В теле убийцы

– Где он? Ещё не вернулся?

– Говорит, что приболел и него погибла бабушка, – лениво ответил лысый мужчина.

– Не смог определиться с оправданием?.. – фыркнула Афина. – Неважно. У нас мало времени. Надень на него «ЯРМО».

Лысый кивнул и указал на кресло.

Когда я присел, он достал железный ошейник, в центре которого, там, где у собак обыкновенно болтается бирка, блестела красная лампочка.

Я невольно испытал дежавю, когда увидел эту штуку. Называлась она – «Ядерный Радиолокационный Мобильный Ограничитель». Вроде. В сокращении – ЯМРО. И да, я действительно сперва придумал аббревиатуру, а затем подогнал под неё слова. Добрые двадцать минут водил пальцем по списку прилагательных на «Я».

По своей сути это был обыкновенный электрошок, который срабатывал по нажатию кнопки или, – был и такой режим, – если его носитель слишком сильно отдалялся от пульта управления – маленькой чёрной кнопочки с железной антенной, которую Афина сунула в карман юбки. Я придумал эту штуку как элемент для одной детективной истории – к пятой книге все нормальные способы убийства были уже испробованы, так что пришлось импровизировать и внедрять в сеттинг, и так отдающий магическим реализмом, элементы научной фантастики, – после чего благополучно забыл. Кто бы мог подумать, что однажды я увижу эту штуку своими глазами…

– Сюда… вот, – сказал лысый и закрепил замок на моей шее. Удивительно, но прикосновение «ЯРМО» было совсем не грубым, даже немного приятным. Внутри железный обруч покрывала уплотнённая кожа. Спасибо за гуманность.

– Название у этой штуки, конечно… Тебе не кажется, что в последнее время они сперва придумывают аббревиатуры, и только потом подбирают для них эти… ну… расшифровки?

– Может быть. Оно работает? – сухо спросила Афина.

– Вполне. Можешь проверить, – кивнул лысый.

По моей спине пробежали мурашки. Девушка достала кнопку, задумчиво покрутила её в своих длинных пальцах и сказала:

– Не нужно. Идём.

Я выдохнул и проследовал за ней в коридор.

И снова меня стали терзать разрозненные мысли. Я провёл пальцем по холодной поверхности своего ошейника и задумался. Эта штука действительно была придумана случайно, на один раз, после чего благополучно мной забыта. И тем не менее теперь она превратилась в совершенно обыкновенный инструментом для обитателей этого мира. Значит, мир моей книги не только стал реальным, но и чудесным образом заполнил все логические пробелы, о которых сам я просто не задумывался, – я пишу детективы и сеттинг для меня всегда был вещью сугубо утилитарной, – стал… живой.

При мысли об этом на мои губы вылезла горькая улыбка. Страшно даже представить, какие ещё случайные моменты, о которых я совсем забыл, теперь всплывут наружу, когда на смену туннельному зрению писателя, ограниченному словами, предложениями и страницами, пришёл полноценный и многомерный мир. В конце концов, можно сколько угодно писать о том, что ночь была холодная, воздух свежий, а ветер – пронзающий до костей, – всё это не более чем слова, которые прежде существовали только в плоскости моего воображение, а теперь, когда мы вышли из полицейского участка и стали спускаться по лестнице, окутали моё тело с ног до головы. И ветер, и холод…

И мрак.

Фонарь не работал; стоянка с правой стороны участка и все машины казались накрыты бархатным чёрным покрывалом. Сперва они привиделись мне огромными чёрными кочками. Человек, как и природа, не терпит пустоты. Объективная реальность есть картина, которую вырисовывает наш разум на основе импульсов, получаемых из глаз, и чем темнее, тем больше у него пространства для импровизации.

Сперва мне приходилось идти прямо за Афиной, чтобы не заплутать среди машин. Затем я заметил проблеск в черноте. Из окна машины, похожей на шевроле, высовывалась рука, которая держала средним и указательным пальцами огонёк зажжённой сигареты.

– Я говорила тебе не курить в машине, – сказала Афина.

– Формально, моя рука снаружи, – с усмешкой ответил голос в темноте. Раздался щелчок, лампочка в салоне вспыхнула и осветила мужчину в расстёгнутом пиджаке на белую рубашку.

