Пределы

«Ж-ж-ж-ж-ж-ж».

Он удивлен, это неожиданно и эффектно! С. Т. Сингх не только мимолетом вдохнул его аромат, но и оставил свой! «А если бы эти «пчелы» нашли там «мед»? Остались бы?» – порадовался своей шутке, когда «рой» улетел к другим в его ряду.

Во время групповой медитации с аффирмациями из пяти непонятных слов, в уме, сменяя друг друга, возникают образы-ароматы:

– воин-сикх с копьем;

– одноглазая кобра, изо рта которой выходил и дрожал «Y»-образный язык;

– торс лучника с боевым луком и стрелой, нацеленной в мишень;

– музыкант в чалме, кофте и шароварах с колокольчиками и арфой,

– резная арка, за которой был виден петляющий между деревьев подъем на гору…

– Кто из вас увидел мужчину в чалме? – вопрос С. Т. Сингха ко всем после медитации.

Руку подняли несколько человек, удивил мальчик лет 10-ти с поднятой рукой, сидевший рядом. Он, вспомнив, что музыкант с арфой в видении был в чалме, тоже поднял руку.

– Вы достигли цели, потому что видели бога, – сказал Гуру всем, поднявшим руку.

Вот «он снизу» обращается к Гуру: «Вы знаете об узле Хима? Как его связать?»

И вновь вихрь все смешал и сквозь него слышит свой голос:

«Проси, и дано будет. Стучись, и отворят»,

а Бог говорит не Иову, а ему:

«Ты это знаешь, потому что уже тогда был».

Глава II. Знает ли гусеница, что взлетит бабочкой?

«День» первый: в свете рук и мыслей

Он очнулся в кромешной тьме из-за охватившего его парализующего страха и сразу же обнаружил себя в сдавливающих объятиях чего-то большого.

«Только не это!», – сопротивляясь страху, пронзила мысль и сразу пришло решение:

– Я – душа, никто и ничто не может мне навредить! – утвердил свой статус перед неизвестной силой.

Страх тут же исчез. Это была его собственная проверенная наработка – ритуал «обрезания», который тотчас освободил и прояснил сознание, а результат впервые за последние недели вызвал возбуждённую радость и уверенность. В прошлом он хорошо усвоил, что страх – это главная опасность! Потому что именно страх сжигает нить сознания, именно он убивает само сознание, и когда человек возвращается в тело, его сознание повреждено, он становится слабоумным или вовсе остается в коме, но сейчас он эту опасность успешно устранил!

Тут он окончательно опамятовался и вспомнил, что умер… То есть всё уже не в прошлом, а по другую сторону жизни. И хотя о возвращении в тело, скорее всего, беспокоиться нечего, освобождение от страха освобождает душу. В его случае обрыв нити сознания сделал бы его безвольным узником ада на многие годы или столетия. Даже если такая заточённая душа, следуя незримой высшей воле, вновь воплотится на земле, ничего хорошего не будет – в семье появится, например, даун или мертворожденный младенец, инвалид от рождения, – мука и тяжелая ноша для родителей. Теперь же, сохранив сознание свободным и целостным, можно спокойно попытаться освободиться из этого заточения или выяснить и понять, что происходит. До следующего воплощения у него уйма времени, но зачем растягивать это неудовольствие?

И он приступил к методичному исследованию предложенного ему «нового неведомого мира» – теперь в качестве бестелесной, но многоопытной души. Судя по всему, здесь его бытие на ближайшее, а, возможно, и долгое время…

Итак, он оказался в кромешной тьме. «Не видно ни зги», – почему-то вспомнилось выражение. Вспомнил, как смотрел на себя в больничной койке сверху. «Да, это не обычный выход из тела, я точно умер». Такого выхода из тела, в слепоту, в его богатом опыте не было.

