Майя Плисецкая

– Встань посредине класса, – сказала учительница. И стой до конца урока, а когда урок закончится, я отведу тебя к директору.

Майя послушно стала посреди класса. Когда урок закончился, педагог ушла в учительскую. Прошло какое-то время, и вдруг дверь в учительскую приотворяется и в неё просовывается рыжая головка. Подняв светлые глаза на учительницу, Майя серьёзно напомнила: “А вы хотели меня к директору вести”.

В другой раз Майя вдруг перестала заниматься и торопливо деловито начала одеваться.

– Что это, Майя? – спросила удивлённо учительница.

Майя, открыто глядя на неё, степенно ответила: “Мне уже пора обедать”.

В этом же первом классе её заняли в каком-то спектакле, и после занятий должна была быть репетиция. Майя взбунтовалась. “Нет, – сказала она. – я соскучилась по Алику. Я его не видела с утра, я хочу домой”.

Репетиторы сказали: “Хорошо, иди домой, но через 40 минут будь здесь”.

Майя ушла домой играть с Аликом. Она любила наряжать Алика и ставить его в позу, подняв одну руку вверх, другую в бок, и строго говорила: “Не шевелись”. Он робко спрашивал: “Майя, а дышать можно?”

Через два часа, не найдя в школе Майи, за ней послали домой. На вопрос: “Тебя же отпустили на 40 минут, почему же тебя не было два часа?” – Майя убеждённо ответила: “А два часа это и есть 40 минут”».

Не только в балетном классе, даже на обычном уроке Майя давала волю таким воображаемым сценкам, что порой казалось – у ребёнка «шарики за ролики зашли».

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«Занятия с Ниной Ивановной. Во время объяснения увидела, что ученица пропала. Посмотрела вниз, а я лежу, перегнувшись на стуле, головой вниз. Потом подошла к зеркалу и стукнула себя по затылку, при этом выскочил язык, затем потянула за правую щёку, язык пошёл вправо, затем влево, потом потянула за подбородок, и язык исчез. Нина Ивановна Блохина смотрела с вытаращенными глазами и думала, что я спятила. Перезанималась».

Педагоги, безусловно, вздыхали, ругались, но прощали Майе все её выходки, своеволие и непослушание. Хотя это было совсем непедагогично. Но что поделаешь, она действительно была не как все. С рядовым сантиметром к ней не подойдёшь. Конечно, ей было ещё далеко до балерины, она мало что умела, опыта никакого, но то, что Бог её в макушку поцеловал, в этом можно было не сомневаться.

Прозанимавшись первый год в училище всего несколько месяцев, Майя опять уехала с родителями на Шпицберген. А там вдруг оказалось, что она страшно скучает по своим одноклассницам. По репетициям (вот как! терпеть же их не могла), по самому зданию училища. И главное – по танцу. Родители проявили героизм: с первым же ледоколом её одну отправили в Москву. Лишь попросили присматривать за девочкой больного бухгалтера, которого Майя просто изводила своими выходками. Пряталась, появлялась, потом исчезала опять. Дети порой не знают жалости. Бедный счетовод с трудом доплыл.

Вернувшись в Москву, Майя вновь поступила в первый класс Хореографического училища, в котором на этот раз оказалась самой младшей по возрасту ученицей. Ей было девять лет.

Ещё на острове Майя представляла себе, как вернётся в Москву, как помчится стремглав в училище. Ей очень хотелось как-то всех порадовать. И придумала. Привезла и подарила балетной школе редких морских коньков, затейливых морских раковин, океанских крабов и всевозможных водорослей, которые многие годы использовались для занятий по естествознанию.

Шпицберген ещё долго её не отпускал. Когда в первом классе на уроке русского языка было задано классное сочинение на тему осени, учительница обратила внимание на то, что ученики пишут, а Майя сидит неподвижно, глубоко задумавшись. Учительница заглянула в тетрадь Плисецкой и увидела лишь написанное предисловие. Потом словно что-то щёлкнуло: Майя начала быстро писать без остановки. Вот текст этого сочинения из её классной тетради, сохранившейся и по сей день.

«Предисловие

Сентябрь 1935 г.

