Под фильтрами

Калеб — риск. Он талантлив, он видит меня насквозь, и он непредсказуем. Сегодня он снимает меня в грязи, а завтра может продать эти кадры таблоидам или просто исчезнуть, потому что "потерял вдохновение". Мне нужен гарант. Мне нужен поводок.

Я подхожу к креслу. Прислушиваюсь. Шум воды в душе. У меня есть пять минут. Открываю рюкзак. Внутри хаос. Запасные аккумуляторы, спутанные провода, пачка дешевых сигарет, книга (Камю, «Посторонний» — как банально).

На дне, под объективом, лежит ворох бумаг. Не сценарии. Не эскизы. Счета. Я достаю их. Бумага дешевая, шершавая. «Департамент водоснабжения: Последнее предупреждение». «Аренда: Просрочка 2 месяца». И самый интересный, на плотной бумаге с логотипом:

«Клиника Святой Марии. Центр паллиативной помощи и неврологии». «Пациент: Маргарет Торн. Баланс: -$14,500. Статус: Подготовка к выписке в связи с неуплатой».

Я замираю. Маргарет. Мать. Я быстро пробегаю глазами по диагнозу в приложенной выписке. Ранняя деменция. Требует круглосуточного ухода. Спецпитание. Препараты, тормозящие распад личности. Без лечения она превратится в овощ за полгода. Я смотрю на сумму. Четырнадцать тысяч. Для меня — это цена одной интеграции в сторис. Для него — это петля на шее. Он снимает инди-клипы и живет в дыре, чтобы оплачивать её палату. Но денег не хватает. Он в отчаянии. Вот почему он согласился работать на меня. Не ради искусства. Ради неё.

Я улыбаюсь.

Я нашла его «кнопку».

Это лучше, чем компромат. Компромат вызывает ненависть. Зависимость вызывает покорность. Я достаю телефон, фотографирую счет. Номер аккаунта пациента.

Кладу бумаги обратно, закрываю рюкзак.

Сажусь на диван и открываю банковское приложение. Я медленно вожу реквизиты клиники.

В поле «Сумма» вбиваю: 20 000 $. Покрытие долга плюс аванс за месяц. В поле «Назначение платежа»: Благотворительный взнос. Анонимно.

Нажимаю «Отправить».

Деньги уходят. Зеленая галочка на экране.

Я только что купила себе человека.

Шум воды стихает. Через минуту выходит Калеб. Он вытирает волосы полотенцем. В его взгляде все еще та же настороженность, та же гордость нищего художника. Он думает, что он свободен. Он думает, что может уйти в любой момент.

— Я собрался, — говорит он, кидая полотенце на стул. — Завтра скину исходники.

— Не спеши, — я сижу расслабленно, листая ленту в телефоне. — У тебя есть дела поважнее.

— Какие?

— Позвони в клинику Святой Марии, — говорю я, не поднимая глаз. Калеб замирает. Его лицо становится белым, как мраморная столешница.

— Ты лазила в моих вещах? — его голос дрожит от ярости.

— Я проводила аудит.

— Ты не имела права... Это не твое дело! Ты сука, Сиенна. Я ухожу. Он хватает рюкзак. Резко, нервно.

— Я оплатила счет, — бросаю я ему в спину. Он останавливается у двери. Рука застывает на ручке. Медленно оборачивается.

— Что?

— Четырнадцать тысяч долга. И еще пять сверху. Твоей матери не придется выписываться завтра. Ей назначат новую терапию. Калеб смотрит на меня. В его глазах рушится мир. Гнев сменяется ужасом, а ужас — пониманием того, что ловушка захлопнулась.

— Зачем? — хрипит он. — Я не просил. Я верну...

— Ты не вернешь, — перебиваю я, вставая и подходя к нему. — У тебя нет таких денег. И не будет, если ты уйдешь. Я останавливаюсь в шаге от него. — Считай это авансом. Инвестицией в твой талант. Ты мне нужен, Калеб. Твой глаз. Твое видение. Твоя правда.

— Ты купила меня, — шепчет он. Это не вопрос. — Я дала тебе свободу, — поправляю я. — Свободу не думать о деньгах. Свободу творить. Теперь ты можешь сосредоточиться на работе. На нашей работе. Я касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Твоя мама будет жить в комфорте, пока ты делаешь меня красивой. Честная сделка, разве нет?

Он молчит. Он смотрит на меня с ненавистью, но я вижу, как в глубине этой ненависти рождается облегчение. Ему больше не нужно бояться звонков из клиники. Я забрала его страх. И взамен забрала его душу.

— Завтра в девять, — говорю я. — Не опаздывай.