Сознание было как бы под электрическим напряжением. На земле был опыт, когда его било током. Однажды даже 5000 в – разряд с кинескопа телевизора. И каждый раз он отчетливо помнил пульсацию электричества и мог даже сказать, сколько было пульсаций. И вот сейчас сознание было как под напряжением от удара тока в одну пульсацию…

Возможно, вокруг полно света и звуков, но он просто слепец или у него закрыты глаза? Попробовал поморгать – и не понял, есть ли у него веки… Потрогал руками лицо – глазницы есть, но как срослись. Что это значит, не понимал… Звуков не было тоже – может, он еще и глух? Потрогал, уши есть, но и с ними что-то не так.

С ним и вокруг него больше ничего не происходило. Хотя нет, при отсутствии света сами руки, точнее ладони, стали слабо «подсвечивать» тьму. Раньше так активировать «глаз руки» не приходилось, но теперь руки сами подсвечивали, сами и видели. Выходит, здесь все же тьма, в которой тонкие органы чувств, такие как «глаз на ладони», раскрывают свои скрытые потенции.

Он всё время забывает, что умер, и приходится напоминать самому себе, что у него нет физического тела! И всё же руки есть. Похлопал в ладоши, но звука не услышал… Однако!

Он был не в коконе, не в мешке, не связан веревками – это выяснил, ощупывая себя и то, в чем он был зажат. Пальцы рук, которыми он ощупывал все вокруг, стали смутно различать цвет того, в объятиях чего он оказался: коричневый. Ощупывая, также выяснил и другие детали: его сжимало в своих объятиях существо, которое было больше него и покрытое грубой шерстью длиной 3–4 см, если уместно мерять земными мерами. Именно она, шерсть, была коричневого цвета, а две корявые худые руки и две такие же корявые и такие же худые ноги с вывернутыми локтевыми и коленными изгибами этого «мохнатого» обхватывали его и сжимали в своих объятиях.

«Руки-крюки и ножки-кочерыжки», – пошутил, чтобы снять напряжение. Это подняло настроение. «Юмор в этих обстоятельствах тоже придает сил!», – подбодрил себя. Тем не менее, сохранялось общее состояние тревожности.

«Что такими «крюками» можно вообще делать? – задумался он. – Как этот «мохнатый» вообще существует, за счет чего? Как Паук, только четырёхногий».

Убедившись, что в ближайшее время опасности не предвидится, в нём пробудился исследователь и искатель приключений – а чем здесь еще заняться?

Нащупав «голову» существа, пришёл к выводу, что признаков ушей, рта, носа и глаз не было. Более того, вся голова тоже покрыта шерстью. «Это ещё ничего не значит! Голова-то у него есть, должен что-то чувствовать! Должен! Иначе как меня нашёл и поймал?» – мысли роились в уме. Судя по строению, налицо были признаки двуногого и двурукого существа. До возможного «хвоста» не добрался: может, есть, может, нет. Рогов не было, во всяком случае явных, хотя предполагал нечто подобное.

Было непонятно, может ли ОНО, издавать звуки или слышать. А если спросить напрямую?

– Кто ты, – обратил он свой вопрос, как оказалось в никуда… Ни ответа, ни реакции. Стоп! А был ли звук или он задал вопрос мысленно? Вопросы без ответов.

Еще раз нащупав руки «мохнатого», взялся за его запястья и с силой попытался их развести в стороны. Эта попытка освободиться из «объятий» путем использования силы рук дала противоположный эффект: на проявленное усилие сущность ответила еще более жестким «объятием».

«Ага! На воздействие силой откликнулся!», – пришла мысль. Вторая попытка, в которую он вложил все свои силы, привела к еще более жесткому объятию. Это выглядело как самозатягивающаяся петля: чем больше сопротивляешься, тем жестче объятия.

Похоже, что, несмотря на кажущуюся немощь «худых рук», в них очень много силы. В отличие от рук, ноги были не просто зажаты. Он их не чувствовал. Они были, он их нащупал руками, но не чувствовал.

Ум пытался найти лазейку: поскольку он был вне физического тела, да и умершее тело не нуждается в дыхании, кроме ощущений скованности других неприятных последствий не было. В то же время отметил, что сковано все тело, кроме рук. «Это что-то должно означать: руки – это инструменты воли и сознания. Значит, освобождение от страха сняло путы с рук. Что же может сковывать ноги?»

