Хроники памяти

Летта Полак

Хроники памяти

Пролог.

– Заткнись.

Он сказал это вслух. Резко. С усилием, как будто слово можно было вытолкнуть из головы вместе с голосом. Комната ответила тишиной – плотной, правильной. Такой, в которой не должно быть чужих.

– Ты всегда так говоришь, – спокойно отозвался голос. – Когда начинаешь вспоминать.

– Я ничего не вспоминаю, – огрызнулся он. – Я просто думаю.

– Нет, – сказал голос. – Ты сопротивляешься.

Он резко провёл рукой по лицу. Жест был знакомый, заученный. Так делают, когда хотят вернуть телу контроль. Пол под ногами был твёрдый. Стол – на месте. Свет – обычный. Всё совпадало. Всё было как должно.

Кроме этого.

– Это не моя мысль, – сказал он. – Ты не мой.

Голос не ответил сразу. Он никогда не спешил.

– Ты сам меня оставил, – наконец сказал он.

В памяти всплыло ощущение – не картинка, не сцена. Давление. Не физическое, а такое, от которого хочется сделать шаг назад, даже если отступать некуда. И ещё свет. Неправильный. Не яркий – лишний. Как будто он появился там, где его не ждали.

– Не начинай, – сказал он сквозь зубы. – Я просил тебя не начинать.

– Ты просил, чтобы я не доходил до этого места, – возразил голос. – Но оно всё равно здесь.

Он сжал кулаки.

– Всё должно было быть иначе.

– Ты знал, что «иначе» не существует, – ответил голос. – Есть только дальше.

Он резко повернулся, будто мог увидеть собеседника. Никого. Конечно, никого.

– Они не могли так просто… – он осёкся. – Так не бывает. Чтобы все. Сразу.

– Никто не «сразу», – сказал голос. – Ты прекрасно это знаешь.

Внутри поднялась злость. Глухая, тяжёлая. Та, от которой начинает дрожать челюсть.

– Они сделали вид, что ничего не было, – сказал он громче. – Понимаешь?

– Потому что так устойчивее, – ответил голос практически безразлично.

– Устойчивее для кого?! – он почти крикнул. – Для них? Для отчётов? Для тех, кто больше туда не поедет и скажет, что никогда и не собирался?

Он почувствовал, как в груди сжимается что-то горячее.

– Люди помнят, – сказал он. – Кусками. Они приходят и говорят: «Мне кажется, я был…» – и замолкают. Потому что дальше – пусто. Потому что никто не подтверждает.

– Именно, – сказал голос. – Подтверждения больше нет.

– Это безумие, – прошептал он. – Так нельзя.

– Ты уже сказал это тогда, – напомнил голос. – И всё равно согласился.

Он замер.

Это было хуже всего. Не свет. Не давление. А этот момент – когда он понял, что не отступит.

– Я не думал, что они пойдут так далеко, – сказал он тихо. – Я думал, они хотя бы назовут это.

– Назвать – значит взять на себя, – ответил голос. – А ты сам знаешь, что этого никто не хотел. Люди не любят брать на себя ответственность, это очень тяжело.

Он медленно опустился на стул.

– Они вытащили людей, – сказал он. – Развели. Разорвали. Сделали так, чтобы они больше не совпали. А потом сказали, что совпадать и не с чем.

– Ты сейчас говоришь слишком прямо, – заметил голос.

– Потому что меня это бесит, – резко ответил он. – Потому что это город, а не ошибка в бумагах. Там жили. Понимаешь? Жили.

– Жили, – спокойно согласился голос. – И именно поэтому нельзя было оставить всё как есть.

Он закрыл глаза.

Перед ним снова возникло это чувство – масштаб без формы. Не улицы, не дома. Ощущение пространства, которое не помещается в одно воспоминание. Слишком большое, чтобы быть личным. Слишком настоящее, чтобы быть выдумкой.

– Убирайся, – сказал он. – Я не хочу это слышать.

– Я здесь не для утешения, – ответил голос. – Я здесь, чтобы ты не забыл.

Он медленно выдохнул.

Комната оставалась на месте. Мир – тоже.

И это было самым оскорбительным.

Потому что мир продолжал существовать так, как будто ничего не произошло.

