Не зря…

Голубь замешкался в толпе прохожих, будто задумался о своём. Пропуская людей вперёд, перебежал дорогу, когда уж загорелся красный. Успел. Невредим. Почудилось, будто опаздывает птица, как и все мы, на встречу с будущим. Бывает, на время, а бывает, что навсегда.

…А телёнок косули так и стоит на краю леса, словно на берегу, глядит мечтательно вослед поезду, ускользающему мимо, словно быстрая речка.

Фрикадельки

Фрикадельки… Мясные шарики в золотистом бульоне, – таковыми они представлены в кулинарной энциклопедии всех времён и народов «…о вкусной и здоровой пище», изданную в 1939 году НАРКОМПИЩЕПРОМОМ СССР. Но моя мама была та ещё затейница и готовила очаровательные в своей неповторимости, наивкуснейшие фрикадельки по собственному рецепту – в томатном соусе и особенным манером:«на глазок», «под настроение» или «вот как пена сделается глянцевой, можно убавить огонь».

Сделавшись взрослым, я много раз пытался повторить тот мамин шедевр, но увы. Или рецепт был перенят неверно, или я был уже не тем мальчишкой, который в ожидании, пока придёт из академии отец, забирался на широкий подоконник и просил у мамы. дабы не истомиться вовсе от голода:

– Мама, дай мне, пожалуйста, кусочек хлеба и сосисочку!!!

На плите нашей огромной коммунальной кухни в ожидании семейного ужина томились фрикадельки, а я, стараясь не запихнуть в рот разом всю сосиску с хлебом, откусывал по маленькому кусочку то от одного то от другого, отчего лишь растравливал аппетит, который превращался из обыкновенного ребячьего в зверский голод.

Хлеб с сосиской быстро и незаметно заканчивались, и мне ничего не оставалось как, не слезая с подоконника, болтать ногами. Так незамысловато я торопил время, но оно делало своё дело, – лежало, развалясь в кресле циферблата, снисходительно поглядывая на меня, да отбивало четверть часа нехотя, с оттяжкой и послевкусием мгновений.

– Ну, поскорее же! Я никогда больше ни о чём не попрошу! – молил я ходики, а те многозначительно гудели и ответствовали непонятное в ту пору:

– Попросишь, ещё как попросишь, да только… Впрочем… Как знаешь! – и тут же я слышал звуки шагов отца по коридору и долгожданное, выстраданное почти от матери:

– Быстро, мыть руки и за стол!

Лампа, заправленная мной керосином в ванной, дабы не распространяла по квартире едкий свой дух, моргала из-за дурного фитиля с середины стола, подобно маяку, освещая обольстительные, волшебные островки фрикаделек в волнах томатного соуса, как заветные, манящие к себе острова. Жаль, исчезали они слишком быстро, будто прибрежные камни, слизанные языком вечернего прилива.

…Фрикадельки в томатном соусе по рецепту мамы. Сколь ни пытался приготовить их сам, было не так вкусно или просто – не так. Наверное, от того, что голод со временем научается владеть собой, из-за чего блюда кажутся пресными, или просто потому, что тех мясных шариков касалась мамина тёплая рука.

Лягушонок премудрый

прем’удрость

– высшая мудрость, исходящая от Бога

(Рим.11:33; 1Кор.2:7).

Лягушонок дремал после обеда под колючей циновкой скошенной давно, но неубранной отчего-то травы, когда его едва не задело полотном косы. С достоинством понимающего об себе, нисколько не торопясь он перебрался через штакетник, где даже не обернувшись, как шёл, устроился слушать мерное «Вжик – ух!» – дуэт косы и косаря. Судя по всему, лягушонку было не впервой наблюдать повадки кривого, вострого, куда острее осоки, ножа для подрезки травы с длинной рукоятью, и он знал, что тому не дотянуться до него никак.