Здесь, из-за недостатка информации, ум зашел в тупик. Обращение к опыту никак не помогало – не было такого, или он не мог вспомнить, а ум никак не выстраивал логическую цепочку для освобождения и ног, и тела: если руки сковывал страх, то что сковывает остальное? От чего надо освободиться еще?»

После небольшой паузы, продолжил мысленный анализ: «Хотя странно: он в бесплотном теле, и сжимать его – все равно, что сжимать воздух ладошками. Но «мохнатый» обхватывает и сжимает! Если это только кажущиеся ощущения, типа наваждения, то можно отстраниться от них и так освободиться…»

Он расслабился и решил попробовать медитацию в этом состоянии. Раньше ему удавалось «медитировать в медитации» – получался интересный эффект с переходом медитации на более высокий уровень.

«Возможно, это надолго или даже навсегда», – мелькнуло в сознании.

«Но, если принять как предложенные обстоятельства, – ум хватался за «соломинки», – то это все же похоже на случай с Ионой-пророком, когда тот оказался, как описывал, в чреве кита – тоже щупал? – и остается только исследовать… и ждать! Если чье-то «чрево», в котором он оказался, поймет, что не может «переварить», то само избавится от него и оставит его в покое.»

И он начал свободными руками ощупывать и «осматривать» все вокруг, постепенно выстраивая в уме образ места и обстоятельств и уточняя свои ощущения… На то, что они именно такие, а не другие, должна быть причина.

Стоп! Он все время обращается к опыту, обретенном в теле… Опыт был основан на его ощущениях в плотном физическом теле… Не эти ли ощущения и опыт прошлого «связывают» его?

– Забирай все, что во мне есть твоего, и отойди, – предложил он «мохнатому» вторую часть «заготовки» сознания по обрезанию души от остатков тела и мысленно отделил себя от всего, что мохнатый посчитает своим, от «мохнатого» опыта прошлого в себе. Существо изменило свою позу и слегка ослабило хватку.

На самом деле он понимал, что сделал не просто предложение: это было выполнено отречение и обрезание всего, что связывало с «тюремщиком», то есть это было очищение субстанции тонкого тела души от наследства физического тела в виде древнейших грубых энергий. В таком состоянии отстранения, расслабления и размышлениях не заметил, как впал в забытье.

Видение: Иисус наставляет Петра: «Что свяжешь на земле, то будет связано на Небе».

Но это же означает, что все, что связано на земле, становится «ароматом», возносящимся к небу в течение «трех дней и трех ночей пребывания в чреве земли». На земле человек связывает, в чреве земли это предъявляется как «аромат его Цветка жизни».

Хотя и без явного света, но в «свете рук», это был «день», который перешел в забытье и ночь.

Добраться до самого «дна страха»

ЗАКОН

Днем душа может делать, через свой инструмент, через сознание личности, что должна: связывать, что связал человек на земле, разрешить бремя, которое разрешил на земле.

Ночью душа ничего не может делать, только предъявить аромат его земных дел и выступить перед Судьями как ангел совести.

* * *

В «ночи души» сознание личности удалилось, но сознание души созерцало и предъявляло ароматы дел личности. А совесть души обнажала свои свидетельства, как снимают одежду – от верхней до исподней, и не всегда понятно, почему именно в таком порядке.

Сон первый

Его окружили четверо из соседнего двора и стали мутузить кулаками. От страха он заплакал и обещал принести значки, только бы не били! Мальчишки обрадовались халяве, перестали мутузить и назначили встречу на другой день. Едва он оказался в своем дворе, обида не самого себя буквально переполнила его: он оказался трусом! Завтра они его будут ждать. А потом, наверно, будут поджидать каждый день… И вот тогда он «сам» придумал, а точнее душа подсказала, как одолеть страх: действовать вопреки страху, бросить вызов, не уклоняться и не бояться тумаков. Он больше не хочет быть трусом! Те мальчишки смелые, потому что их четверо, а он один. А так ли они смелы будут, если он даст отпор? Если и побьют вчетвером, потом поодиночке будут сами его бояться!

На другой день его встретили двое, и увидев его готовность драться, сами испугались, отвернулись и ушли.