Часть I . Глава 1. Туман, который помнит за тебя

Туман стоял плотный, как мокрая вата, стянутый низким небом над позднеосенним Новгородом. Воздух пах сыростью и железом. Мостовые темнели от дождя, каждый камень блестел холодным светом фонаря – словно город просыпался неохотно, с тяжелым, чужим дыханием.

Дмитрий шел осторожно, будто проверял каждую плитку на прочность. Ветер поднимал ворот темного пальто, цеплялся за рукава, за мысли. Он не любил утро – слишком раннее, слишком серое, слишком похожее на те утренние тени, что приходили к нему во сне. Обычно они исчезали к полудню. Сегодня – нет.

Под мышкой у него был коричневый портфель – старомодный, потертый, с запахом времени. Внутри – блокнот в клетку и заметки, сделанные видавшим виды карандашом. Почерк угловатый, будто он каждый раз сомневался в словах. На руке – старые часы с потертым ремешком. Дмитрий заводил их каждое утро, как будто это удерживало день в правильной последовательности.

Из гаджетов – ничего. Он выделялся этим в городе, который давно подсел на цифровой кислород.

Голая память и собственная голова – такой, какой она есть.

Он всегда говорил клиентам, что честная память – это риск. А риск стоит держать в руках и контролировать самому.

«Контролировать», – усмехнулся Дмитрий. Слово звучало слишком бодро для того, что происходило у него в голове.

– Доброе утро, – буркнул кто-то навстречу, когда Дмитрий свернул к мосту через Волхов.

Он не ответил. Не из невежливости – просто звук чужого голоса показался слишком резким. Мир в эту минуту держался на тонком слое тишины, и любое слово угрожало его разрушить.

У перил он замедлил шаг. Река была почти черной, лишь изредка вспыхивали на поверхности бледные круги дождевых капель. Вода текла тяжело, будто несла на себе чей-то груз. Низкий, густой звук течения задел внутри что-то слишком точное.

Полсекунды.

Белый свет.

Панический крик.

Резкий запах озона.

И – тишина. Пробел.

Флэшбек ударил остро, как порез бумагой. Дмитрий остановился и вцепился пальцами в перила. Дышал медленно, выравнивая ритм, пока видение не растворилось в утреннем тумане.

Он знал, что это – память. И знал, что не помнит, откуда она.

Дмитрий снова пошел и автоматически начал считать шаги. Девяносто два до конца моста. Потом семьдесят три. Потом шестьдесят… привычка удерживала границы. Когда эмоции давят, когда бессонная ночь мешает отличить вчера от позавчера, счет становится спасением.

Время – 08:14.

Маршрут – 2,3 километра.

Темп – ниже среднего.

Он все это знал без взгляда на экран – которого у него, разумеется, не было.

Слева кто-то прошел слишком близко, оставив за собой запах дешевого синтетического парфюма. Дмитрий нахмурился, но не остановился. Обычно он бы не обратил внимания. Сегодня каждая мелочь резала нервы.

Странное ощущение накрыло ближе к середине моста: будто он делает все автоматически, но не уверен, было ли это всегда.

Мысль мелькнула и царапнула: я действительно хожу этой дорогой каждый день… или это просто кажется?

Рука с портфелем чуть дрогнула. Это дежавю без конкретного воспоминания было слишком знакомым. Опасно знакомым.

Дальше город начал вести себя так, как умел только он: наслаивать версии. Названия улиц не совпадали с ощущением движения. Имя говорило об одном времени, фасад – о другом, шаги вели куда-то третье. Прошлое здесь не уходило; его просто переставали произносить вслух.

Дмитрий ловил себя на том, что не может определить, где находится – не пространственно, а внутренне. Улица была знакомой, но не привычной. Он знал ее направление, но не чувствовал цели. Как будто город не вел, а проверял: заметишь ли ты расхождение между тем, что написано, и тем, что переживается.

Он отогнал мысль, как комара: не время.

У поворота на его улицу стояла клиника. На фасаде – новая вывеска, слишком яркая для этого мокрого утра. Светящийся мозг в обрамлении тонких серебристых нитей. Нити напоминали паутину.

Клиника психиатрии.

Дмитрий отвернулся сразу. Быстро, почти агрессивно. Он прошел мимо, не задержав взгляд ни на секунду.

И все же – на границе сознания – смазанной тенью проступило то, чего он не хотел: стерильная чистота воздуха, как в больнице или лаборатории, и тот самый металлический привкус озона, который не должен был быть здесь.

