Полная версия
Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности
Учитывая разницу в положении Великобритании и США, удивительно, что на этих переговорах американцы получили хоть что-то, а именно: англичане открыли Вест-Индию для американских кораблей водоизмещением не больше 70 тонн, согласились создать смешанные комиссии для рассмотрения вопроса об ущербе, нанесенном американской торговле и в течении двух лет эвакуировать форты на северо-западной границе. Однако англичане в обмен на это, как настоящие Шейлоки, истребовали фунт христианской плоти: 12-летний мораторий на повышение пошлин на английские суда и товары, запрет на экспорт хлопка, сахара, кофе и других «колониальных товаров» в Вест-Индию, сохранение частных земельных владений англичан в южных штатах США, отказ от принципа «свободное судно – свободный груз», отказ от компенсации за беглых рабов. Когда новости о содержании договора достигли Америки, страна (особенно южные штаты, за чей счет, собственно, и был заключен договор) встала на дыбы. Даже Гамильтон, главный сторонник сохранения мира между Англией и Америкой, узнав о содержании договора, окрестил Джея «старой бабой», чего уж говорить о демократо-республиканцах (Джефферсон охарактеризовал договор Джея как «памятник глупости или предательства»). Федералисты защищали договор лишь на том основании, что долгосрочные выгоды от развития американской торговли и промышленности в условиях мира с лихвой компенсируют текущие неудобства. «В условиях мира сама сила обстоятельств позволит нам быстро продвинуться в торговле. Война, разразись она сейчас, нанесет глубокую рану нашему росту и процветанию. Если же мы избежим войны еще 10–12 лет, то сможем встретить ее тогда с большими силами, заявить и энергично отстоять любые справедливые притязания на большие торговые преимущества, чем те, которыми обладаем сейчас»[14], – так отстаивал перед Вашингтоном свою точку зрения Гамильтон. Президенту этот довод понравился. А вот ньюйоркцам, которые едва не линчевали секретаря Казначейства, когда он попытался перед ними защищать этот злосчастный договор, не очень. Федералисты, которым договор нравился не больше, чем демократо-республиканцам, били в одну точку, защищая его принятие: США сейчас слишком слабы для войны с Британией, но уже через 10–20 лет с англичанами можно будет поговорить и другим языком[15]. Этот прогноз, в отличие от многих других политических прогнозов, сбылся: война с Британией (опять-таки, из-за нарушения англичанами американских прав на море) случилась через 16 лет после договора Джея – и, как отмечал американский историк Генри Адамс, «С 1810 года не было такого периода, чтобы США не предпочли бы войну миру на таких условиях». Кроме того, благодаря сохранению мира последнее десятилетие XVIII века стало поистине золотым временем для американской морской торговли (причем больше половины экспорта обеспечивало то, что на американских судах осуществлялась связь между европейскими государствами и их колониями). Но проблема была та же, что и с экономической программой федералистов: как убедить поступиться краткосрочными интересами ради долгосрочных национальных интересов страны?
В общем, стращая население войной (и самой войной и перспективой проигрыша в ней), задействовав авторитет Вашингтона, федералисты своего добились, но с очень незначительным большинством. Кроме того, они получили одиум «английских агентов», лишились последних остатков влияния в южных штатах, а демократо-республиканцы, наоборот, усилились.