Он кивает. Едва заметно. Ломано.

— В девять.

Он уходит. Дверь закрывается тихо. Не хлопает. Я возвращаюсь на диван.

Мне хорошо.

Люди говорят, что любовь нельзя купить. Дилетанты.

Преданность покупается легко. Нужно просто найти правильную цену.

Возраст 11 лет

Семья Томпсонов жила в «идеальном» пригороде Сан-Диего. Белый забор, стриженый газон, золотистый ретривер по кличке Бадди. Снаружи — реклама хлопьев для завтрака. Внутри — концлагерь с улыбками.

Мистер Томпсон был "слишком тактильным". Он любил сажать меня на колени и гладить по волосам, пока его рука спускалась слишком низко. Миссис Томпсон пила «Шардоне» с утра до вечера и делала вид, что ничего не замечает.

Но главной проблемой был их сын. Дерек. Четырнадцать лет. Прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он тренировал на кошках.

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол на заднем дворе. Ей было восемь. Она держала в руках котенка, которого нашла на улице.

— Отдай, — сказал Дерек, поигрывая перочинным ножом. — Я хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала. Я наблюдала из окна кухни.

Я могла бы выйти. Могла бы позвать миссис Томпсон, хотя это было бы бесполезно. Могла бы ударить Дерека, пусть он в два раза тяжелее меня. Я провела быстрый анализ. Прямая конфронтация приведет к моему поражению. Нужен асимметричный ответ.

Я знала про Дерека одну вещь, которую игнорировали даже его родители. У него была тяжелая форма аллергии на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, и его лицо раздуло так, что глаза превратились в щелки. Миссис Томпсон тогда носилась с ЭпиПеном , визжа от ужаса.

С тех пор ЭпиПен всегда лежал на полке в кухне. В желтом пенале. «На всякий случай».

Я отошла от окна. Вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже вырывал котенка у Мии. Он смеялся. Ему нравился звук её плача. Я подошла к клумбе с розами. Там всегда гудели пчелы. Я не боялась боли. Боль — это просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок. Она яростно жужжала. Потом вторую. Я действовала спокойно. Мой пульс был 65 ударов в минуту.

Я подошла к Дереку со спины.

— Эй, — сказала я. Он обернулся, держа котенка за шкирку.

— Чего тебе, уродка?

— У тебя что-то на шее, — сказала я и, прежде чем он успел среагировать, вытряхнула коробок ему за шиворот. И прижала ладонью ткань футболки к его коже.

Я почувствовала жужжание под пальцами.

А потом Дерек взвыл. Он закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и убежал. Мия бросилась к дому.

— Сука! — орал Дерек, хлопая себя по шее.

— Они меня ужалили! Его лицо начало краснеть мгновенно. Губы распухали на глазах. Дыхание стало свистящим.

— Мама! — захрипел он, падая на колени. — Мама... шприц...

Я стояла и смотрела. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не слышала. Дерек пополз к двери. Его горло сжималось. Анафилактический шок. Эффективно. Я обогнала его. Зашла в кухню. Достала желтый пенал с полки. Вернулась к двери. Дерек лежал на траве, хватая ртом воздух. Его лицо стало багрово-синим. Глаза выпучены. Он увидел меня. Увидел шприц в моей руке. Он протянул руку.

— Дай... — просипел он.

Я присела рядом с ним на корточки. На улице светило солнце. Где-то работала газонокосилка. Мир был таким ярким, таким живым. Я покрутила шприц в руках.

— Знаешь, Дерек, — сказала я тихо, глядя в его умирающие глаза. — Ты — ошибка. Ты занимаешь место. Ты тратишь воздух. Ты мучаешь тех, кто слабее.

Он хрипел, скребя пальцами по земле. Жизнь уходила из него, как вода в слив.

— Я могла бы тебя спасти, — продолжила я, рассматривая иглу. — Но зачем? Если ты выживешь, ты продолжишь быть собой. А если ты умрешь... Мистер Томпсон будет так раздавлен горем, что перестанет трогать меня. Миссис Томпсон напьется до смерти. А нас переведут в другую семью.

Я улыбнулась.

— Это простая математика, Дерек. Твоя смерть выгодна всем. Даже тебе. Ты больше не будешь жирным садистом. Ты будешь «бедным ангелом, который ушел слишком рано».

Он попытался схватить меня за ногу. Я легко отстранилась. Я сидела и смотрела, как он синеет. Я ждала, пока последний хрип не затихнет в его горле. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ничего. Ни страха. Ни вины. Ни торжества. Только... чистоту. Как будто я вытерла грязное пятно со стола.