У него были приглаженные, не без лосьона, светлые волосы, мутные зелёные глаза и лицо, покрытое серенькой щетиной.

Его бледные губы были приподняты в улыбке.

– Формально, ты всё ещё в машине, – заметила Афина, открывая дверь и присаживаясь на переднее сидение.

– Формальности они такие… Ну что, чего ждём, садимся, принцесса, – сказал «Дэвид» – его звали именно так, – обращая на меня взгляд. Не говоря ни слова, я присел на заднее сидение и осторожно прикрыл за собой дверь. Машина загудела и пришла в движение, медленно выруливая с парковки. Когда она выехала на освещённую дорогу, я прильнул к спинке сидения и задумался.

Самое время продолжить мой ликбез по персонажам. Буду вспоминать их по мере появления. Немного пассивная тактика с моей стороны, но, когда тебя тащат на поводке с напряжением в двести вольт, выбирать не приходится.

Дэвид был напарником Афины. У любого детектива обязательно должен быть напарник. По крайней мере в кино. Большую часть своих знания о полицейской работе я почерпнул из американских фильмов, так что теперь, когда мир моей книги вдруг стал настоящим, думаю, где-нибудь здесь появился свод правил, в котором многие штампы из боевиков восьмидесятых превратились в сухие чёрным по белому сделанные предписания.

В плане характера Дэвид разительно отличался от Афины. Если она была во всём правильной и ригидной – на первый взгляд, – то он являл собой её полную противоположность.

Он был старше. Женат. Детей нет. Работу свою видит именно как работу. Мечтает получить повышение и поселиться в тёплом кабинете с бумажками. Саркастичный, умеренно ленивый.

А ещё он – паталогический лжец, который изменяет своей красавице жене с проститутками. Впрочем, красавицей она была во время свадьбы и немногим после, до момента, когда у неё случился выкидыш. После этого она стала болезненной и нервной и, что занимательно, совершенно зависимой от своего мужа…

Я вздохнул.

Немного неловко перечислять всё это у себя в голове. Если бы я всё ещё писал книгу, я бы равномерно размазал эту информацию по всему повествованию. Показывал, а не рассказывал, все дела. Но сейчас не самое подходящее для этого время, не правда ли?

Смех

– Так… – протянул Дэвид, наклоняясь голову к рулю. – Ты действительно думаешь, что он поможет?

Афина промолчала.

– В смысле, – в салонном зеркале мелькнула улыбка. – Сомневаюсь, что он скажет что-нибудь, чего не смог один из наших криминалистов.

– Надо попробовать, – отрезала девушка.

Подперев подбородок ладонью, она смотрела на проносящийся за окном чёрный город.

– Ты её слышал, – вдруг сказал Дэвид.

Я повернулся.

– Даже не представляешь, сколько бумажек и разрешений ей пришлось перелопатить, чтобы взять тебя на выгул. С домашним крокодилом и то легче. Так что ты это… не подведи, – сказал он с улыбкой.

– Постараюсь, – ответил я сухим голосом и сложил руки на коленях.

– От этого зависит его жизнь, у него нет выбора, – заметила Афина с каменным лицом.

Спасибо за напоминание…

– Может быть, – кивнул Дэвид. – Но журналистам это понравится.

– Журналистам? – нахмурилась девушка. – Прошло всего двадцать часов, их не должно быть…

– Вон там стоит фургончик прессы, – заметил Дэвид, показывая в сторону. – Приехали, кстати говоря, – он сменил передачу, и машина стала стремительно замедляться. Я выпрямил спину, выглянул в переднее окно и увидел небольшое столпотворение.

Мы припарковались на улице возле одного из тех старых красных кирпичных домов, которые строили в Англии и на Манхеттене в начале прошлого века и в которых потом провели ремонт и снабдили всеми необходимыми удобствами, чтобы можно было поднять цену на квартиру до нескольких сотен тысяч долларов.

Для Нового Вавилона, – именно так назывался вымышленный город, место действия всех моих романов, – это было очень даже приличное жильё средневысокого класса. На дороге перед ним было припарковано сразу несколько дорогих автомобилей, на фоне которых полицейские машины смотрелись даже более убого, чем обычно.