Я пишу про осень, которая бывает на острове Шпицберген, потому что я забыла, какая осень на материке. Дни становятся всё короче и темнее. Птицы – альбатрос, полярные чайки, дикие утки и все другие птицы – улетают стаями. На море всё чаще шторм. Вянет трава и полярные маленькие цветочки. Дождь с сильным ветром колет лицо. Размытая грязь дождём делается скользкой. Приходят последние рейсы, и мы провожаем их. Поздней осенью, когда наступает полярная ночь перед наступлением зимы, появляется северное сияние. Как будто прожектора освещают небо, и свет переливается в разные цвета. Скоро наступит зима…»

В другом сочинении Майя опять будет вспоминать далёкий снежный Шпицберген:

«Зимой была сильная буря. Это было в полярный день. На следующий день и утром всё успокоилось, а днём, когда погода разгулялась, вышло солнышко. Лёд в океане треснул и пошёл. Весна! Пришёл ледокол “Красин”, в открытом море поколол льды, чтобы все пароходы, не ледоколы, могли пройти.

Однажды на колоссальной льдине приплыла медвежья семья. Они нахально пристали к нашей пристани и вышли на берег, как будто ни в чём не бывало. Они пошли по пристани, увидели в кадках яблоки и начали их кушать. По всему руднику суетня. Все выскочили на улицу смотреть на страшное зрелище. Выскочил начальник пристани, зарядил ружьё. Раздался выстрел, но медведи только сильно испугались и с перепугу упали в воду. Потом из воды начали показываться одни головы, и они уплыли.

Майя Плисецкая».

И вот что бросалось в глаза. Она очень хорошо для девяти лет писала. Не просто грамотно. А образно, эмоционально и осмысленно. Неудивительно, что потом, уже будучи балериной Большого театра, она не раз с блеском писала рецензии (и по заказу, и по собственной инициативе) на балетные спектакли и выступления коллег.

Так было и с её танцем. Уже тогда в училище она по-своему, ещё не очень умело, по-детски, но неизменно пыталась наполнить роль каким-то смыслом. Просто технически отрабатывать движения – это не про неё.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Один из первых номеров, которые Майя танцевала в школе, был “Вальс” Чайковского. Он был исполнен на вечере в Художественном театре и имел шумный успех. Книппер-Чехова была в восторге от выразительной девочки и воскликнула: “Что это за удивительное создание?!”

Когда она узнала, что это племянница Азарина и Мессереров, то заявила: “А-а-а, ну-ну, тогда неудивительно, откуда такое чудо”.

Следующим номером после “Вальса” Чайковского Майя танцевала “Русскую”, которая называлась “Ванька – Танька”. Музыка народная, в обработке Даргомыжского.

В широком ярком сарафанчике с рыжей загибающейся кверху косичкой, она свободно и непринуждённо, с большим юмором танцевала Таньку, а Ваньку исполнял маленький Лев Швачкин очень выразительно и смешно. Они бисировали этот номер на концерте в Большом театре, на котором присутствовало всё правительство.

Майя с большим уважением относилась к своим подругам-одноклассницам. Помню, как в моём присутствии с ней разговаривал балетный критик Голубов-Потапов, уже тогда видевший в ней незауряднoе дарование. Он спросил её мнение о других девочках в классе. “Лучшая ученица у нас в классе Муза Федяева, – решительно ответила Майя. – Потом Неля Шабурова, а я третья”. “Неужели?” – удивился Голубов. “Да, у них всегда пять по классике, а у меня иногда бывает четыре”, – пояснила Майя.

В классе полная тишина. Учитель арифметики Борис Алексеевич Нурик, объясняя правила, пишет пример на доске. Когда он закончил, чётко поставил мелом точку, Майя со своей парты одновременно с ним, как бы заканчивая музыкальную фразу аккордом, темпераментно воскликнула: “Цам!”

Если Майя любила наряжать брата Алика и придумывать для него всякие скульптурные позы, то другого брата, Азарика, она любила учить танцевать. Она поставила для него грузинский танец. Двухлетний Азарик со страстным увлечением танцевал лезгинку, а Майя прихлопывала ему в ладоши и вскрикивала: “Асса, асса!”

Когда в балетном классе задавали какую-нибудь комбинацию движений, Майя, быстро освоив её технически, подчиняла технику танца музыке. Вслушиваясь в мелодию, она движениями выражала построение музыки, и её болезненно задевало и выбивало из творческого состояния, когда танцующие рядом девочки шёпотом отсчитывали такты: раз-два-три, раз-два-три.

