самое действие или событие. Возможность набрать тысячи просмотров и подписчиков за короткое время подпитывает чувство всемогущества у жестоких подростков: в обществе, которое возводит демонстративность в ранг высшей ценности, такие поступки становятся шоу. Намеренный поиск популярности в социальных сетях (Milanese, 2020) позволяет субъектам чувствовать себя еще более могущественными, обеспечивая им социальную идентичность, даже если они являются отрицательными героями, что не так важно, поскольку «Зло, как и добро, имеет своих героев» (Франсуа де Ларошфуко, 1996). Иногда жертвы буллинга, часто скрывая свою проблему в течение длительного времени, в конечном итоге сообщают о ней; в других случаях они отказываются ходить в школу, теряя уверенность в себе и своей безопасности. Некоторые начинают винить себя, задаваясь вопросом, что с ними не так, раз они спровоцировали подобное насилие. У других могут проявиться психосоматические симптомы, такие как приступы тревоги, ночные кошмары, головные боли и боли в животе (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009).

Явление в цифрах

По данным Национального института статистики (ит. Istituto Nazionale di Statistica, ISTAT), почти двести двадцать тысяч молодых людей в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет недовольны своей жизнью и страдают от низкого уровня психологического благополучия. После двух лет пандемии их неустойчивое психическое состояние еще больше ухудшилось[12]. При этом среди подростков, недовольных своей жизнью, почти 60 % имеют показатель психического здоровья ниже порогового значения, тогда как в 2019 году этот показатель составлял 44 %. Эти цифры в основном связаны с двумя факторами, сопряженными с пандемией, а именно с необходимостью изоляции и ограничения возможности передвижения (как в свободное время, так и в школе) и с наличием препятствий для взаимодействия со сверстниками или резким сокращением такого взаимодействия[13]. Компания Theberath, Bauer, Chen & Co. провела масштабное исследование влияния COVID-19 на психическое здоровье детей и подростков, используя электронные базы данных и контрольные списки тридцати пяти исследований, проведенных с декабря 2019 года по декабрь 2020 года с общим числом участников 65 508 человек в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет. Исследование показало, что психическое здоровье нашей молодежи было серьезно подорвано пандемией COVID-19. Было установлено, что социальное дистанцирование, закрытие школ и карантин являются наиболее влиятельными факторами увеличения процента заболевших людей, при этом возраст, пол, психологические характеристики и стратегии преодоления трудностей считаются факторами риска, в наибольшей степени связанными с развитием проблем с психическим здоровьем. В частности, испытываемые проблемы располагаются в следующем порядке: тревога, депрессия, чувство одиночества, стресс, страх, напряжение, гнев, усталость, замешательство, вина[14]. Наиболее уязвимыми к последствиям пандемии оказались люди, страдающие тяжелыми физическими или психологическими патологиями[15]. С эмоциональной точки зрения, преобладают чувства страха, гнева от фрустрации, отчаяния от отсутствия перспектив.

В ноябре 2021 года Всемирная организация здравоохранения опубликовала информационный бюллетень по теме психического здоровья подростков. Отправной точкой является то, что примерно половина психических расстройств начинается в возрасте до четырнадцати лет, и, если их не лечить, эти расстройства сохраняются и имеют серьезные последствия во взрослой жизни, вызывая ухудшение физического и психического здоровья и ограничивая возможности вести полноценную жизнь. В информационном бюллетене указано, что в возрасте от десяти до девятнадцати лет каждый седьмой подросток страдает психическим расстройством, что составляет 13 % от общего числа заболеваний в этой возрастной группе во всем мире. Тревога, депрессия и поведенческие расстройства являются одними из основных причин заболеваний и инвалидизации у подростков, а самоубийства являются одной из основных причин смерти среди молодых людей в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет.

Факторы, определяющие состояние здоровья, и факторы риска, такие как подверженность неблагоприятным обстоятельствам, случаи насилия и буллинга, отношения со сверстниками, принуждение к конформному со сверстниками поведению, особенности жизни семьи и социально-экономические проблемы, а также влияние средств массовой информации, могут усугубить несоответствие между реальной жизнью подростка и его восприятием или желаемым будущим. В этом контексте, чем большему количеству факторов риска подвергаются подростки, тем сильнее потенциальное воздействие на их психическое здоровье.

Среди проблем психического здоровья подростков, по данным ВОЗ, следует особо выделить следующие:

Тревожные расстройства и депрессивные расстройства: первые наиболее распространены в этой возрастной группе и чаще встречаются в позднем подростковом возрасте[16]. Оба могут существенно снижать посещаемость школы и прилежание, а также способствовать социальной изоляции, усиливая замкнутость и одиночество.