Пока мы выходили из машины, я заметил фургон с надписью «Пресса», а затем и саму прессу: оператора с увесистой камерой и журналистку, которая держала микрофон перед группой стоических мужчин в голубой форме, стороживших порог и дверь подъезда.

Стоило нам припарковаться, как журналистка, точно пёс, который почувствовал приближение хозяев, повернулась и немедленно потащила оператора в нашу сторону. Афина застыла. Дэвид покачал головой.

– Иди, я её задержу, – сказал он.

Афина помялась, затем кивнула и быстрым шагом повела меня к порогу. В это время Дэвид достал удостоверение и отправился навстречу репортёрам.

– Здравствуйте! Полагаю, вы детектив, которого отправили на расследования этого страшного, шокирующего и тревожного убийства… а кто это у вас за спиной? Ах, подождите, это…

Мы были в шаги от подъезда, когда журналистка, – молодая рыжая девушка, – заметила нас и попыталась прорваться за спину Дэвиду; Афина ускорилась и чуть ли не бегом рванула в помещение. Лишь когда за нами закрылась тяжёлая дверь, она остановилась и позволила себе – и мне – отдышаться. В бледном электрическом свете лампочки я рассмотрел на её лице выражение горечи и злости. Причём, если я всё правильно понимаю, злилась она не на репортёра, но на саму себя…

У Афины были натянутые отношения с прессой, и всё из-за одного неприятного случая, который произошёл во время её первого расследования. Впрочем, это был один из тех эпизодов её биографии, которые я сочинил постфактум. Мне показалось забавным, если детектив будет ненавидеть журналистов. Поэтому как-то раз, вечером, под чашечку тёплого чая я выдумал причину её фобии, упомянул в единственном абзаце и с тех пор благополучно забыл.

Немного небрежно с моей стороны, но виноватым я себя не считаю. Афина была важным персонажем второго плана, но…

– Идём, – сказала девушка, прерывая мои мысли. Между делом на её лицо возвратилось прежнее спокойствие.

Мы стали взбираться по узкому лестничному пролёту.

Двери на всех этажах были закрыты. Вроде бы говорилось, что с момента преступления прошло что-то в районе суток. Согласно официальной процедуре, – это я помнил, – тело должны были убрать в пределах сорока восьми часов.

На пятом и последнем этаже нас встретил полицейский, который караулил единственную открытую дверь. Афина показала ему своё удостоверение, переступила жёлтую ленточку и провела в меня в квартиру.

Это действительно было заурядное жилище представителя среднего класса. Через прихожую, в которой висели две куртки – женские – мы вошли в просторный зал. К левой стене крепился плазменный телевизор, против которого стоял диван и стеклянный столик с вазой, наполненной разноцветными шариками. Справа находилась барная стойка, переходившая в кухню и длинный коридор. В конце последнего находилась закрытая дверь, перед которой караулил широкоплечий полицейский.

Квартира была современной, но уютной. Не хочу сойти за сексиста, но в ней чувствовалась женская рука. Раньше. Сейчас тут происходило библейское столпотворение. Люди в синих комбинезонах ходили, лазили кисточками, вешали бирки на разные вещи и паковали их в прозрачные контейнеры. То и дело раздавались щелчки фотоаппаратов, сопровождаемые обнажающими вспышками.

Особенной популярностью пользовалась кухня. Вокруг неё довольно вяло протянулись жёлтые ленты – непонятно для кого, ибо через них переступали все, кому не лень; мне было плохо видно, что там происходит, но, скажем так, я мог себе это представить.

Наше с Афиной появление осталось незамеченным; прошла добрая минута, прежде чем к нам подошёл высокий полицейский в голубой рубашке с потёртым жетоном на груди. На вид ему было примерно сорок лет. Он был блондин – волосы цвета пшеницы – с налётом арийского темперамента и яркими зелёными глазами. Не брит, но расчёсан.

Что занимательно, первым делом он посмотрел именно на меня и усмехнулся; затем повернулся к Афине, наклонил голову ровно настолько, чтобы зарегистрировалась сама формальность данного жеста, и сказал:

– Приветствую, детектив. Закончили оформлять свою собачку?

– …Я не понимаю, о чём вы говорите, – сухо ответила Афина.