Еще несколько шагов – и он нырнул в знакомую дверь, рядом с которой аккуратно висела табличка:

«Дмитрий Федорович Достоевский. Психотерапевт».

В городе Дмитрия уже знали. Не как публичную фигуру и не как имя в отчетах – скорее как специалиста, к которому обращаются, когда обычные слова перестают работать.

К нему приходили, когда путалось время, исчезали целые куски памяти, когда прошлое внезапно врастало в настоящее и не отпускало. Дмитрий не торопил и не требовал последовательности. Он умел выдерживать фрагменты – обрывки ощущений, несвязные эпизоды, паузы, в которых происходило больше, чем в словах.

Он говорил просто, без терапевтической витрины и без обещаний. Часто – жестко. Иногда слишком прямо. Его подход не всем нравился, но те, кто оставался, начинали постепенно возвращаться к жизни: снова различали день и ночь, снова чувствовали тело, снова понимали, где заканчивается воспоминание и начинается настоящее.

Кабинет встречал тишиной – теплой, внятной, живой. Небольшая комната на втором этаже старого дома: стены в бледно-зеленой краске, слегка потрескавшейся; высокий стеллаж с книгами; старый диван, продавленный, но аккуратный; небольшой стол с темным пятном на лакированной поверхности. Лампа под абажуром давала мягкий янтарный свет, который не утомлял глаза, а будто удерживал время в замедленном ритме.

Запах был прежним: сухое дерево, чуть выветрившийся чай, пыль старых страниц. И все же в воздухе звучала другая нота – незаметная, но чужая, как фальшивая струна в инструменте, который он любил и давно знал.

Свет ложился слишком ровно, слишком выверенно – словно кто-то ночью поправил лампу, чтобы она освещала комнату под новым углом.

Дмитрий вошел, снял пальто и привычным жестом провел ладонью по столу – проверяюще, уверяюще. Сегодня дерево казалось чуть холоднее, чем обычно, как будто ждало другого прикосновения.

Он подошел к зеркалу – не затем, чтобы проверить внешний вид; скорее, чтобы убедиться, что отражение все еще отвечает ему взаимностью.

Лицо было прежним. Почти. Под глазами – тонкая тень, не от недосыпа, а от мысли, которая не дает покоя и не требует сна. Между бровями обозначилась морщина – четкая, устойчивая, словно ночь провела по коже незаметную черту.

Он слегка наклонил голову.

Отражение повторило движение с едва заметной задержкой – доля секунды, слишком малая, чтобы на нее обратили внимание другие. Дмитрий заметил.

Он выдохнул медленно, как учат людей, умеющих работать со страхом. Плечи напряжены. Дыхание поверхностное. Взгляд собранный, но направленный внутрь – как на пациента, которому пока не задают главный вопрос.

Я подошел слишком близко к своей границе, – подумал он без тревоги, почти профессионально.

Он попытался вспомнить вчерашний вечер – обычный, якорный жест.

Память ответила гладкой пустотой, словно кадр был аккуратно вырезан.

Он помнил, как дошел до дома.

Помнил дневник на столе.

Помнил свет.

А дальше – черный просвет. Не провал, не забытое событие – именно вырезанную пустоту, гладкую, как стекло.

Дмитрий открыл глаза. Руки чуть дрожали.

На запястье он заметил тонкую светлую линию – почти незаметную, но новую. Он не помнил, чтобы царапался. Смотрел на нее дольше, чем следовало, и тут же отвел взгляд.

Не сейчас. Любая попытка зацепиться за деталь могла утянуть дальше, чем он был готов идти. Он слишком хорошо знал этот механизм: мелочь превращается в воронку.

Стук в дверь прозвучал ровно, негромко – но так, будто мир аккуратно переключил сцену.

Дмитрий открыл.

На пороге стоял ветеран. Свет из коридора ложился ему на плечи, подчеркивая сутулость, привычку держать корпус слегка согнутым, как будто тело все еще жило в режиме ожидания удара. Дмитрий отметил это автоматически – и только потом поймал себя на короткой паузе: он знал, с чем пришел этот человек. Знал слишком хорошо. Но не мог вспомнить, когда именно он появился в расписании.

– Проходите, – сказал он спокойно.