Последним кризисом в эти неспокойные годы стал кризис «XYZ». Примечателен он тем, что возник благодаря корыстолюбию главы французской дипломатии Шарля Мориса де Талейрана и благодаря ему же был доведен до состояния необъявленной войны. Хотя французы были в ярости из-за договора Джея, именно наглое требование Талейраном взятки с американских дипломатических представителей привело сперва к взрыву антифранцузских чувств в Америке, а потом – к необъявленной морской войне между США и Францией. Федералисты воспользовались этой ситуацией на все сто процентов, добившись учреждения Военно-морского министерства, выделения значительных ассигнований на военно-морской флот, увеличения регулярной армии и создания временной армии под своим командованием (генерал-лейтенант Джордж Вашингтон, его заместитель – генерал-инспектор Александр Гамильтон), отмены всех действующих договоров с Францией и приостановки торговли с ней, принятия законов «Об иностранцах» и «О подстрекательстве к мятежу», открывавших возможность для репрессий против тех, кого правительство сочло бы своим врагом. Федералисты надеялись, что война позволит им захватить Луизиану и Флориду, впрочем, цели для этой большой армии могли найтись и поближе – например, южные штаты, особенно Вирджиния, которые были и оставались центром политической оппозиции федералистам и во время этого кризиса считали принятые законы («Об иностранцах», «О подстрекательстве к мятежу») неконституционными. Однако французы отказались от эскалации войны, особенно когда выяснилось, что американцы в морских боях выходят победителями гораздо чаще, отказались от каперства относительно американцев. Война также не была в интересах и более умеренной части федералистов (во главе с президентом Адамсом), которые опасались, что дальнейшая милитаризация США (на которой настаивали Гамильтон и ортодоксальные федералисты) может привести к гражданской войне, особенно с учетом того, что армейских офицеров Гамильтон назначал только из числа своих сторонников. В общем, кризис удалось спустить на тормозах, армия, в связи с ликвидацией угрозы войны и спадом антифранцузского энтузиазма, утратила свое значение (вопреки опасениям как демократо-республиканцев, так и умеренных федералистов, Гамильтон не использовал армию для попытки государственного переворота), и в 1800 году набор в нее был приостановлен. В результате франко-американский договор о союзе был денонсирован, но в обмен Франция отказалась от компенсации американской торговле за ущерб, нанесенный ее каперством. Так не взрывом, но всхлипом закончился последний дипломатический кризис в истории США 1790-х годов.
Тем не менее во всех кризисах было нечто общее. А именно – США оставались в выигрыше от европейских раздоров в любом случае. Оставаясь нейтральными, они переводили на себя морскую торговлю враждующих стран; участвуя в войне, они смещали баланс сил в более выгодную для себя сторону, облегчая для себя экспансию. Все вожди США того времени прекрасно разбирались в хитросплетениях европейской политики, знали они и то, что и для их государства принцип баланса сил очень важен. И скоро, очень скоро очередной раунд противостояния Великобритании и Франции даст Америке лучшую сделку в ее истории.
Подведем пока что итоги этой части. В первый, самый трудный период существования США, факторами, способствовавшими их устойчивости, были внутриэлитный консенсус и качество самой правящей верхушки, что позволило избежать дробления страны и обеспечить мирный переход власти от одной партии к другой в 1800 году (или, точнее сказать, от одного Отца-основателя к другому), а также принятие образцовой для развития преимущественно аграрной страны экономической программы в сочетании со стремлением к мирной передышке для накопления сил.
Кроме того, этот период заложил некоторые образцы для американской как внешней, так и внутренней политики: противостояние одной, более националистической, авторитарной и промышленной партии и другой, более популистской, демократической и аграрной; стремление отстаивать свободу морей и наживаться на европейских полномасштабных конфликтах, благоразумно стремясь свести свое участие в них к минимуму.
Глава 2
От демократии джефферсона до демократии джексона (1800–1828 годы)
Если ваше правительство не будут уважать, иностранцы будут попирать ваши права; а чтобы поддерживать стабильность, вас должны уважать; даже для соблюдения нейтралитета у вас должно быть сильное правительство.
