Майя Плисецкая

Сквозь разнообразие неожиданных поступков прорывалась невероятная щедрость. Она ничего не могла съесть, не поделившись с другими. Когда няня давала ей яблоко, она немедленно делила его пополам и отдавала подружке. Скупая нянька стала давать ей половину яблока. Майя, по словам тёти Эли, склонив голову набок и щуря глаза, твёрдо сказала: «А половинку тоже можно пополам», – и тоже делила эту половинку. И своей изобретательностью изводила бедную няньку.

Удивительно, что она и не врала, как обычно это делают дети, не скрывала ничего. Причём не только всегда сообщала всем о своих провинностях, но и шалости других брала на себя. Разбил ли кто стекло (а её в это время не было в том месте), уронил ли кто горшок с цветами, перекрутил ли кто пружины на часах (ей даже не под силу это было сделать). Когда спрашивали, кто это сделал, она неизменно говорила: «Я!» Хотя дети чаще любят перекладывать свою вину на других.

А Майя, по словам той же Елизаветы Мессерер, «терпеливо сносила незаслуженные упрёки и выговоры, слушала их, сощурившись серьёзно, как сказку».

Когда много лет спустя я её спросил: «А вот это ваше нестерпимое, вечное стремление правдоискательства, оно откуда?» Ответ был, как выстрел: «С детства!»

Я не сдавался: «Это же тяжело так жить?!» И получил в ответ: «А жить вообще тяжело!» И ведь не поспоришь – это правда.

И не то чтобы она своим правдолюбием гордилась. Порой лучше бы промолчать, не лезть на рожон. Но не молчала, лезла. Страдала, врагов наживала. Друзей и родных теряла.

Здесь же рядом в её характере гнездилось и неумение (а часто и нежелание) идти одним строем. Жить в коллективе. Раньше думай о других, а потом о себе. Также из детства родимое пятно.

Она вспоминала не раз, причём даже сама удивлялась, что всё в ней противилось общественной жизни. Конечно, тогда, в детстве, она не понимала ещё, что такое юные ленинцы, почему она должна восхищаться своим детством и благодарить за это некого чужого усатого дядю на плакате. Родителям удалось определить маленькую Майю в детсад при Моссовете. Думали, что там в общем детском «котле» поварится, пообвыкнет и станет спокойнее. Не тут-то было.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«4 года. Моссоветовский детсад. Заставила всех прятаться, сама в ворота и домой. Знала адрес. Милиционера попросила перевести на другую сторону улицы».

Она просто сбежала оттуда. Причём как изобретательно!

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В детский сад Майя не любила ходить, она скучала по маме. Раздумывая, как бы убежать домой, она предложила играть в прятки. Когда все попрятались, Майя вышла за ворота, постояла, подумала, подошла к милиционеру, спросила, как пройти к Сретенским Воротам, узнала от него направление и пошла. Легко себе представить беспокойство руководителей детского сада, изумление всех домашних, когда она явилась домой, пройдя самостоятельно путь от Советской площади[1] до Сретенских Ворот».

После такого маленького бунта в ведомственный детсад её больше не водили.

Но разыгрывать сценки, без конца воображать, необычайно фантазировать она по-прежнему обожала. Прямо на ходу, экспромтом.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Однажды Майечка ехала с мамой в трамвае. Сидящие в нём пассажиры обратили внимание на миловидную пятилетнюю девочку.

– Какая милая девочка! – сказала одна дама. – Как тебя зовут?

На мгновение Майя задумалась.

– Маргарита, – сказала она не моргнув глазом.

– А куда ты, Маргарита, едешь?

– В Африку, – с увлечением ответила Майя.

– А что ты там будешь делать?

– Крокодилов удить, – серьёзно ответила Майя.

Разговор с этой незнакомой дамой в трамвае – полёт её фантазии, соединённый с реальной действительностью. Она интуитивно почувствовала партнёршу, подыгрывающую ей, и с увлечением “играла сцену”…

У Майи была большая кукла, которую трудно было поднять. Обхватив её за талию, пыхтя и отдуваясь, Майя волокла её за собой. Усадив куклу в кресло и присев перед ней на корточки, Майя завела с ней как-то разговор. Спросила: “Как ты поживаешь?” “Подвинься, – продолжала она, – я тоже хочу сесть”. Подвинув куклу, она села рядом. “Как ты поживаешь?” – опять обратилась к ней Майя. Рассердившись за молчание куклы, толкнула её и обиженно сказала: “Ну и вались, когда не поживаешь!”