– Неужели можно слышать музыку и не почувствовать её ритм?! – удивлялась Майя.

Как-то раз я взяла её на спектакль “Дети солнца” в Театр имени Ермоловой, где сама участвовала в роли няньки Антоновны. Майя с глубоким волнением следила за ходом спектакля. Возвращаясь домой, мы шли и спокойно разговаривали уже на другую тему. Внезапно Майя остановилась посреди улицы, вокруг сновали машины, автобусы, трамваи, она молитвенно сложила руки и огорчённо вспоминала: “Ах, как она не любила красный цвет!” “Кто?” – удивилась я, так как вопрос был не к месту. “Лиза из ‘Детей солнца’ ”, – с грустью и жалостью в голосе сказала Майя».

Родившись и воспитываясь в артистической семье, Майя рано начала бывать в театрах. Неизгладимое впечатление на неё произвёл спектакль во Втором МХАТе «Двенадцатая ночь», где роль Мольволио исполнял её родной дядя – Азарий Михайлович Азарин. А увидев другого дядю – Асафа Мессерера – в роли принца в «Лебедином озере», Майя в письме матери писала, что «Асаф витает в воздухе, как ангел».

Бо́льшую часть жизни она вела дневник. Но не всегда успевала записать впечатления о других и о себе любимой. То времени не хватало, то собранности. Поэтому пометки порой были немногословными.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«С первого класса обратила на себя внимание педагогов и балетмейстеров (матрёшки) Якобсона (Конференция по разоружению (китаец), матрёшки с соло – Долинской, Ванька и Танька, вальс Чайковского с Долинской), все спектакли Большого театра для детей.

Фея-крошка в Спящей – 11 лет.

Кошечка – Аистёнок. 11 лет.

Роза в Снегурочке. И т. д.

Серьёзные занятия. 7 класс. Пахита, Мелодия Рахман.

Элегия Рахман. Чига Якобсон. Экспромт. Пресса.

Реверанс <далее зачёркнуто> Долинская. Ритм и т. д.

Шпицберген II

Русалка цветы».

Несомненно, Майе очень повезло с тётей Елизаветой Мессерер, которая оставила записи о её детстве. Она смогла оценить не только черты непростого характера Плисецкой. Сама была актрисой, знала, что почём в творчестве.

Считалось, что эти записи, сделанные для семейного архива, утеряны. Я нашёл их в одной из неприметных папок Фонда Плисецкой в РГАЛИ. Оказалось, Майя Михайловна всю жизнь их хранила дома в комнате, служившей гардеробом, где всё было в хаотичном порядке. Потому что они с Щедриным всегда жили по принципу: всё в дороге, всё в пути.

Кто же ещё, как не тётя Эля, вот так мог написать о великой Плисецкой, когда она в 12 лет перед сном разыгрывала всевозможные роли своих будущих героинь.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Помню, как перед сном, в длинной ночной рубашке, стоя босиком на кровати, Майя, тоненькая, как тростинка, разыгрывала всевозможные образы. Ей было тогда 12 лет. То она была нежная Мария из “Бахчисарайского фонтана” и сама себя закалывала ножом вместо Заремы, затем удивительно красиво “умирала”. То становилась какой-то сказочной принцессой, то превращалась в загадочную Русалку. Целая вереница образов проходила перед моими глазами, непохожие своим внутренним содержанием, но одинаково удивлявшие своей оригинальностью и силой и запомнившиеся мне на всю жизнь.

Детство Майи, о котором можно вспоминать, как о детстве оригинальной, своеобразной, никому не известной девочки, детство, в котором бессознательно, но неуклонно сформировался художник, заканчивается к четырнадцати годам.

Весной 1940 года, при переходе в седьмой класс, Майя танцевала в балете “Пахита”, восстановленном для этого случая педагогом Гердт. Исполняла она заглавную роль Пахиты. Несмотря на то, что Майя была ещё ученицей, все, кто был на спектакле, приняли его взволнованно, восхищаясь красотой линий, воздушностью прыжков, её вдохновением и техникой исполнения. На балетных профессионалов, балетоманов, критиков и просто зрителей Майя произвела сильное впечатление.