Александр ГамильтонВыборы 1800 года часто называли и называют «революцией 1800 года» – за то, что переход власти от федералистской администрации Джона Адамса к демократическо-республиканской администрации Томаса Джефферсона произошел мирно. В этом видят благодетельные особенности американской политической системы. Это правда, но не вся правда. Несмотря на то что партийная пресса с обеих сторон разжигала страсти, пугая то «монархизмом» федералистов, то «якобинством» Джефферсона, руководившие этими партиями Отцы-основатели никогда не теряли хладнокровия и знали о том, что у них общая цель. Поэтому, когда в 1800 году возникла дилемма «Джефферсон или Бёрр», никто из вождей Федералистской партии (Джон Джей, Джон Адамс, Александр Гамильтон) не сомневались, кому следует отдать предпочтение: своему коллеге Томасу Джефферсону или Аарону Бёрру, которого они считали беспринципным авантюристом. В результате после некоторой закулисной переписки между Александром Гамильтоном и выборщиком от Делавэра Джеймсом Эштоном Бейярдом, Бейярдом и выборщиком Сэмюэлем Смитом от Мэриленда и Смитом и Томасом Джефферсоном был выработан компромисс между руководителями Федералистской и Демократическо-республиканской партии: федералисты отказывались от поддержки Бёрра, что гарантирует президентство Томасу Джефферсону, Джефферсон, в свою очередь, отказывается от попыток радикального изменения структуры американского государства и общества.
Тем не менее наиболее важные акции – с точки зрения своего избирателя – Джефферсон совершил: сократил, а потом и вовсе отменил все прямые налоги, большую часть государственного бюджета направил на выплату государственного долга, ввел режим жесткой экономии (в первую очередь – на регулярной армии и флоте). Такое сочетание способствовало расширению базы партии Джефферсона и превращению ее из чисто аграрной в аграрно-торговую.
Реальным содержанием выборов 1800 года было не то, что власть перешла от федералистов к демократо-республиканцам, а в том, что власть перешла от одного Отца-основателя (Джона Адамса) к другому (Томасу Джефферсону). Именно поэтому переход к власти в молодой республике произошел столь гладко и быстро. Это показывает разное поведение «пехоты» федералистской партии и ее вождей. Несмотря на то что уже в своей инаугурационной речи Джефферсон сделал шаг к компромиссу, сказав «мы все республиканцы, мы все федералисты», несмотря на то что он не коснулся системы государственного долга, несмотря на то что он отказался от полной чистки федералистского государственного аппарата (из 433 федеральных чиновников, назначаемых президентом, он сместил лишь 109 человек за все 8 лет своего президентства), значительная часть федералистов отнеслась к победе Джефферсона как едва ли не к концу света и встала к нему в жесткую оппозицию, впервые пошли разговоры о сецессии северо-западных штатов, в которых федералисты были сильны по-прежнему. Но вожди федералистов на такое не пошли.
Вскоре после избрания Томаса Джефферсона президентом США американцам выпала удача совершить лучшую сделку в своей истории. Близящееся возобновление войны между Францией и Англией вынудило Наполеона Бонапарта отказаться от главного французского владения в Северной Америке – Луизианы, протянувшейся тогда от Миссисипи до Скалистых гор. За этим решением стоял холодный стратегический расчет. Как писали американские историки Альфред Джексон Ханна и Кетрин Эбби Ханна, «…неспособный укрепить власть Франции в Новом Свете, Наполеон решил косвенно помочь США стать трансатлантической державой, которая в свое время обойдет его заклятого врага, Англию. Он так прокомментировал продажу Луизианы: “Я только что создал Англии соперника на морях, который рано или поздно смирит ее гордыню”»[16]. Все сбылось – правда, не сказать, чтобы Франции от этого стало сильно радостней жить.