Сон второй

Мачеха его не любила, считала обузой. Поэтому он гостил и искал любви в других семьях, где у родителей его школьных друзей хватало любви и на своих сыновей, и немного перепадало ему. Однажды, мачеха заперла его дома, чтобы не сбежал. Ревность обратилась другой стороной. Он этого не понимал, но память подсознания о том, как в 3 года он остался один на один со всем непонятным и чужим миром в запертой квартире, требовала свободы. И он может сам ее добыть! Вышел на балкон – всего второй этаж, но он боялся высоты. Осторожно перелез через перила: было страшно, но оставаться запертым он больше ни за что не мог, и спрыгнул! Удар оказался жестким, было даже больно в коленках, но, все же, он преодолел страх и навсегда обрел внутреннюю свободу!

Сон третий

Ему около 3-х лет, родители работали, места в яслях не было и оставляли его дома с няней. Однажды няня украла все ценное – деньги, облигации послевоенного займа на огромную сумму, ценные вещи и сбежала, оставив его спящим одного… Он проснулся после обеденного сна и, оказавшись один на один со всем миром сил и звуков, без защиты и поддержки, брошенный, испытал животный страх…

Когда мама первой пришла с работы, он был не просто испуган, он трясся от страха. С момента ее возвращения он ухватился мертвой хваткой в полу ее платья и не отпускал ни на секунду. В те послевоенные годы не все квартиры были с удобствами, и у них удобства были на улице, так что маме приходилось даже в уличный туалет ходить с ним! Страх со временем ненамного отпустил, но лишь для того, чтобы скрыться глубоко в подсознании, найдя себе «безобидную маску»: с тех пор страх проявлялся через бессознательные вспышки ревности и эгоизма – так ревность скрывала страх остаться одному.

Сон четвертый

В тот весенний день ватага ребят разного возраста под водительством старшей девочки-пионерки Вали гуляли по берегу небольшой речки, шириной всего метра 2. Валя строго сказала всем малышам, чтобы не подходили близко к берегу, потому что земля влажная и может осыпаться под ногами. Он не видел в этом опасности. Решив показать, что смелый, демонстративно подошел к самому краю, повернулся спиной к речке: «А я не боюсь!» – успел сказать, приседая на корточки, после чего уже не видел и не помнил, как Валя прыгнула за ним в воду и вытащила на берег. Опомнился только когда стоял нагишом перед бабушкой во дворе и дрожал от холода, а грозные слова бабушки пролетали мимо… Тонуть оказалось не страшно, а видеть и слышать такую бабушку – страшно!

Сон пятый

Хмурым декабрьским вечером родители забирают своих детей из детского сада. Он тоже оделся и сел на диван в фойе ждать папу. Подошла воспитательница и сказала, что папа позвонил по телефону и предупредил, что не придет, так как заболела мама и он поехал к ней в больницу. Ему придется остаться на продленку с ночевкой, поэтому надо раздеться. Из глубины подсознания ревность и обида на папу и маму, за которой скрывался страх, что его бросили, ворвалась в сердце. Он испугался, что если разденется, то уже никогда не попадет домой, и этот страх вызвал протест: он не будет раздеваться и дождется папу!

В фойе напротив дивана над входом были большие круглые часы, и он стал смотреть на стрелки.

Постепенно начал различать, как двигается минутная стрелка… Она двигалась все быстрее и быстрее…

Подошла воспитательница, взяла его за руку и повела в гардероб раздеваться. Он покорно и безразлично поплелся следом, а глаза расширились от испуга: его бросили…

Следующий день прошел безрадостно. И даже когда вечером за ним зашел папа, он не поспешил, как делал обычно, одеваться:

– Почему ты вчера не пришел за мной? – По дороге домой все же спросил.

– Мама заболела», – ответил папа.

И обида на маму вспыхнула с новой силой.

– А почему мама заболела?», – решил уточнить он.

– Она родила братика», – пояснил папа.

И обида перекинулась на братика, из-за которого заболела мама, и папа не пришел за ним.