Помню, как играла она со своей двоюродной сестричкой, которой было два года, Майечка была старше на один год, они играли в магазин, и Майя изображала продавца, завёртывая для покупательницы зелёные листочки. Когда маленькая девочка повернулась, чтобы уйти, изящная Майечка низким голосом сказала двухлетней подружке, подражая торговцу: «Женщина, эй, женщина, вы мясо своё забыли!»

А однажды случится то, что определит её великое будущее. Она, правда, об этом ещё не знала. Да и никто догадаться не мог.

Рахиль повела дочку гулять в зоопарк. И девочка с нескончаемым любопытством разглядывала его обитателей. И вдруг увидела лебедей. Они её заворожили. Ясно, что это было всего лишь детское впечатление, а не какое-то предчувствие своего лебединого танца. Но важно, как оно рождалось в этом непоседливом, колючем ребёнке, правил для которого не существовало.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Ей нравились все звери, подолгу останавливалась она перед павлином и внимательно смотрела на него. Но от чего её буквально невозможно было оторвать – это от лебедей. Глядя на белых стройных лебедей, она вытягивала шею и руками делала движение, как крыльями, словно угадывая в свои три-четыре года будущие любимые роли: Одетты – Королевы лебедей Чайковского и Умирающего лебедя Сен-Санса.

Когда мама пыталась увести её наконец, она, прикованная взглядом к лебедям, нетерпеливо отмахивалась ручкой, как бы говоря этим жестом – уйди и не мешай мне наблюдать».

А наблюдать она любила и умела. И впитывала в себя всё увиденное, даже не замечая этого. Когда её, уже прославленную балерину, в интервью будут донимать вопросами: «А скажите, как это у вас гениально получаются движения рук?» – она будет отвечать просто: «Подсмотрела у самих лебедей».

Всю жизнь ей будут дарить лебедей – хрустальных и бронзовых, гипсовых и мраморных. И они никогда ей не разонравятся.

На гастролях в Америке ей в гримёрку доставят огромный букет в виде лебедя – из лепестков белых роз. Его подарил один из её лучших партнёров – Саша Годунов, сбежавший в Америку. Она пронесёт восхищение этой красотой через всю жизнь.

Но начинала танцевать она не с лебедя. А как почти все девочки в детстве – с Красной Шапочки. Дети, не игравшие на утренниках Красную Шапочку с Серым Волком, не читавшие этой вечной сказки, можно сказать, и детства нормального не имели. Майе сильно повезло. Не у всех тёти – прима-балерины Большого театра.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В один из воскресных дней сестра Суламифь танцевала в Мюзик-холле детский балет “Красная Шапочка”. Майечка смотрела этот балет, сидя на коленях у бабушки, и когда открылся занавес и действие началось, при глубокой тишине, воцарившейся в зрительном зале, двухлетняя Майечка, увидев танцующую Суламифь, всплеснула руками и громко восхищённо сказала: “Подумай, какая красота!”

Представление “Красная Шапочка” произвело на неё огромное впечатление. Придя домой, она начала хлопотать. Комната, в которой они жили, разделялась портьерой на две части. Майечка заставила всех родных перейти на одну половину, наглухо закрыв портьеру-занавес, сама оставалась за ней, потом велела дяде Эммануилу открыть занавес, и представление началось. Она изображала Красную Шапочку. Грациозно импровизируя танцы, собирала воображаемые цветы, любовалась их красотой, вдыхала их аромат, порхала в образе приснившейся Красной Шапочке бабочки и вдруг увидела Волка. Майя вся сжалась от страха, лицо изображало ужас, мелкими, мелкими шажками, на цыпочках побежала она в угол, чтобы спрятаться от Волка, вытянула вперёд ручки, как бы ища защиты. Замерев на мгновение в красивой позе, вдруг вышла из образа и спокойно, деловито сказала: первое действие окончено, закрывайте занавес. И начала готовиться ко второму действию, предварительно раскланявшись с публикой.