Он подошел к столу и опустил взгляд в блокнот, лежащий на краю. Запись была на месте: имя, время, краткая пометка о жалобах – все его почерком, уверенно, без исправлений. Никакого ощущения ошибки. И все же в памяти не находилось ни звонка, ни письма, ни момента, когда он соглашался на этот прием.

Дмитрий тут же объяснил это себе – перегруженная неделя, автоматизм, профессиональная рутина. Он давно привык доверять записям больше, чем ощущениям.

Чайник тихо потрескивал, доводя воду до кипения. На столе стояли две глиняные кружки – тяжелые, шероховатые. Никаких экранов. Только вещи, которые можно взять в руки. Его маленький остров устойчивости.

Ветеран вошел не сразу, будто проверяя, действительно ли ему разрешили. Куртку снял неловко, задержал в руках дольше, чем нужно, потом аккуратно повесил на спинку стула. Движения были осторожными, как у человека, который постоянно сверяется с пространством и не доверяет ему до конца.

Он сел на диван медленно, почти крадучись. Когда взял кружку, пальцы дрогнули, и чай плеснулся через край, оставив темное пятно на полу.

– Простите, – сказал он тихо, с виной без адресата.

– Ничего, – отозвался Дмитрий. – Давайте начнем спокойно. С самого простого. Как вы спали?

Ветеран сделал глоток, не поднимая глаз. Смотрел в окно, будто разговор происходил не здесь.

– Плохо, – ответил он после паузы. – Все… не складывается. Мысли не идут по порядку. Сбиваются.

– Сны?

– Бывают. Вспышки, шум, крики… земля будто под ногами ходит, – он повел плечом, словно отмахиваясь от чьего-то прикосновения. – Но это не самое тяжелое.

Он замолчал. Сжал кружку сильнее, чем нужно.

– Хуже, когда не сплю, – продолжил он тише. – Днем. Когда вроде все нормально, а потом… как будто что-то подкидывают в голову. И ты видишь не то.

– Не то – что?

Ветеран поднял глаза впервые за весь разговор.

– Места, которых нет.

Фраза прозвучала слишком точно. Дмитрий почувствовал, как внутри что-то коротко щелкнуло – не эмоция, а физиология, как реакция на звук, который слышал когда-то слишком близко.

– Иногда, – ветеран задержал дыхание, – кажется, что я помню улицу, которой никогда не было. Город… или не город. Фрагмент. Картинка. Я просыпаюсь – и ее нет. Как будто… кто-то стер.

Дмитрий наклонился чуть вперед. Движение было медленным, выверенным.

– Такое бывает после травматического опыта, – сказал он ровно. – Память не линейна. Мозг восстанавливает образы из обрывков, иногда достраивает их. Это не признак безумия. Это способ справиться.

Он говорил правильные слова. Те, которые говорил десятки раз.

И все же в голове мелькнуло холодное узнавание – не от содержания рассказа, а от его структуры. От того, как именно были устроены эти провалы.

Дмитрий не позволил мысли оформиться.

Сеанс продолжался. Он задавал вопросы, фиксировал ответы, помогал выстраивать опору. Все шло правильно. Профессионально.

Когда ветеран ушел, кабинет снова стал тихим. Тишина легла ровно, чуть вязко, будто воздух вернул себе прежний вес.

Дмитрий сел за стол, открыл блокнот – тот самый, клетчатый, с затертой обложкой – и привычным движением взял карандаш.

Он всегда делал записи сразу после приема. Так мысли фиксировались честнее, без последующей коррекции.

«Фантомный город. Фрагментарные образы. Утренний провал ориентации. Возможный ПТСР-ассоциированный синдром…»

Карандаш двигался по бумаге уверенно. Строки ложились одна за другой – ровные, структурированные.

Потом движение стало чуть быстрее.

Дмитрий не сразу понял, что пишет.

Он остановился.

Под последней строкой стояли слова, которых он не планировал:

«широкие проспекты»

«свет ночью, как от подземного океана»

«круглые станции»

Карандаш завис в воздухе. Рука дрожала – едва заметно, но честно. Он уставился на эти три строчки, как на чужую подпись.

За окном был туман, мокрый двор и облупившаяся штукатурка. Никаких проспектов. Никаких станций.