Всего за 15 миллионов долларов США получили территорию площадью в 2 100 000 квадратных километров, полный контроль над рекой Миссисипи и столь важным для их торговли портом Новый Орлеан (через него шло 40% американского экспорта). Казалось бы, сделка – лучше не придумаешь. Однако именно в этот момент впервые проявили себя реальные, а не рекламные особенности демократии по-американски. Значительная часть партии федералистов, перейдя в оппозицию, стала оппонировать этой сделке, в том числе заимствуя аргументы своих демократо-республиканских коллег десятилетней давности касательно «буквалистского» истолкования Конституции, и, дойдя поистине до геркулесовых столпов глупости, стала сравнивать луизианскую сделку с покупкой Манхэттена (куплен за 24 доллара) и Пенсильвании (куплена за 5 тысяч фунтов стерлингов), словно сделка с дикими индейскими племенами и сделка с великой европейской державой, славящейся своей дипломатической школой, это одно и то же. Это было тревожным признаком, симптомом угасания Федералистской партии, которая из националистической партии постепенно трансформировалась в группу, защищающую интересы только Новой Англии в ущерб интересам всего национального целого. Тем не менее ее руководители, особенно Гамильтон, несмотря на все свои разногласия, поддержали Джефферсона. Гамильтон, считавший, что США гораздо лучше приобрести Луизиану и Флориду посредством войны (из соображений внутриполитических: бывший министр финансов надеялся, что расходы, вызванные войной, побудят президента Джефферсона понять, что уменьшение правительственной активности в военных и экономических делах не является хорошим курсом[17]), поддержал покупку Луизианы, правда увязав такой колоссальный дипломатический успех с благоприятным стечением обстоятельств и считая его одним из особенных знаков Провидения, «которое неоднократно спасало нас от последствий собственных ошибок и порочности»[18].
В те же годы Гамильтон, развивая одну из политических особенностей федералистской партии, а именно нативизм, недоверие и неприязнь к иностранным мигрантам, сперва протестовал против увеличения иммиграции в США, что было одним из пунктов политической программы Джефферсона. Из цикла статей в газету New-York Evening Post («Нью-йоркские вечерние новости»):
Приток иностранцев должен породить, следовательно, разнородную смесь; он растлит и изменит национальный дух; запутает и посрамит общественное мнение; внедрит иностранные склонности. В строении общества гармония составляющих его компонентов исключительно важна, и все, что склонно превращать его в несогласованную смесь, должно иметь калечащие последствия. […] В годы младенчества страны, когда не хватало людей, было разумным поощрять натурализацию; но теперь наше положение поменялось. Кажется, согласно последней переписи население выросло на треть; получив то, что возможно от заграницы, кажется вполне ясным то, что наше население растет достаточными темпами для обеспечения силы, безопасности и заселенности государства. Но сказанное не означает призыва к тотальному запрету предоставления иностранцам права гражданства. […] Предоставлять иностранцам без разбору право гражданства в момент, когда они прибыли в нашу страну, как это предлагает сделать президент в своем послании, было бы ни чем иным, как внесением троянского коня в цитадель нашей свободы и независимости[19].
Другим шагом в этом направлении стал проект «христианско-конституционалистских обществ», которые должны были обеспечивать нужное идеологическое воспитание иммигрантов в духе верности христианству и американской конституции, а, сверх того, «способствовать всеми законными мерами избранию подходящих людей»[20].
У покупки Луизианы было и еще одно следствие: правящие демократо-республиканцы после очень недолгих колебаний решили использовать «расширительное» толкование Конституции США, ранее отстаиваемое своими федералистскими оппонентами, для облегчения аннексии, а саму покупку оплатить облигациями государственного долга. Тем самым, из соображений государственного интереса, администрация Джефферсона легитимизировала основные положения программы федералистов: государственный долг и энергичное центральное правительство. Но пока что до полного синтеза программ федералистов и программ демократо-республиканцев было еще далеко.
Более того, следовало опасаться, что ресентиментом озлобленной части федералистов могут воспользоваться беспринципные авантюристы вроде Бёрра – который стремился отколоть от США северо-западные штаты. Гамильтон приложил все усилия, будучи уже частным лицом, для срыва этого плана. Он призывал как мог своих соратников к умеренности и добился провала сепаратистских замыслов. Это привело к знаменитой дуэли с Бёрром – Гамильтон погиб, но своею смертью сделал невозможным какое бы то ни было сотрудничество Бёрра с федералистами; Аарон Бёрр оказался «без гроша в кармане, под угрозой быть лишенным прав избирателя в Нью-Йорке и под угрозой быть повешенным в Нью-Джерси»[21] и бежал на запад страны, в Кентукки.