Расстройства поведения, которые могут существенно повлиять на учебный процесс, приводя при определенных расстройствах к антисоциальному или противоправному поведению.

Расстройства пищевого поведения: как нервная анорексия, так и нервная булимия обычно возникают в подростковом и раннем взрослом возрасте. Нервная анорексия может привести к преждевременной смерти, часто из-за медицинских осложнений. Она имеет более высокий уровень смертности, чем любое другое психическое расстройство, и является второй по значимости причиной смерти после несчастных случаев.

Психотические и пограничные расстройства: психозы чаще всего возникают в позднем подростковом или раннем взрослом возрасте и сопряжены с нарушением учебной успеваемости и участия в общественной жизни, что часто приводит к стигматизации и даже нарушениям прав человека.

Самоубийство: существует множество факторов риска самоубийства, включая употребление алкоголя, жестокое обращение в детстве, стигматизацию и препятствия к получению помощи.

Средства массовой информации могут играть значительную роль как в повышении, так и в снижении эффективности усилий по профилактике самоубийств. В частности, кибербуллинг, по-видимому, является важным фактором риска самоубийства и самоповреждающего поведения, о чем свидетельствуют многочисленные исследования по этой теме (Baiden, Tadeo, 2020; John et al., 2018; Peng et al., 2019).

Самоповреждающее поведение: явление, которое часто ошибочно рассматривают по ассоциации с самоубийством, как будто действия, направленные на причинение себе вреда или лишение себя жизни одинаковы; мы рассматриваем это явление в его компульсивном варианте, целью которого является облегчение боли или получение удовольствия. В последние годы Интернет стал важным спусковым крючком или пособником этого явления, которое, если оно сохраняется в течение длительного времени, становится настоящим расстройством само по себе или следствием других расстройств, например, таких как определенный тип анорексии или пограничного расстройства (Nardone, Valteroni, 2017; Nardone, Balbi, Boggiani, 2020).

Рискованное поведение: многие из этих состояний, такие как употребление психоактивных веществ или рискованное сексуальное поведение, берут свое начало в подростковом возрасте и могут оказывать серьезное влияние на ухудшение психического и физического благополучия, которое продолжается и во взрослой жизни[17]. Что касается рискованного сексуального поведения, несовершеннолетние чаще совершают преступления, связанные с детской порнографией, и хранением материалов детской порнографии, чем другие преступления на сексуальной почве[18],[19].

Наконец, рассматривая патологии современного подросткового возраста, нельзя не учитывать употребление и злоупотребление психоактивными веществами, которые, к сожалению, широко распространены и доступ молодежи к которым становится все более ранним. Как утверждает Дон Банзато, занимающийся этой проблемой, официальные источники слишком часто не придают значения этому явлению (Papa Francesco, Banzato, 2023). Подавляющее большинство подростков регулярно курят каннабис и часто переходят на более сильные наркотические вещества. Но еще большую тревогу вызывает связь между наркотиками и алкоголем, что является частой причиной агрессивного поведения (Galimberti, 2023).

В последующих главах читатель найдет клинический анализ всех представленных в этой главе проблем, как с диагностической точки зрения, так и, прежде всего, с точки зрения терапевтического вмешательства. Именно эффективные стратегии разрешения патологий позволили нам получить эффективные операциональные знания о них.

Глава 2

Подростковый возраст: на краю пропасти. Объяснительные гипотезы

Если в первой науке, физике, утверждалось, что наиболее адекватной теорией является теория «точек зрения» (Rovelli, 2023), то в психологических и социальных дисциплинах всегда наблюдалось разнообразие теоретических подходов и объяснительных гипотез. Подростковый возраст рассматривается самыми разными мыслителями и учеными, и, хотя они исходят из разных и порой противоречащих друг другу базовых предположений, в их теориях можно наблюдать определенные точки соприкосновения. Как мы увидели на основе конкретных наблюдаемых данных, существуют столь яркие проявления дискомфорта в подростковом возрасте, что мы не можем не согласиться с необходимостью вмешательства с целью разрешения и, по возможности, предотвращения возникающих проблем.

В этой главе мы рассмотрим последние данные, касающиеся проблем подросткового возраста, и, самое главное, их возможные решения как с индивидуальной, семейной и социальной точки зрения, так и с клинической. В процессе изучения мы опираемся, главным образом, на работы итальянских авторов по данной теме, сводя обращение к иностранной литературе к необходимому минимуму, поскольку на оценку явления оказывают влияние культурные различия и социальные процессы.

Густаво Пьетрополли Шарме, психиатр и психотерапевт, работающий с подростками на протяжении многих лет, в своей первой теории, выдвинутой около десяти лет назад, описал современного подростка как «хрупкого и дерзкого» (Charmet, 2008); по его мнению, стыд и скука – две основные страсти, управляющие его поведением, при этом им движет убеждение, что его собственное «я» важнее, чем «я» другого. Его главная цель и смысл жизни – «успех» (Charmet, 2008), понимаемый как признание его уникальности и индивидуальности.