Помню, как заслуженная артистка республики Вера Васильева, солистка Большого театра, говорила, что Пахита Майи – “это одно из самых ярких и глубоких моих впечатлений искусства”. Оркестранты говорили, что Майя была слитна с музыкой, что спектакль этот был праздником. Весь оркестр постукивал смычками о пюпитры, приветствуя её».

Конечно, тётя Эля была родным Майе человеком. Обожала племянницу. Поэтому даже если убрать из её записей пафос, то неизменным остаётся одно – Майю ждёт Большой театр. Если попадёт в хорошие руки.

Когда Плисецкая оказалась в училище в классе Елизаветы Павловны Гердт, легендарного педагога, Суламифь Мессерер считала, что о лучшем балетном наставнике нельзя было и мечтать. Однако сама Майя была отнюдь не в восторге. Выяснится это, когда она опубликует свои откровенно обнажённые мемуары.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«В балете она разбиралась слабо, скажу мягче, не до конца. Так мне показалось это после того, как я вкусила острого ясновидения вагановской школы. Обе вышли из недр Мариинки. Обе прошли одну муштру. Обе учились у одного педагога, обе дышали одним колдовским воздухом Северной столицы. Обе жили только балетом. Но аналитической мудрости, профессионального ясновидения природа Гердт не отпустила. Она видела, что это правильно, а это нет, но объяснить, научить, что, как, почему, “выписать рецепт” не могла. Диагноз она ставила верно, но как лечить – ведать не ведала…

“Ты висишь на палке, как бельё на верёвке”, – а что надо сделать, чтоб не висеть? Ваганова сказала бы прозаично – “переложи руку вперёд”. И балерина, как по мановению волшебства, обретала равновесие. Это называется школой. Простецкой, для постороннего загадочной фразой можно всё поставить на свои места. Вот крохотный пример.

Ваганова любила говорить:

– На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный, чтобы он не вывалился… И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным, сгруппированным, нерасхлябанным. А отсюда идут правильность осанки, верность положения вертлугов, спины. У Вагановой был глаз ястребиной точности. У Гердт этого не было».

Это было достаточно жестоко по отношению к Елизавете Павловне, которая всё-таки видела, как талантлива молодая балерина, и хорошо к ней относилась.

Но Плисецкая по-другому не могла. Она не выбирала выражений, когда речь шла о главном в её жизни – творчестве. Она, кстати, потом страдала от своей резкости, мучилась. Всё гадала, как бы обойти острые углы. Но изменить свою натуру, свой прямой, как палка-станок, характер не могла.

«Школьные учителя не раз жаловались мне на Майечкино поведение, – рассказывала Суламифь. – Возникали конфликты, из-за которых её довольно часто выгоняли из класса. На первых же уроках Гердт проявилась конфликтность Майиного характера. При её таланте ей многое давалось легко и от этого бывало скучновато. Скажем, всех просят встать в первую позицию, все стоят, Майя – нет.

Гердт: “Майя, в чём дело?”

Майя: “И не стыдно вам мучить детей, Елизавета Павловна! Разве выворотно так долго простоишь?”

…Разучивается балетный а ля’згонд, и Гердт просит не поднимать ногу высоко, сначала надо правильно поставить корпус. Майя закидывает ногу выше головы.

Гердт: “Майечка, я же просила!”

Майя: “А я что, стою неправильно?”

Она стоит, должна признать Елизавета Павловна, абсолютно правильно, но другие эту позицию ещё не освоили. “Ну других и поправляйте, – дерзит Майя. – Ведь потом-то придётся поднимать ногу как можно выше”.

Бедная Гердт! Елизавета Павловна разрывалась между восхищением своей ученицей и возмущением, которое та у неё вызывала. “Если бы можно было поставить Майе отметку не пять, а шесть, я бы поставила ей шесть”, – порой признавалась мне Гердт. Но на другой же день: “Иду к директору. В школе останется кто-то один: или эта Плисецкая, или я”.

Обе остались. И за годы занятий с Гердт способная, но вздорная девочка превратилась в выдающуюся балерину».

У Гердт Майя Плисецкая прозанималась целых шесть лет. В балете – большой срок. И всё же. Как она возносила до небес Ваганову, так безжалостно пинала Гердт.