– Прощу прощения, просто я и некоторые… – он положил руку на пояс, повернулся и щёлкнул пальцами, привлекая внимания всех тех, кто собирал улики. Они остановились и повернулись в нашу сторону. Стало немного тише, и я почувствовал себя в центр внимания, как человек на сцене, на которого неожиданно направили прожектор.

– …Некоторые наши коллеги не вполне понимают, зачем тащить на место преступления бешеную псину. У нас есть и свои, – он качнул головой, – дрессированные.

– Я учту ваше мнение, офицер, а теперь, если можно, я хотела бы посмотреть отчёт.

– Разумеется, детектив, – сказал следователь по имени «Ник», – фамилия на значке была написана слишком неразборчиво, чтобы её прочитать. Я этого персонажа не помнил; даже если он и мелькал на страницах моих произведений, то на далёком третьем плане.

По его просьбе молодой человек в роговых очках и синем комбинезоне, немного неловкий и сутулый, принёс нам наспех склеенную бумажку, которую Афина стала внимательно пролистывать. Во время этого процесса она выглядела необыкновенно сосредоточенной.

– Что-нибудь ещё, детектив? – спросил Ник.

– На этом всё, благодарю… Я бы хотела посмотреть на тело.

– Не вопрос. Лежит на кухне.

Афина кивнула и показала жестом, чтобы я следовал за ней.

Всё это время я действительно ходил за девушкой как верная собачка и старался не проронить ни единого лишнего слова. Во-первых, потому что всё, что вы скажете, может быть использовано против вас… а во-вторых, потому что был не вполне уверен, как именно мне следует себя вести. В такой ситуации лучше держать себя в руках и помалкивать. Да и сама Афина выглядела очень сосредоточенной и напряжённой и явно не была настроена на беседу.

Она спешила.

Правило касательно того, что тело убирают через сорок восемь часов, было придумано не просто так. У меня была занятная статистика, чтобы оправдать его в глазах читателей. Обыкновенно, именно за первые два дня улетучивается по меньшей мере половина всех «горячих» улик. Ризотто нужно есть свежим – или оно превратится в рисовую кашу.

Ещё был вопрос удобства для людей, в квартире которых нашли труп.

Поэтому Афина торопилась. У неё не было времени на вальяжные разговоры.

Пока мы шли кухню, я пытался представить себе, что именно увижу. Мне приходилось смотреть фотографии этого, расписывать это в деталях, собирать материалы и всё равно, когда я увидел это своими глазами, то невольно замер.

На моих рёбрах заиграли, – цок-цок-цок, – отбивая сердечные ритмы острые пальчики испуга…

На кафельном полу, упираясь спиной на чёрную дверцу духовки, лежала женщина. Её длинные и тёмные волосы – с красным пятнышком – обрамляли высокий лоб. Лицо её было белое, как мел, что, в сочетании с немного угловатыми чертами, делало её похожей на статую.

На упавшую и разбитую греческую богиню.

Под ней разливалась широкая красная лужа. Целое море. Рукава её длинной рубашки были порваны. По сизым венам бежали глубокие красные порезы. Ей недоставало нескольких пальцев – один из них торчал из губ. Лоб её был помечен алой цифрой: «22».

Она была мертва.

Я замер. Вид мёртвого тела ударил меня как ток и свел все мои мышцы. А вокруг меж тем не замолкала волокита. Дюжина следователей топтались по квартире и собирали улики в пластиковые пакеты. Некоторые стояли в стороне, опирались на барную стойку, пили кофе, говорили… Смотрели на меня и шептались.

Казалось, никто из них не замечал, что совсем рядом лежит и разлагается некогда живое существо; для них оно представляло собой такой же предмет интерьера, как софа, телевизор или стеклянная ваза.

Афина прошлась вперёд, – её туфли зазвенели по мраморной плитке, – и посмотрела на труп. Взгляд её был спокойным и расчётливым. Она разглядывала мертвую не как человека, но как вещь. Собственно, это и была «вещь» – обыкновенное мёртвое тело.

Вокруг было шумно, но в моей голове висела пустая тишина.

– Ну что, пёсик, что-нибудь напоминает?.. – раздался язвительный голос. Я повернулся и увидел, что рядом со мной стоит Ник. Ещё несколько полицейских смотрели на меня из-за барной стойки.