И все же внутри поднялся короткий, гулкий импульс: огни высокой плотности, желтые и белые, дальняя многополосная дорога, отражения в мокром стекле. Не образ – вспышка.

Слишком ярко, чтобы воображение. Слишком коротко, чтобы память.

Дмитрий откинулся в кресле. Пальцы вцепились в край стола, ногти скользнули по дереву. Сердце сбилось и тут же пошло быстрее. В ушах стоял глухой шум – похожий на далекий транспортный поток.

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Задержал. Медленно выдохнул. Повторил.

«Профессиональная деформация», – сказал он себе.

«Перенос. Влияние клиента. Мозг достроил картинку».

Логично. Рационально. Почти убедительно.

Но на бумаге стояли «круглые станции». И дрожащая линия подчеркивания возникла там, где он не помнил, чтобы проводил ее.

Дмитрий открыл глаза и посмотрел на свою руку, как на инструмент, который вдруг начал жить отдельно.

Тишина в кабинете держалась слишком ровно – словно прислушивалась.

А за окном туман стоял стеной, и в нем не было ничего, что могло бы объяснить эти слова.

***

Вечерний Новгород выглядел так, будто кто-то слегка подкрутил яркость в сторону тусклого. Улицы напоминали старую фотографию: деревянные терема, присевшие под собственным весом; каменная мостовая, по которой шаги звучали глухо, как по мокрому барабану; влажный воздух, густой и пахнущий дымом сырой древесины.

Где-то далеко, почти на границе слышимости, звенел колокол – чистый, длинный звук, растягивающийся в туман.

Все выглядело правильно. Слишком правильно. Словно город старательно держал роль.

Новгород не раскрывался сразу. Он не предлагал себя, не объяснялся, не складывался в удобную картинку. Его нельзя было охватить взглядом – как нельзя охватить мысль, которая начала формироваться слишком давно. Здесь не чувствовалось единого замысла – только следы решений, наложенных друг на друга: слой на слой, без уважения к удобству живых.

Дмитрий шел и ловил себя на том, что идет не просто по улице – читает. Не рассматривает дома, а пытается угадать, что в этом месте когда-то было сказано, решено, отвергнуто. Город не рассказывал истории. Он оставлял фразы без пояснений, заставляя собирать смысл самому.

От этого становилось неуютно. Не из-за тумана. Из-за ощущения, что здесь можно быть лишь временным свидетелем – а город все равно помнит больше. Память здесь не принадлежала человеку: человек ненадолго входил в нее и оставлял след, который почти сразу начинал стираться.

Дмитрий шел домой знакомой дорогой. Ноги сами несли по маршруту, который он мог бы пройти с закрытыми глазами.

Но внутри держалась странная пустота – как незакрытый файл. Как будто в этой картинке не хватает чего-то элементарного: линии, света, привычной геометрии.

Он пытался поймать мысль, но она расплывалась, как отражение в луже.

Колокол ударил снова.

И в этот момент звук будто разделился. На долю секунды под ним пролегла другая вибрация – более глубокая, ровная, гулкая. Не звук, а тень звука. Поток, идущий где-то под землей.

Дмитрий остановился.

Слушал.

Но вокруг был только туман и колокол. А тот гул исчез – как будто его и не было.

Успела вспыхнуть короткая мысль:

там тоже так звенело.

Он моргнул.

– Где – «там»? – спросил он себя почти вслух.

Ответа не было. Только легкий холод между ребрами – как если бы он подошел к чему-то важному, а память оттолкнула его, не дав приблизиться.

Он пошел дальше.

На перекрестке стоял киоск – небольшой, деревянный, с облупившейся краской. Под навесом тускло светила лампочка. Свет дрожал, как живой.

Дмитрий посмотрел на киоск и внезапно понял, что не может вспомнить, был ли он здесь вчера. И позавчера. И месяц назад.

Он видел его много раз – или ни разу.

Мысль была настолько простой, что от нее становилось страшно.

Дверца со скрипом распахнулась.

– Вечер добрый, Дмитрий Федорович! – продавщица улыбнулась так уверенно, будто знала его всю жизнь. – Как всегда, ваш чай?

Он кивнул автоматически.

– Как всегда.

Слова вышли слишком легко. Как будто он произнес их по сценарию, которого не помнил.

– Сегодня холодный день, – сказала она, уже насыпая чайную смесь в бумажный пакет. – Вы всегда приходите в такие вечера.