Его мама умерла на третий день после родов от свертывания донорской крови, которую ей влили из-за большой кровопотери после тяжелых родов. Он узнал это от соседского мальчика, который был постарше и у которого он был в тот вечер в гостях.

– Ты не будешь плакать, если я тебе скажу, что услышал? – соседский мальчик немного подождал и, не дождавшись ответа, продолжил, – Твоя мама умерла.

Что-то глубоко в животе всколыхнулось. Его охватило ледяное безразличие и даже ревность, которая защищала его от вспышек страха, что его опять бросили, в этот раз была вялой. Он обреченно и тихо сказал:

– Ну и пусть…

Он не плакал. Бабушки, тети, дяди, папа плакали. Он – нет. Не потому, что соседский мальчик его об этом просил. Просто у него самого в ожидании неизбежного и от потаенного страха, что его бросили, стыла кровь, и он ни на что не реагировал. В самом начале похорон он провалился в сон на сидении в кабине грузовика, на котором везли гроб, и проснулся только утром в кровати дома. И не смог даже пошевелить ни рукой, ни ногой: он умирал. Больница была за забором их двора и вместо детского сада папа на руках отнес его через пролом в заборе в больницу, где его приняли и впоследствии лечили несколько месяцев, но так и не долечили, поскольку не смогли выяснить причину болезни.

Сон шестой

Ему исполнилось 49 лет, и в день рождения товарищ вручил подарок – настенные часы. Распаковав и едва глянув на часы, он переменился в лице, так что гости растерялись. Товарищ, подаривший часы, испугано спросил:

– Что-то не так?

– Один… – И, повернув часы к гостям, показал на надпись-марку на часах: «Odin+».

Форма часов, так напоминавшая врезавшиеся в память часы в фойе детского сада, и название «Odin+», напомнившее ему навязчивую мысль ребенка, что он брошен, «один», вихрем как опавшую осеннюю листву подняла из подсознания дюжину воспоминаний о ревности, страхах и связи их с событиями глубокого детства. Эти воспоминания из беспорядочного облака выстроились в цепочки и образовалось «дерево», в корне которого был страх, который он пережил в 3 года, когда его оставила одного воровка-няня. Теперь, когда увидел «в истинном свете» корень этого «древа» страхов и обид, он почувствовал и облегчение, и полную свободу. И сожаление, что был столько лет в плену «детских страхов» надуманного одиночества.

«Древо» страхов и обид стало осыпаться и обратилось в пыль, которая развеялась в круге ангелов-судей.

Видение: Иисус наставляет Петра: «Что разрешишь на земле, то будет разрешено на небе».

Душа ощутила освобождение от пут страхов, которые удерживали ее в тисках грубых сил «чрева земли». Как только это случилось, прошла и ночь.

Но это только первая ночь.

«День» второй: все «утрясется»

Он очнулся от того, что его всего жестко трясло, как будто он лежал на вибростенде в какой-то лаборатории, и от охватившего его панического животного ужаса, какого не переживал никогда и даже не представлял, что такой может быть!

– Я – душа, никто и ничто не может мне навредить! – собрав всю свою волю, отчаянно и весь дрожа бросил в пространство.

Ужас и паника прошли мгновенно, но тряска не прекратилась. Постепенно, как бы выбираясь из чего-то вязкого, приходило опамятование и воспоминание о предшествовавших этому событиях. Было по-прежнему темно, но в этот раз еще и очень холодно. Подумалось: «Не от холода ли трясет? Но чему трястись, если нет физического тела?» И действительно, сейчас он не чувствовал ни ног, ни рук. Только ощущения холода и вибраций. «Душевный холод», – так в уме определил состояние.

Он не видел, что его душа – в каком-то белом облаке, где она пульсировала и разноцветными лучами искрилась как живая точка. По мере проявления активности его сознания, интенсивность свечения живой точки возрастала, выделяя то один, то другой цвет.

«Странно быть без тела. Когда нет других инструментов воли, можно попытаться направлять мысли! – как реакция на мысль из искрящейся живой точки вылетели протуберанцы красного и оранжевого цвета. – Вот, со страхом получилось, а что, если и с тряской попробовать?