Шарме использует термин «нарцисс», говоря о современном подростке, который рождается и растет в семье, отказавшейся от нормативной образовательной модели наказания и понятия вины; кажется, что они движимы миссией помочь своему «золотому детенышу» проявить свою истинную природу и способствовать ее выражению (Charmet, 2008). По его мнению, если подросток не оправдывает своих и чужих ожиданий в поисках собственного «я», если его не признают и не ценят, он сталкивается с «унижением анонимностью» (Charmet, 2008), страдая от глубокой нарциссической раны, которая в сочетании со стыдом высвобождает гнев и планы мести, часто проявляющиеся в самоагрессии. Это может осуществляться посредством голодания и расстройств пищевого поведения, самоповреждающего поведения, социальной изоляции и ухода в виртуальную реальность или, как экстремальное проявление, попыток самоубийства. Поэтому «хрупкий» (Charmet, 2008) – наиболее подходящее прилагательное для описания тех, кто рискует испытать страдания не только от стыда за то, что не добился заслуженного успеха, но и от скуки, рождаемой бесконечной чередой привилегий и пороков, скуки, которая в некоторых случаях приводит к насильственным действиям, совершаемым в группе и способным вызвать сильные эмоции.

В частности, Шарме анализирует симптомы подростков в свете опыта, пережитого в последние годы пандемии, которую называют величайшим эпохальным разочарованием, какое только можно себе представить, когда дети внезапно осознали, что: «Ничто из того, что […] говорили взрослые, не было правдой» (Charmet, 2022). Подростки столкнулись с ложью, разочарованием в обществе, которое заставляло их верить, что они растут в безопасности, в благосклонном отношении к ним, в условиях экономического благополучия, в то время как в пандемию они столкнулись с полнейшей неопределенностью, касающейся не только будущего общества в целом, но и, прежде всего, будущего молодежи. Эта нарциссическая рана имела разрушительные последствия, которые выражаются в значительном увеличении проявлений дискомфорта как в количественном, так и в качественном отношении (Charmet, 2022).

Шарме в апокалиптическом тоне говорит о подростках, которые были «сломлены» и которым необходимо каким-то образом это компенсировать. В своей работе «Украденная юность» (ит. Gioventщ rubata) он заключает, неявно предлагая, как это сделать: «В обществе нарциссизма учат только успеху и красоте, и когда приходят зло и смерть, дети вправе сказать, что никто их об этом не предупреждал». Никто не объяснил подросткам, как защитить себя от зла и смерти.

Известный исследователь психодинамической ориентации Маттео Ланчини разделяет точку зрения Шарме, утверждая, что в последние годы, изучение трудностей переходного возраста без должного внимания к хрупкости взрослого человека будет представлять собой «попытку вычерпать чайной ложкой воду, попавшую на борт судна, не обращая внимания на огромную дыру, через которую она затекает»[20].

В частности, чрезвычайная ситуация в области здравоохранения, вызванная пандемией, наглядно продемонстрировала хрупкость взрослых и огласила вступление в период «постнарциссизма»[21], в котором общество больше не ограничивается тем, чтобы требовать от молодых людей соответствовать ожиданиям взрослых, а заставляет их взрослеть, ставя перед ними парадоксальную задачу: «Будь собой как того хочу я» (Lancini, 2023). Мы столкнулись с переменой ролей: взрослые становятся все более хрупкими, а дети пытаются адаптироваться к их требованиям, чтобы не вынуждать их чувствовать себя такими; ребенку, а затем подростку объясняют, что он должен чувствовать, что думать, как поступать, каковы должны быть мотивы его поведения, чтобы он мог удовлетворить потребности взрослых. Молодым людям становится все труднее свободно выражать свои мысли. Взрослые используют заранее готовые категории для взаимодействия с подростками, не прислушиваясь к ним и не стараясь понять, какие они, что делает все более очевидной подростковую хрупкость, которую вполне можно соотнести со взрослой (Lancini, 2023). В подростковом возрасте все чаще наблюдаются клинические картины, характеризующиеся полисимптоматикой и ростом генерализованной тревоги. Например, страдающий анорексией подросток больше не пытается справиться со своей болью только с помощью расстройства пищевого поведения, он все чаще становится жертвой суицидальных мыслей и актов самоповреждения. То же самое касается и тех, кто изолируется от общества, чтобы избавиться от стыда и чувства неадекватности, кому недостаточно больше побега в Интернет и кто все чаще испытывает желание умереть (Lancini, 2023).