– Ты мог бы улыбнуться. Ну, знаешь, как это обычно делают психи. Я поставил на это двадцать баксов. – на его сухих губах появилась наигранная улыбка. – Прощай моя зарплата…

– Эй, а него не встал, часом? – крикнул другой полицейский.

– Не встал, Джимми, – ответил Ник.

– Точно?

– Можешь проверить, если хочешь.

– А что насчёт…

– Хватит, – сказала Афина. – Пусть он подойдёт.

Ошибка

Все притихли. С виду. В действительности они продолжали шептаться и смотреть на меня с явным недовольством. На самом деле их издёвки с самого начала показались мне немного натужными, как будто за ними проглядывалось не столько веселье, сколько раздражение, что, впрочем, было ожидаемо. Они приехали расследовать дело, и вдруг им заявили, что на роль «следователя» – пусть и не совсем, но это детали – взяли обыкновенного убийцу, причём даже раньше, чем они смогли сделать собственное заключение. Логично, что их это задело, и теперь они хотели отыграться.

– Ты её слышал, – усмехнулся Ник и грубо хлопнул меня по спине. Не обращая на него внимания, я выступил вперёд и остановился в нескольких сантиметрах от красной лужи.

– Есть мысли? – спросила стоявшая сбоку Афина.

– Мне… – услышал я собственный хриплый голос. – Мне нужно подумать. Нужно время.

– У тебя сорок минут, – заявила девушка. – Только не испорти улики, – с этими словами она развернулась и направилась к металлическому столику, на котором лежали пластиковые пакеты и возле которого ошивался черноволосый криминалист в очках.

С этого момента я и мёртвая женщина остались наедине. Ноги немного подкашивались. Я схватил ближайший стул, присел и сложил свои длинные пальцы домиком. Глаза избегали смотреть на тело, и в то же время оно обладало для них почти магнетическим притяжением.

Ну ладно…

Я сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться.

Я знал, что придётся смотреть на труп, и всё равно при виде мертвеца оказался в ступоре. Что поделать? Так устроены люди. Можно сколько угодно разглядывать покойников на мониторе, читать полицейские отчёты и придумывать способы ритуального убийства – всё это меркнет, когда перед тобой оказывается настоящее мёртвое тело, которое пахнет.

Даже собаки не лают на своё отражение в зеркале. Природа снабдила людей психологическим барьером, который помогает разделять вымысел и правду. С одной стороны, это прекрасный аргумент, почему жестокие видеоигры не влияют на уровень преступности; с другой – подготовиться к чему-то ужасному просто невозможно. Чтобы что-то понять, нужно увидеть это своими глазами.

Когда я пришёл в себя, то сразу почувствовал безумное желание закурить; стараясь держать себя в руках, я упёрся фалангой указательного пальца о верхнюю губу и задумался.

Итак: что дальше?

Меня привели сюда как ищейку, однако на самом деле я был не собакой, а человеком в мохнатом костюме.

К тому же всё это было так… сумбурно. Меня просто привели и поставили перед фактом. То есть перед трупом. Разве к таким делам не нужно подходить с большей деликатностью? В полицейских отчётах, которые я читал для вдохновения, в подобных процедурах была система.

И кстати говоря: интересно, этот мир перенял только то, что было написано на бумаге, или ещё и разрозненные факты, которые я держал у себя в голове?..

Занятная тема. Нужно будет уделить ей пару часиков – но потом. Сейчас у меня был несколько более срочный вопрос на повестке. Мне нужно предоставить результаты, помочь расследованию. Иначе придётся вернуться в камеру, а оттуда прямая дорога на электрический стул.

Если так подумать, то Белый дракон был моим персонажем. Я придумал его, а значит, должен знать о его мотивах больше, чем кто-либо другой. Проблема в том, что сами по себе эти мотивы были довольно поверхностными. Данте был обыкновенным мажором, которому захотелось поиграть в серийного убийцу. Даже свой метод убийства он придумал не потому, что был фанатиком и видел сакральный смысл в уродовании мёртвых, а чтобы наделить своё альтер эго неким почерком.

Зачем он резал жертвам вены? Зачем растопыривал им руки? Потому что библейский символизм – люди любят отсылки к религии. С их помощью он хотел создать себе имидж.