– Остановить тряску! – отдал он приказ. Тотчас живая точка испустила пучок искр, которые тут же погасли.

Ничего не изменилось. Мысль ушла без адреса.

* * *

Он очнулся. Оказывается, сознание растратив силы на попытку остановить тряску, на время отключалось. Тряска не прекращалась, но и не усиливалась. Похоже, волевым воздействием с этим он ничего поделать не может. Единственное. Что возможно, – мыслить и анализировать.

«Конечно, – продолжил он анализ, – понять бы источник и природу тряски, и на них направить силу Мысли! Вот если на воде небольшая волна, на весельной лодке даже не заметишь. А гидросамолет на взлете будет трясти так, что страшно становится…» – и после паузы сам себе: «А откуда я это знаю? Не помню…».

Вспомнил ощущение при пролете низколетящего вертолета: может дрожать и звенеть стеклянная или хрустальная посуда, а тяжелые предметы неподвижны. «У меня ведь нет тела! Или оно такое тонкое, что его почти нет? Сейчас он как хрустальный бокал и может вибрировать от того, что в плотном теле даже не почувствовал бы», – из живой искрящейся точки вылетел сноп искр синего и голубого цвета.

У него было ощущение, что он не все может вспомнить, а то, что вспоминал, было как-то оторвано от него, как вырванный лист из книги. Попробовал пройтись по памяти. Всплыли воспоминания и потянули за собой размышления, что раньше он, бывало, ощущал вибрацию, при которой каждая клеточка мелко вибрировала, и это означало, что он накануне выхода из тела. Тогда он объяснял вибрацию именно процессом выхода, мол, такой вот этот процесс. Но сейчас он без тела! Или и раньше, как сейчас, вибрация не была связана с плотным телом? Сейчас это может означать процесс разрушение связи его души с разлагающимся телом, и что ожидать дальше, когда все «утрясется»?

Вспомнил, что был скован и освободился, когда понял, что именно его сковывало. Освободиться-то освободился, но теперь он «завис» в неопределенности – ни верха, ни низа. Ничего нет, даже тела не ощущает, полная неопределенность: кто он сейчас, где и зачем?

Он пытался понять еще что-нибудь про природу «тряски», но ничего не удавалось, а мысли все время сбивались той самой вибрацией. «Неопределенность – это Ключ?» – предположил он и впал в забытье.

* * *

«Оказавшись вне тела, – продолжил размышлять, когда вновь пришел в сознание – все равно продолжал относиться к себе как к телу. После предложения «мохнатому» забрать все свое, с чем он остался? Только с сознанием, да еще подключается различающий ум, наследство земной жизни. Похоже, ум к мохнатому отношения не имеет – голова у того для чего-то другого!».

После паузы продолжил: «Что общего между вибрацией перед выходом из тела и нынешней? Остается только нить сознания».

Он не знал, как удаляется нить сознания при отделении души, тем более не мог сравнить с изменениями в нити сознания при временном выходе из тела. Но это как-то связано, с нитью сознания. «В любом случае, любой процесс – волновой или циклический. Трясти будет, если скорость удаления нити сознания, по сравнению с вибрацией сознания в самой нити, очень большая, а она, вибрация сознания, у него действительно высокая. Вместе с тем, то, что быстро удаляется, быстро закончится…»

В этих путанных размышлениях и попытках понять, что он предметно представляет собой сейчас, впал в забытье…

Прошел второй день и наступила вторая «ночь души».

Сны во вторую ночь души

Из искрящейся точки возник круг, внутри которого появлялись сны души…

Сон первый

Над ним висела, обращенная к нему ладонью, кисть руки, обрамленная широкой белой линией.

Пытаясь защититься, дернулась левая рука и кисть над ним так же дернулась и подчинилась его воле.

«Да это же его собственная!» – удивился он. В ее движениях и исходившей от нее энергии почувствовал небывалое могущество, такое, что даже не понятно, чего она, исполняя его волю, не может осуществить.

Не успел он как следует разобраться в этих ощущениях, как на секунду наступила темнота, и следом в ней появились два переплетенных круга.