На следующий день она не забыла про Красную Шапочку, а изобразила этот спектакль на рояле. На высоких нотах она импровизировала пальчиками, как идёт Красная Шапочка, потом другой мотив, более нежный, как она собирает цветы. На басах изображала, как идёт Волк, как Волк разговаривает с Бабушкой и с Красной Шапочкой. Причём последняя отвечала ему высокими нотами. Наконец, изображала бурную музыку, говорящую о том, как Волк съел Бабушку. Проделывая всё это, Майечка загоралась настоящим вдохновением, отдаваясь этим показам всем своим существом.

Эта особенность целиком отдаваться изображаемому образу была заложена у неё с детства».

«Многогранный образ Красной Шапочки творила на сцене я, – вспоминала Суламифь Мессерер. – Но Майя вряд ли узнала свою тётю. Друзья-артисты, сидевшие рядом с ней, говорили потом, что глазёнки у неё горели, косички трепетали от волнения. Только мы вернулись после спектакля домой, и Майя тут же одна перетанцевала весь балет – и за Бабушку, и за Красную Шапочку, и за Серого Волка. Пожалуй, этот утренник окончательно решил Майину судьбу».

Суламифь своим намётанным взглядом, уже будучи звездой Большого, не могла не заметить невероятной пластичности движений племянницы. Хотя да, стопа не совсем правильная, не Анна Павлова. Но балетная жилка в ней явно есть.

Родителей же волновало другое. Дочка ещё, как говорится, пешком под стол ходит, а уже их строит. В Российском архиве литературы и искусства есть небольшая тетрадка, по сути что-то похожее на дневник мамы Рахили Мессерер. Причём у взрослой Майи будет такой же размашистый почерк, как и у мамы. В этой тетрадке есть интересная запись. Можно сказать, первое серьёзное проявление рождающегося непокорного характера.

Из дневника Рахили Мессерер:

«4 года. Надулась за что-то на папу.

– Майёнка, что ты, ведь я тебя люблю, я пошутил.

– Любовью не шутят».

Но эту взрослую фразу девочка не сама придумала. Майя её услышала, когда была с мамой на спектакле в драмтеатре. Пьеса так и называлась «Любовью не шутят». И как вспоминала потом сама Плисецкая, она была поражена в самое сердце. И целую неделю была в ажиотаже, играла всех действующих лиц. И доигралась до того, что отец её то ли шлёпнул, то ли что-то строго сказал, терпение семьи лопнуло. И вот тут-то Майечка театрально, совсем как в недавнем спектакле ответила: «Любовью не шутят!» Совсем как та женщина в чёрном, которую она видела на сцене. Игравшая в этом спектакле тётя Эля тоже оставила свою запись.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«К этому самому времени относится моё первое выступление в спектакле “Любовью не шутят” в театре под руководством Завадского. Я участвовала в хоре. Майя пришла смотреть спектакль и была восторге, узнав меня среди других, и сразу же закричала: “Эля!” Когда спектакль кончился и зрители стали вызывать главных действующих лиц, Майя горячо и взволнованно требовала звонким голосом, крича через весь зрительный зал: “Элю, Элю, Элю!” Не могу описать моё смущение молодой актрисы, когда за кулисами все с хохотом советовали мне выйти за занавес, чтобы она успокоилась.

Придя домой, она начала рассказывать свои впечатления отцу. Он что-то не был внимателен к ней в эту минуту, и Майя обиделась. Заметив это, он сказал: “Что ты, доченька, я пошутил, я тебя очень люблю”. Майя серьёзно на него посмотрела и с упрёком сказала: “Любовью не шутят”».

И она не паясничала. Обида была скоротечной, но настоящей. Наблюдательная Елизавета Мессерер вспоминала, как уже в этом возрасте Майечка очень не любила, когда даже имена или названия произносились в неуважительной форме. Не выносила, если говорили нянька, а не няня, если окликали Майка, она тут же поправляла: «Я – Майя». Даже если она слышала слово “селёдка”, она заступалась за рыбу и выговаривала “селёда”. Серьёзная девочка росла. С неуёмным ярким темпераментом. Что же будет дальше?!