В своем последнем письме от 10 июля 1804 года Александр Гамильтон написал: «Я выражу в этом письме только одно чувство, а именно, что расчленение нашей империи будет очевидной жертвой великих положительных достижений без какой бы то ни было компенсации; оно не излечит нашу реальную болезнь, чье имя – ДЕМОКРАТИЯ [выделено в оригинале], яд которой с разделением станет более сконцентрированным в каждой части и потому более сильным»[22]. До самого смертного часа Александра Гамильтона волновала целостность его страны и прочность ее внутреннего строения.
В эти годы, с точки зрения автора, величие Александра Гамильтона как государственного деятеля проявилось как никогда ярко. Не так уж трудно призывать других к самодисциплине и подчинению, когда у руля стоишь ты сам – сложнее найти в себе силы следовать этим принципам, когда находишься в безнадежной оппозиции к правительству. И тем не менее и во время выборов 1800 года, и во время покупки Луизианы, и во время угрозы северного сепаратизма Гамильтон находил в себе силу воли, чтобы подняться над мелочным политиканством и поддержать наиболее правильный государственный курс: мирный и компромиссный транзит власти, территориальную экспансию и территориальную целостность страны. У Генри Кэбота Лоджа были все основания для того, чтобы сказать:
Никто из людей того времени, кроме Вашингтона, не был так же, как Гамильтон, пропитан национальным духом. Для Гамильтона этот дух был самым сердцем его государственной деятельности, сутью его политики […] Во время, когда американская национальность не значила ничего, он один понял ее великую концепцию во всей полноте и отдал для того, чтобы сделать ее осуществление возможным, всю свою волю и весь свой разум[23].
Однако столь внезапные дипломатические успехи (покупка Луизианы, экспедиция против североафриканских пиратов – первая заморская военная операция американцев) в сочетании с внутриполитическим успокоением и успешным развитием страны привели к своего рода головокружению от успехов. Когда Наполеон I в 1806 году объявил континентальную блокаду для экономического удушения Британии, а британцы ужесточили морскую блокаду Франции, США оказались меж двух огней. Президент Томас Джефферсон, столкнувшись с тем, что обе великие западноевропейские державы того времени игнорируют американские интересы (например, британцы как с 1783 года насильно вербовали американских моряков на свои суда, так и продолжали это делать), решил, что торговля с США достаточно важна для них, чтобы сыграть роль рычага для воздействия на них. В декабре 1807 года Конгрессом, контролируемым партией Джефферсона, был принят Акт об эмбарго, который запрещал американскую внешнюю торговлю. Последствия – с точки зрения изначальной задумки эмбарго – оказались печальными: американская морская торговля серьезно пострадала, в отличие от британской, убытки, понесенные от эмбарго, способствовали возрождению Федералистской партии. В общем, уже весной 1808 года стало ясно, что от эмбарго нужно отказываться – что и было сделано в последние дни пребывания Томаса Джефферсона на посту президента США.
Однако у каждой монеты есть две стороны. У неудачи эмбарго были и свои позитивные последствия для страны. В дипломатической области выяснилось (в очередной раз), что США не могут полагаться ни на Англию, ни на Францию и что у них самих нет достаточно сил, чтобы добиться уважения своих интересов, побочным следствием стало улучшение русско-американских отношений. В 1809 году были установлены русско-американские дипломатические отношения. Александр I так видел политику Российской империи в отношении США: «Я стремлюсь иметь в США соперника Англии»[24]. Джефферсон же писал, что он «убежден, что из всех стран Россия наиболее дружественна к нам»[25]. Две страны оказались похожими даже в своих затруднениях – континентальная блокада и разрыв отношений с Англией ударили по русской экономике не менее ощутимо, чем по американской.