Немногим позже, когда туча, опередив закат, наскоро состряпала сумерки, косарь вышел подышать и был нимало удивлён тем, что давешний лягушонок сидит на свежеостриженном пригорке, но вот его взгляд не на шутку встревожил человека. Будь лягушонок косарю ровня, то признал бы он в нём спокойствие и мудрость пожившего, крепкого ещё, уверенного в себе человека. Но перед ним был эдакий не значащий ничего пустяк, нечто невразумительное, словно измятый кусочек тяжёлой почвы11под ногой, а поди ж ты – взгляд, и каков!

Живущие бок о бок с нами, лишь отчасти равнодушны к сторонним занятиям. Они не навязывают себя, предоставляя свободу действий, как судьба – волю выбора. Но стоит лишь намекнуть или выказать заинтересованность их участью, как примутся внимать, впрочем – с осторожностью, памятуя об заносчивости людского рода вообще, и своеволии, подчас далёком от намерений добра.

На следующий день, когда детёныш лягушки с невозмутимым видом отдыхал после обеда на плюшевом диване пригорка, косарь расположился рядом. Человек, казалось, дремал, хотя в самом деле рассматривал сквозь несомкнутые веки небольшого, похожего на комок глины скакуха12с необычным, редким даже для человека, знающим взглядом.

Те, кто рядом, обойдутся и без нас, хотя случай расположения к ним озадачит, не польстив. Но однако подпустят, доверятся, явят невиданное. Только пускай достанет нам мудрости умерить пыл бытования, ибо тщетны его усердия, и падёт он втуне, в отличие от премудрости во взоре того ж лягушонка.

Сказки всё это…

Утро нежилось в загорелых ладонях ландышей. Натёртый рассветом паркет папоротника блестел мелкой речной рябью лепестков. Сосны роняли под ноги снежки зрелых шишек…

Не замечая ничего из того, человек, что стоял на железнодорожной насыпи, открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. За его спиной грохотал товарный, но ему, наверное, казалось, что его слышно, поэтому человек говорил и говорил, не обращая внимания на знаки повременить, помолчать, остановиться, наконец, и обождать, покуда последний вагон, вильнув угловатым громоздким задом не скроется из виду.

Не докричавшись, путник махнул рукой, и под удивлёнными взглядами старожилов направился в ту же сторону, куда следовал грузовой состав.

– Чудак человек, чужой, неместный. Наши не стараются пересилить грохот, ибо не к чему, надорвёшься, лучше переждать.

– Это как в море. Знающий не бьётся о волну, не идёт напролом, но поворачивается к ней боком, дабы уж после идти…

– Туда, куда шёл?!

– Не смешно. И да, куда шёл! Без лишней суеты! Как мы провожаем взглядом лениво уползающую в щель у порога гадюку, ступаем под сень сумрака коридора, скрепленного золотой скрепкой желторотика ласточки. Или туда, где пожарная вышка чудится корзиной воздушного шара, зелёные сосны бахвалятся юностью перед ветром и поваленным им дубом, а закат щурится лукаво через гофре веера из роскошных лепестков мака…

– Либо в дебри! – где дятел-проныра дразнит лесника своею ловкостью и едва собьёшься с тропинки, услышишь, как в кустах то ли шипит, то ли чихает кто.

…Толпа людей в сумерках равнодушия – все на одно лицо, а стоит остановиться, окликнуть первого встречного, тут-то и окажется, что сказки всё это, выдумки, ложь. Сколь ни есть в нас похожего, но многолико человечество, однако ж правда в том, что желают все разного, а боятся одного.

Кто сказал?

– Не смей! – я навис над котом, требуя, чтобы тот отошёл от потрёпанного ветрами жизни, сутулого и кособокого сарайчика, в простенке которого малиновки ухитрились смастерить лукошко для птенцов и даже высидеть их, наперекор морозам, сгубившим большую часть сада, шмелей13через одного и более субтильных их сотоварок – земляных пчёл.

С полудня до заката, глиняный пол сарайчика разыгрывался, музицируя беззвучно, как это делают концертанты, используя любую поверхность, даже воображаемую. А так как сарайчик считалось, что из простых, то упражнялся не на фисгармонии или рояле, ловчее всего ему было управляться с тальянкой14. Клавишами теней трёх птенцов, он извлекал потешные, далёкие от гармонии звуки.