Шпицберген: «Русалочка»

Но тут сама жизнь подсказала, как быть дальше. Михаил Плисецкий работал в «Арктикугле». И вдруг его назначают консулом и начальником угольных рудников на архипелаге Шпицберген, где Россия имела несколько рабочих посёлков с добычей угля. И хотя в семье Плисецких лишь полгода назад родился второй ребёнок, сын Александр, ставший потом самым любимым братом Майи, решительно отправились на край света.

Ехали долго, тяжело, отставали от поезда, потом нагоняли. Варшава, Берлин, через Данию в столицу Норвегии. В памяти балерины Осло навсегда останется почему-то многокрасочным солнечным городом, хотя эти места трудно назвать южными. Но так устроена детская психика. Может, ещё и потому, что мама купила маленькой Майе детский костюмчик, на большее денег не было. И хозяйка магазина, растроганная бедностью странных русских, подарила девочке крошечный кофейный набор для кукол. Он сохранился до сих пор. Стоит в стеклянном шкафу в квартире на улице Тверской (бывшая Горького), которая стала музеем. И, судя по всему, был для неё дороже любых императорских сервизов. Этот простенький игрушечный набор был всё же связан с отцом, которого она любила, хотя помнила о нём немного.

Всю жизнь потом она будет легко зябнуть. Это всё оттуда, со Шпицбергена.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Майе было шесть лет, когда она с родителями, с маленьким братом Аликом и с няней поехала на архипелаг Шпицберген. Рахиль Михайловна очень волновалась и не решалась ехать с такими маленькими детьми – Алику, брату Майи, было всего шесть месяцев, на далёкий Север, где полярная ночь длится почти шесть месяцев. Думала она, как это отразится на детях. Её вызвал к себе Отто Юльевич Шмидт и сказал: “Партия посылает вашего мужа. Это необходимо, а одному ему ехать нельзя”. И Рахиль Михайловна, отбросив всякие сомнения, быстро собрала детей.

На ледоколе “Седов” отправились они в далёкий путь и попали в девятибалльный шторм. Пароход сильно качало, поднимало вверх и бросало вниз. Почти все пассажиры страдали от морской болезни и потому ко всему были равнодушны. Но Майю, которая тоже чувствовала себя очень плохо, всё же ни на минуту не покидало чувство юмора и неизменная наблюдательность. Её смешило до слёз, когда няня скатывалась по полу вниз, как с ледяной горы».

На Шпицбергене были сильнейшие снежные заносы и сногсшибательные бураны. Взрослые сильные люди ходили только цепью, крепко держась друг за друга, чтобы не упасть. Майя же с визгом восторга выбегала одна из дома. Ветер подхватывал её на бегу и бросал в сугробы. Но это доставляло ей удовольствие.

Там же, на Шпицбергене, Майя фактически родилась второй раз. Она очень полюбила кататься на лыжах. Зазвать домой было невозможно. Однажды её хватились уже к вечеру, бросились искать. Рахиль работала телефонисткой, и удалось быстро поднять тревогу. Выслали лыжников с собакой. Овчарка и нашла полуспящую Майю, которая уже замерзала, засыпанная идущим снегом. До конца жизни Плисецкая, хоть разбуди ночью, помнила имя этой овчарки, спасшей её.

В другой раз в такой буран вслед за Майей выбежала мать, но дочки уже нигде не было видно. Кругом сплошная снежная пелена, свистящий ветер да снежные хлопья, слепящие глаза. «Майя, Майя!» – иступлённо кричала Рахиль, но буйный ветер только относил голос в сторону. Наконец она увидела огромную овчарку по имени Яг, которая тащила Майю из сугроба за воротник, трепыхая ребёнка во все стороны. Ещё несколько мгновений, и Майю занесло бы снегом. Яг очень дружил с Майей, их можно было часто видеть вместе. Майя разговаривала с ним и делилась своими впечатлениями. И когда ей грозила опасность, Яг рычал и оттаскивал от опасного места.