В экономическом же отношении американское правительство осознало важность наличия собственной промышленности. В декабре 1807 года Джефферсон, оправдывая свою политику, заявил о необходимости «импортозамещения» (import substitution) британских товаров и тем самым поддержке отечественной промышленности. Мысль президента была подхвачена и развита новым поколением великих американских государственных деятелей. Так, Генри Клей, в будущем – одна из ключевых фигур американской политики XIX века, а на момент описываемых событий «только» председатель легислатуры штата Кентукки, 3 января 1808 года внес резолюцию, «согласно которой члены ассамблеи должны были носить одежду только из американской ткани и воздерживаться от употребления любой европейской ткани – до отмены европейских указов и декретов о блокаде. Это остроумное предложение, связавшее кентуккийский патриотизм с его растущим интересом к отечественной промышленности, прошло в палате 57 голосами “за” при 2 “против”»[26]. Шаг, не только имеющий символическое значение сам по себе, но и отсылающий к решению президента Джорджа Вашингтона на первой своей инаугурации надеть костюм, сшитый в Америке.
Это был важный политический сдвиг для Демократическо-республиканской партии, сдвиг в сторону не просто принятия той или иной части программы федералистов времен Вашингтона, но и активного внедрения ее в американскую жизнь. Американский историк писал:
Республиканская партия, выражение чувств Юга и Запада, продемонстрировала в 1810 году, что ее принципы не вполне постоянны. Она оставалась аграрной, верно, и по-прежнему сильно оппонировала федеральной централизации. Но она также отстаивала строгое истолкование Конституции и так мало правительственной деятельности, насколько это было возможно. Эти идеалы блекли по мере того, как с контролем приходила ответственность, а ответственность требовала власти. […] Продажа Луизианы прошла без отдельного конституционного обоснования. Эмбарго, с его ущербом торговле, требовало исключительно расширительного толкования статьи о регулировании торговли. […] Республиканцы, подталкиваемые могуществом национальных интересов, облачились в некоторые федералистские мантии, которые они с таким презрением втоптали в грязь в 1800 году[27].
Более того, американский капитал, лишившийся своей традиционной отдушины в виде морской торговли, вынужден был обратиться внутрь страны, к ее промышленности. «Период эмбарго и войны 1812 году оказался посевной американского индустриализма; Генри Адамс иронически отмечал тот факт, что “американские промышленники больше обязаны Джефферсону, чем северным государственным деятелям, которые только поддерживали их после их появления на свет”»[28]. Президент Томас Джефферсон это прекрасно понимал. Объясняя последствия эмбарго своим однопартийцам в столичном округе, он сказал: «Они приблизили день, когда состояние равновесия между занятиями сельским хозяйством, мануфактурами и торговлей упростит нашу внешнюю торговлю до обмена только того избытка, который мы можем потратить на те предметы комфорта, которые мы не сможем произвести»[29].
За два президентских срока Джефферсон показал себя ловким и хитрым политиком, действовавшим в полном соответствии со своим афоризмом: «То, что практично, зачастую должно преобладать над чистой теорией». Достигнув президентского поста с помощью демократической демагогии, он не внес резких изменений в работавшую государственную систему. С безошибочным инстинктом оппортуниста он пользовался благоприятной конъюнктурой; и даже ошибку с эмбарго он смог вывернуть на благо страны, даже если это означало выкинуть за борт философскую теорию о преимуществе аграрной экономики. Джефферсон, а не его соперник Александр Гамильтон в большей степени заслуживает прозвища «Американский Макиавелли», если под Макиавелли понимать не теоретика, но практика «политики возможного».
Таким образом, в средне– и долгосрочной перспективе провал эмбарго 1807 года укрепил американский политический и экономический национализм, дав стимул к ускоренному внутреннему развитию. Вот как русский исследователь Николай Болховитинов описывается характерные для того времени высказывания американских законодателей:
Еще более экспансионистские настроения характерны для членов Конгресса 12-го созыва, первая сессия которого открылась в ноябре 1811 года. «Мне представляется, – заявил член Палаты представителей Харпер, – что творец природы наметил наши границы на юге Мексиканским заливом и на севере – районами вечной мерзлоты».