– Всегда, – повторил он, и голос прозвучал чужим.

Он смотрел на свои руки, на пакет, на лицо продавщицы – и чувствовал разрыв. Словно наружное «я», ходящее по знакомым улицам и покупающее «свой» чай, было человеком, с которым он знаком только по чужим рассказам.

Внутри все время звучал один вопрос – тихий, вязкий:

если это мой обычный маршрут… почему он кажется таким новым?

И почему где-то в глубине он все время видит другой – широкий, яркий, стальной?

Продавщица вернула сдачу и улыбнулась еще раз.

Он поблагодарил – как всегда.

Повернулся – как всегда.

Пошел домой той же дорогой, которую, казалось, знал наизусть.

Но каждый шаг отдавался тихим эхом – не здесь. Там. Где бы ни было это «там».

Квартира встретила его тем же, чем всегда: тишиной, прохладой и едва уловимым запахом мокрой шерсти.

Юнг – ненецкая лайка, крупная, темная, с умными глазами – поднял голову с ковра и, не торопясь, подошел. Царапая когтями по полу, ткнулся носом в ладонь.

Он всегда так делал. Проверял. Убеждался, что хозяин вернулся именно таким, каким ушел.

Дмитрий погладил его по шее – теплой, живой.

– Я дома, Юнг. Все нормально.

Собака тихо фыркнула – будто не полностью согласилась, но позволила ему эту маленькую ложь.

Дмитрий разулся, снял пальто и прошел в комнату – небольшую, почти монашескую. Пара стеллажей с книгами. Стол. Кровать. Минимум вещей.

Только дневник на столе – толстая тетрадь, исписанная разными почерками одного человека, который отчаянно пытается удержать свою жизнь от расползания.

Он сел, открыл последнюю страницу.

Пара дней назад – запись аккуратная. Днем раньше – едва один абзац.

Три дня назад – лист почти пустой, одно слово: «сон».

Неделю назад – подробное описание, словно он жил с лупой, фиксируя каждый вдох.

Такая неровность всегда пугала. Сегодня – сильнее.

Юнг улегся рядом и положил голову ему на ноги, будто пытался удержать его здесь, в этой комнате, в настоящем.

Дмитрий закрыл глаза. Образы всплывали сами – сны, полудремы, мелкие провалы последних месяцев. Всегда на секунду. Всегда ярче, чем должно быть.

Раньше он объяснял себе это привычно: усталость, контаминация чужих историй, перегруз. Профессиональная механика.

Но сегодня у этого было другое качество. Слишком плотное. Слишком уверенное. Слишком живое.

Он выключил лампу и остался сидеть в темноте. Юнг дышал рядом ровно, глубоко.

И в ту же секунду голову пронзила резкая боль – словно кто-то ударил изнутри. Слезы выступили сами, не от эмоции, а от спазма. Он схватился за виски.

– Ладно… ладно. Завтра. Разберемся завтра, – прошептал он сквозь зубы.

Юнг тихо зарычал – коротко, тревожно. Как будто почувствовал, что хозяин на мгновение ушел куда-то слишком далеко.

Дмитрий лег, выключив остатки света.

Новгород за окном был влажным, тихим, настоящим. Ночь еще не успела осесть, а мысли уже шевелились – не громко, но настойчиво. Он лежал на спине, глаза открыты, и все равно видел только внутренний экран – тот, что включается, когда человек пытается понять собственный страх.

Юнг сопел рядом, ровно и тепло, и это живое присутствие удерживало его на поверхности.

Мысли все равно скользнули туда, куда он обычно не позволял им идти.

В человеческой памяти важно не только то, что мы помним, но и то, что мы забываем. Забывание создает пустоты, в которые растет жизнь.

Если лишить человека способности забывать – не убьет ли это способность жить?

Дмитрий провел ладонью по лицу. Некоторое время слушал тишину.

Тишина была честная. Живая.

Юнг поднял голову и мягко ткнулся в его руку – так, будто почувствовал, что хозяина снова увела внутренняя яма.

– Спи, – прошептал Дмитрий. – Просто спи.

Но сам еще долго лежал, слушая, как тихо дышит собака.

Так кончился день, который начал расшатывать его реальность.

2 глава. Человек, вынесший себе пригов