Ко всем этим случаям Майя относилась как к приключениям. И продолжала отважно шалить. В один прекрасный день научная экспедиция отправилась в путь с упряжкой собак с санями и с лыжами. Рахиль случайно выглянула в окно. Перед её глазами на ярком солнце простиралась бесконечная снежная гладь и далеко-далеко за несколько километров вперёд видна была вереница уходящей экспедиции. Но вот позади экспедиции, на расстоянии ста шагов от неё двигалась маленькая, едва заметная точка. Мать схватила полевой бинокль и увидела отважно шагающую самостоятельно Майю. Она быстро призвала спортсмена-лыжника, тот, мгновенно собравшись, помчался за ней вдогонку. Экспедиция прошла километров шесть, и никто из людей не догадывался, что позади них идёт маленькая девочка. Догнав Майю, лыжник посадил её себе на плечи и таким образом доставил домой.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«Шпицберген I

Лыжи (далеко уходила). Медведи на льдине.

Собака вытащила из снега.

Путала день с ночью (поляр.) и приходила домой с лыжами или без них (если надоело нести) среди ночи. Отмороженный нос тёрли снегом.

Погнались собаки в овраг. Летела вниз через голову, но не отпускала собаку, которая была на ремне.

Спуски в шахту карбиткой».

На Шпицбергене Майя и брат Алик очень подружились с известным лётчиком-испытателем Михаилом Бабушкиным. Бабушкин играл с детьми, обещал, что покатает их на самолёте. Рахиль Михайловна, испугавшись риска лететь над океаном, не согласилась отпустить детей в полёт. Но дети об этом не знали. И вот в условленном месте Майя и Алик стоят и ждут Бабушкина. Раздался шум мотора, и дети, подняв голову, увидели его самолёт в небе. Майя разочарованно ахнула, а маленький Алик, сжав кулачки и безнадёжно махнув рукой, сурово произнёс: «Ах, какой я дурак». Майя развеселилась. Обладая чувством юмора, она и тут, несмотря на огорчение, не могла не откликнуться на смешное и забавное.

На острове Майя впервые, совсем случайно оказалась на сцене – в самодеятельном спектакле. Чтобы хоть как-то развлечь себя в этом полярном крае, где в тяжёлых условиях добывался уголь, в шахтёрском клубе поставили почему-то оперу. Для детской роли выбрали именно Майю, хотя были и дети из других семей сотрудников «Арктикугля». Может, потому, что дочь консула, а может, заметили, какой весёлой, общительной и раскованной была девочка.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В большом клубе, организованном Михаилом Плисецким, был создан самодеятельный театр, руководимый товарищем Ампиловым. Ставили оперу “Русалка” Даргомыжского. Майя играла Русалочку. От природы одарённая необычайной артистичностью, Майя с таким чувством и чистотой, так непосредственно и выразительно произносила фразу “А что такое деньги, – я не знаю”, что весь зал заволновался и многие заплакали.

Кроме роли Русалочки, Майя исполняла танцы цветов. Она буквально поражала всех своими пластичными, красивыми движениями, посредством которых она умела передать впечатление именно от того цветка, который она изображала».

О своём сценическом дебюте вспоминала и великая балерина. Что-то обрывочно помнила сама, что-то по рассказам других:

«На роль Русалочки, произносившей знаменитый пушкинский текст “А что такое деньги, я не знаю” определили меня. То ли из-за нашего махрового советского подхалимажа – отец как-никак консул, то ли я и прям была артистична. Нескромно скажу, была. Если и подхалимничали, то не промахнулись. Я с шиком сыграла свою крошечную роль. Чудом сохранилась выцветшая фотография, где сняты участники оперы. И я в их числе.

Пьер Карден, готовя для издания мой фотоальбом, остановил свой выбор и на этой любительской карточке, невзирая на ужасающее её качество. А вкусу Кардена верить можно. Это было моё первое выступление с театральных подмостков перед публикой».

Успех в «Русалочке» не прошёл даром. Майе так понравилось играть на сцене – быть в центре внимания, получать аплодисменты, что она почти каждый божий день устраивала в небольшой квартирке свои детские представления, танцуя, читая и просто азартно шумя, воображая каждый угол сценой. И это была уже не просто забава от нечего делать. Кипящие внутри эмоции и фантазии требовали выхода. Фамильное лицедейство давало о себе знать. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Родителям Майи на Шпицбергене все говорили: «У вас артистка растёт».