Нет, как человек она была, по словам Плисецкой, славной, незлобливой, доброрасположенной. Общаться с ней было невероятно интересно – она знала Рахманинова, Куприна, Карсавину, Коровина, даже Блока. Но школы балетной, классической дать не могла. И в этом Майя Михайловна была убеждена до конца своих дней. Вот так эмоционально это отложилось в её памяти. В конце концов, имела право и на такие оценки.

«Балет – это каторга, но с цветами», как всегда метафорично выражалась знаменитая Фаина Раневская. Эти слова часто любят повторять артисты балета.

Плисецкая – не любила. Хотя, наверное, как никто знала изнанку балета. И как даётся его красота. Может, потому, что кроме сцены ничего в жизни больше не существовало. И определить это «каторгой», даже «с цветами», душа не лежала. Иначе зачем же тогда всю жизнь до дна этой «каторге» посвящать.

А вот о цветах она могла говорить бесконечно.

Ещё с малолетства её невероятно влекло к ним. Ярким, ароматным. Она так и будет их делить на пахучие и не очень. И обожать всю жизнь, особенно пахучие. Одни из самых счастливых минут её жизни, когда она стояла на сцене Большого под этим невероятным цветопадом из всех ярусов и поднебесной галёрки, а из зала шла волна восторга такой невиданной силы, что казалось, старинные стены театра не выдержат.

Сколько бы ей ни подарили букетов, приезжая домой, в отель, всюду, где бы она ни остановилась, она не ложилась спать, пока не расставит по местам все букеты, не подрежет стебли. И они будут радовать долго-долго. Когда бы я ни пришёл в её квартиру на Тверской, там всегда было цветочное раздолье. И если она шла по улице и видела понравившиеся ей цветы, она их тут же покупала, даже если дома всё было заставлено букетами. Ей хотелось продлить эту радость. В детстве, будучи невероятно любопытным ребёнком, она даже пыталась узнать, откуда берёт начало красота цветка. И как любой ребёнок, начинала отрывать лепестки…

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В то лето мы жили на даче в Химках. По соседству с нами жила сестра известного танцовщика Мордкина. У неё в саду посажено было много роз. Майя очень любила срывать ещё не распустившиеся бутоны и руками раскрывать их. Соседка с сокрушением заметила пропажу бутонов, но никак не могла понять, куда они деваются. И вот однажды она увидела меж кустами то тут, то там мелькающую золотисто-рыжую голову. Она схватила Майю и, крепко держа на руках, понесла к выходу. Майя долго, с интересом смотрела на неё, потом с любопытством спросила, лёжа на её руках: “А что ты со мной будешь делать?”».

Кстати, один из новых сортов пионов потом так и назовут – «Майя Плисецкая». Его выведет в 1963 году сотрудница Ботанического сада МГУ Анастасия Сосновец. Пион бледно-розового, местами почти белого цвета. По форме напоминают пышную балетную пачку…

А в детстве стать балериной она не мечтала – её просто отдали в балет. Но придумывать себе красивую легенду Плисецкая не стала. Правда жизни сильнее преданий.

Глава третья

Великая родня. «Больше всего боюсь родственников»

– Чего вы боитесь больше всего? – спросили однажды Плисецкую во время сьёмок телефильма о ней.

– Родственников! – вырвалось у неё.

У участников съёмки от удивления поднялись брови. Настолько неожиданным для всех был выпаленный ответ. Но только не для самой Майи Михайловны.

С большой роднёй ей повезло в жизни, наверное, как никому другому. Но это был тяжёлый крест. Чехов, как известно, утешал: «Умей нести свой крест и веруй». Но «веруй» – это не про Майю Михайловну.

У неё как-то не складывались отношения с церковным миром. «Я верю в то, что чувствую. Не могу сказать, что верю в Бога, который на небе». Это ее слова. Сын Мариса Лиепы Андрис рассказал мне такую историю. Однажды балерина зашла в храм, не то чтобы помолиться, она не была истово верующей, просто захотелось побыть наедине с небесами. И вдруг у неё ни с того ни с сего полились слёзы, да так сильно, что она остановить их не могла. Растерялась, не понимала, что с ней происходит. Бросилась на выход, на солнце, на свет белый. На удивление, всё тут же прошло. Словно ничего и не было.