Это сработало. Сперва у него было несколько кличек: апостол, судья, антихрист, каратель, распятель… Газетчики устроили соревнование, пытаясь выбрать ту единственную кличку, которая приживётся. В итоге публика выбрала «дракона» – не фэнтезийного, а христианского.

Между прочим, согласно моему сеттингу, Новый Вавилон был центром мирового христианства (придумывать новую религию мне было лень). В городе находился один из самых высоких соборов на континенте.

Сперва Данте был просто «драконом» – к своему великому удовольствию, ведь он боялся, что ему дадут глупую кличку вроде «зубной феи». Затем, когда его профиль и волосы замелькали в газетах, он стал «белым».

Насколько я помню, чтобы передать репетативность совершенных им убийств, каждый раз, когда находили новый труп, я в деталях расписывал его состояния – вены, руки, цифра на лбу и средний палец в губах. Странно было видеть всё это живьём (дурацкий каламбур). Я снова посмотрел на мертвую девушку и вздохнул.

А потом я замер.

Стоп… Что-то здесь было не так. Я пересилил себя, приподнял голову и присмотрелся к пальцу у неё в губах.

Это был не средний палец, а указательный… Почему? Не успел я задуматься о своей странной находке, как раздался громкий голос:

– Прочь!

– Не имею права. На время расследования вам лучше находиться…

– Лучше? Это мой дом!

Я повернулся и посмотрел на дверь в конце коридора, на которую в этот же момент обратили взгляды все остальные присутствующие. Дверь была открыта, и полицейский, который её караулил, теперь старательно загораживал своим широким телом что-то темноволосое и очень недовольное… Вот голова «этого» мелькнула в сторону, и я увидел юную девушку. На вид ей было примерно семнадцать лет. Она была в джинсах и белой майке с грязным узором. Лицо её было яростным и бледным; она напоминала тощую тигрицу – странная ассоциация. Волосы её были взъерошены, а в правом ухе блестел пирсинг.

В её глазах было что-то отчаянное, завораживающее, отчего при взгляде на неё сердце скрипело, как хрупкий лёд.

– Во время расследования на месте преступления нельзя присутствовать посторонним!.. – отчаянно пытался удержать её полицейский.

– Посторонним? Посторонним?! Я сказала, это мой дом! Это моя… И он! Вот! Он тоже следователь? Что за глупость?! – крикнула девушка и посмотрела прямо на меня своими яркими голубыми глазами. Глупая метафора, каюсь, но мне подумалось, что они разили как стрелы.

Тем временем становилось очевидно, что удержать девушку не выйдет; Ник присвистнул. Афина вздохнула и пошла ей навстречу. Заметив подкрепление, грузный полицейский ретировался и стал вытирать пот, выступивший у него на лбу.

Афина и девушка оказались лицом к лицу. Афина в своей офисной юбке и чёрном пиджаке на белую рубашку казалась непоколебимой, как айсберг; в то время как растрёпанная девушка напоминала буйный огонёк.

– Прошу прощения, – заговорила Афина спокойным голосом, – но во время расследования вам лучше оставаться в своей комнате.

– Это мой дом. Я могу быть где захочу, – прохрипела девушка.

– Юридически это место преступления, – заметила Афина.

– Мне всё равно, – рявкнула девушка. – Вы держите меня здесь уже двадцать часов. Сколько можно? И он – это ещё кто такой? Он не в форме, – она показала на меня.

– Данный человек – наш консультант… – с некоторой запинкой ответила Афина. Затем вздохнула: – …Можете сказать, чего конкретно вы добиваетесь?

– Я…

– Сейчас вы можете только помешать расследованию; мы обсудим с вами все вопросы, как только соберём улики. До тех пор можете, пожалуйста, держать себя в руках? – монотонно проговорила женщина.

Девушка открыла рот, собираясь ответить, но в итоге растерялась и отвернула голову. Очевидно, что пламя, которое кипело внутри неё, постепенно затухало. Наконец, помявшись, она прошипела сквозь зубы:

– Хорошо… Только быстрее.

– Я обещаю, что мы закончим в течение часа.

Девушка медленно кивнула, бросила последний недовольный взгляд на всех вокруг – и особенно на меня почему-то – и вернулась в комнату.

Как только за ней закрылась дверь, Афина выдохнула и, не обращая внимания на попытки караульного извиниться, вернулась к металлическому столику и продолжила рассматривать улики.