Глава вторая

Балетная школа. Реверанс на всю жизнь

Летом 1934 года семья Плисецких приехала в Москву в отпуск. И родители решились отдать дочку в Хореографическое училище при Большом театре. В душе они надеялись, – а вдруг это поможет совладать с неуёмным характером девочки, которая становилась чем взрослее, тем упрямее.

Тётя Суламифь, прима Большого, даже взялась отвезти племянницу на экзамен. Училище находилось в Москве на Пушечной улице.

Её одели, как вспоминала потом Майя Михайловна, во всё белое. Даже белый бант был приколот к её рыжим косичкам. Единственное, что портило подвенечный наряд, ношеные коричневые сандалии. Но других не нашлось. В 1934 году набор будущих артистов балета был небольшой, тогда гремели в стране имена челюскинцев, чкаловцев и стахановцев. И никто штурмом не брал приёмную комиссию. Все больше мечтали стать лётчиками.

И вряд ли бы на неё кто-то сразу обратил особое внимание – никаких азов танца она ещё не знала, стопа не слишком правильная, – если бы участникам экзамена не предложили сделать… реверанс.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Ну что был мой экзамен. В 34-м году заявлений было мало. Что-то около 30, если меня не подводит память. Ну не тыща, как теперь. От поступавшего требовались лишь годные физические данные, крепкое здоровье, музыкальность – непременно! – чувство ритма. Мы дансантно ходили под музыку, темпы которой намеренно часто ломали, чтобы определить, слышит ли тело эти перемены. В особой цене была природная артистичность.

Мою судьбу решил незатейливый реверанс, отпущенный мною приёмной комиссии. Приёмную комиссию возглавлял тогдашний директор школы Виктор Александрович Семёнов, бывший танцовщик, премьер Мариинского театра. Он женился на юной звезде первого выпуска Вагановой Марине Семёновой и переехал с ней в Москву…

Так вот “Витя Семёнов” после моего реверанса единолично принял волевое, как теперь говорят, волюнтаристское решение – эту девочку мы возьмём. Судьба моя была решена. Я стала учиться балету…»

Майю определили в класс Евгении Ивановны Долинской, чьё имя Плисецкая будет всегда вспоминать с добрым душевным теплом. В архиве балерины я найду записки от Долинской, которую Майя приглашала на свои балеты. В одной из них педагог писала, что болеет, никак не сможет прийти на спектакль, ей жаль, она очень любит Майю…

Долинская очень симпатизировала новой ученице. Чувствовала талант необыкновенный. Но неуёмный характер Майи давал о себе знать. Ей многое давалось легко, поэтому заниматься монотонной отработкой позиций, азов танца было скучновато. Она хотела сразу танцевать. Хорошо, что Бог наделил Долинскую терпением сполна. И она, по словам самой балерины, ни разу не сорвалась, не вспылила. А ведь ученица Плисецкая могла кого угодно вывести из себя. И выводила – ту же Елизавету Павловну Гердт.

В воспоминаниях Суламифи Мессерер ситуация с экзаменом выглядит несколько по-другому. Нет, конечно, будущая великая балерина проявила себя ярко, не заметить её нельзя было. Но никаких реверансов. Да и председатель комиссии был другой человек… Может быть, уже тогда начинались их разногласия с тётей, переродившиеся потом в неприятие друг друга.

Как бы там ни было, Майя Плисецкая поступила в знаменитое Московское хореографическое училище. И с этого момента начинается её новая жизнь. Причём замечу, в коллективе – правда, не юных ленинцев. Вскоре станет понятно, что её нельзя ставить со всеми в один ряд. Но без класса-то никуда. Ежедневного, монотонного. Это как азбука. Без неё чтения не получится.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Майя очень любила танцевать, но учиться в балетном классе ей не нравилось. Схватывая движение легко и быстро, ей тягостно было долго стоять в одной позе и ждать, пока учительница не обойдёт всех девочек и не поправит их.

Как-то раз во время урока, когда все девочки стояли у балетного станка, Майя перестала заниматься.

– Что такое, Майя, почему ты не делаешь движения? – спросила её педагог.

– Я устала, – сказала Майя, – больше не хочу.

– То есть как это ты устала, а все, что же, не устали, почему все девочки занимаются?!

– Ну что мне с вами делать?! – укоризненно сказала Майя. – Вы так мучаете детей.