Больше она старалась не заходить в действующие храмы. И не вспоминать об этом.

Поэтому несла свой крест, доверяясь только себе. Ну и ещё Родиону Щедрину, которого избрала себе в спутники раз и навсегда.

Она была жёстким реалистом. Родню ведь не выбирают. Она даётся нам свыше, её или любят всем сердцем, или на дух не переносят, или просто не замечают. Майя так и жила.

У мамы было девять братьев и сестёр. У отца – два брата и две сестры. Классические большие еврейские семьи. Шумные и неопровержимо талантливые.

Ленинградскую двоюродную сестру Эрочку, из Плисецких, «свет мой в окошке», это её слова, обожала. Со знаменитой тёткой, примой Большого Суламифью Мессерер, отношения были сложными, к концу жизни они считали себя врагами. А часть близких оставались вообще неизвестными, настолько большой была родня. Но порой кто-то из них всё же давал о себе знать, когда она стала мировой звездой. Разумеется, с какой-нибудь просьбой. Сохранилось письмо некой Лифины Савельевны Плисецкой из Москвы. По её словам, их с Майей отцы были двоюродными братьями. И она якобы тоже очень похожа с Майей, все вокруг так и говорят об этом, но они никогда не встречались. Незнакомая Лифина просила помочь иммигрировать из Советского Союза. «Вас знают и любят во всём мире, никто не сможет отказать Вам!» Неизвестно, что ответила и ответила ли Плисецкая на это письмо.

Саму Плисецкую долгое время подозревали в том, что она уж точно готова сбежать на Запад, и не выпускали на заграничные гастроли театра. Но она не уехала. Как признавалась в наших разговорах, «сначала боялась того же КГБ, вдруг убьют, да и о родне думала, им же отыграется». Особенно о маме, которая и так настрадалась сполна, как «жена врага народа».

К тому же одолевали мысли совершенно другого, прямо противоположного свойства. После ухода со сцены Улановой она стала первой балериной Большого. «Положение завидное. Это тоже удерживало меня», – честно признавалась она. А после того, как в её жизни появился Родион Щедрин, уже и не хотела. Она улетала на гастроли, а он оставался в Москве. Как заложник.

Но вот её тётку Суламифь ничто не остановило: находясь в Токио в 1980 году, она вместе с сыном попросила убежища в Америке. Фамильная решительность и резкость перевесили всё. И то, что это может подкосить жизнь звёздной племянницы, и чувство Родины, которая дала Суламифи всё – и даже отправила в Японию создавать школу балета. Но у неё с Плисецкой кровь родная, а вот сердце чужое.

Кстати, старший брат отца Майи Михайловны, Израиль, тоже уехал в Америку. Правда, случилось это ещё до революции, Советского Союза не было даже в планах. Из Белоруссии в начале прошлого века немало народа ехало за океан в поисках лучшей доли. Уже гораздо позже, в 1934 году, Израиль, ставший Лестером Плезентом, приедет в Москву проведать брата Михаила. И тут точно убедится, что выбор в жизни, став американцем, сделал верный. Михаил и его жена Рахиль жили, по его меркам, очень скромно. И при этом отказались от его подарка – 20 долларов: вот уж этого он никак не мог понять. А они просто боялись. Вдруг кто-то из соседей донесёт. Грозное дыхание кампании по выявлению «врагов» уже чувствовалось.

После Великой Отечественной войны Лестер ещё раз попытается наладить контакты, но это в Советском Союзе не приветствовалось. Посылки возвращались, любые связи заграничных родственников бдительным КГБ пресекались.

Правда, когда Майя Плисецкая собралась вместе с Большим театром на первые гастроли в Америку, её пригласили в компетентное ведомство, с которым у неё всю жизнь были свои счёты из-за расстрелянного отца. Можно было ожидать, что тут-то она выложит им всю правду-матку. Но Майя Михайловна, как ни тяжело ей было, сдержалась. Всё-таки предстояли гастроли в Америку – а её невыносимо долго не выпускали за границу. На Лубянке вполне добродушно предупредили, что пообщаться с далёкими родственниками не проблема. Но самого главы американской ветви Плисецких в живых уже нет, только дети, внуки.