Когда он затих, я открыла шприц. И с силой воткнула его в свое бедро. Прямо через джинсы. Адреналин ударил в кровь горячей волной. Сердце заколотилось как бешеное. Зрачки расширились. Меня затрясло. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

— Миссис Томпсон! — закричала я, и в моем голосе был идеальный, неподдельный ужас, спасибо адреналину.

— Помогите! Дерек! Пчелы! Я пыталась добежать, но я не успела! Я упала на пол, рыдая и трясясь от химической реакции в крови.

Полиция назвала меня героиней. Они сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, пытаясь спасти брата.

«Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече, благодаря за то, что я была с ним до конца. Я гладила её по голове и смотрела поверх её плеча на пустую кухню. Я поняла главное: Вина — это социальный конструкт для контроля масс.

У меня иммунитет.

Я — хирург, вырезающий опухоли.

А хирурги не плачут над биомассой.

ГЛАВА 5.1

Три недели спустя

Мы в монтажной.

Но не у меня дома. Мы в студии Калеба. Это подвал в Эхо-парке. Здесь пахнет сыростью, проявителем для пленки и дешевым кофе. Сюда не проникает солнечный свет. Это его пещера. Его храм. На стенах — сотни фотографий. Черно-белых. Размытых. Мертвая птица на асфальте. Старик, спящий в луже мочи. Крупный план женского глаза, в котором лопнули капилляры.

Он окружил себя уродством мира, называя это правдой.

Я сижу на единственном стуле, стараясь не касаться спинкой стены (пыль). Калеб стоит у стола с лайтбоксом. Он просматривает негативы нашей вчерашней съемки.

— Это дерьмо, — говорит он, швыряя пленку на стол.

— Бренд доволен, — пожимаю плечами я. — Они уже перевели деньги.

— Ты мертвая в кадре. Ты улыбаешься, но глаза как у рыбы на льду. Это не искусство, Сиенна. Это коммерция.

— Я и есть коммерция, Калеб. Я продукт. Он поворачивается ко мне. В его глазах — усталость и раздражение. Он ненавидит то, что мы делаем. Он ненавидит меня за то, что я заставляю его снимать фейк. Он готов уйти. Я чувствую это. Ему скучно. Ему противно. Мне нужно дать ему смысл.

— Покажи мне ту папку, — говорю я.

— Какую?

— Ту, что ты закрыл, когда я вошла. "Архив Б". Калеб напрягается. Он встает перед монитором, закрывая его собой.

— Это личное.

— Ты снимаешь мою жизнь 24/7. У нас нет личного. Покажи.

Он колеблется. Потом отходит.

— Смотри. Если тебе так интересно копаться в грязи.

Он кликает мышкой. На экране — видео. Не постановочное. Скрытая камера. Это закулисье благотворительного вечера "Спасите Детей", который прошел неделю назад.

В кадре — организатор вечера, мистер Грейвс. Священная корова Голливуда. Меценат. Филантроп. Он стоит в коридоре с официанткой. Девочке лет восемнадцать. Она плачет. У неё на блузке пятно. Грейвс не кричит. Он говорит тихо. Камера Калеба пишет звук идеально.

— ...ты бесполезная, тупая дрянь. Ты знаешь, сколько стоит этот пиджак? Ты отработаешь его. Прямо сейчас. Встань на колени. Девочка трясется.

— Мистер Грейвс, пожалуйста...

— На колени, я сказал. Или завтра твоего отца депортируют. У меня есть связи в миграционной службе. Ты же не хочешь, чтобы папа уехал в Мексику в багажнике? Девочка медленно опускается на колени. Видео обрывается.

В комнате тишина. Слышно только, как гудит процессор. Я смотрю на Калеба. Он не смотрит на меня. Он смотрит на черный экран. Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

— Ты снял это, — говорю я тихо.

— Я проверял настройки звука. Случайно.

— И что ты сделал?

— Что? — он резко поворачивается.

— Ты вмешался? Ты помог ей? Ты ударил его?

Калеб молчит. Желваки играют на скулах.

— Нет, — выплевывает он. — Я не вмешался. Там была охрана. Меня бы выкинули и отобрали камеру. Я... я сохранил запись.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Чтобы знать, какие они на самом деле.

Я встаю. Подхожу к нему. Вхожу в его личное пространство. Здесь пахнет его бессилием.

— Ты вуайерист, Калеб, — шепчу я. — Ты коллекционируешь чужую боль, как марки. Ты смотришь на эту девочку, тебе её жаль, но ты ничего не делаешь. Ты просто кладешь этот файл в папку "Архив Б" и чувствуешь себя морально выше Грейвса, потому что ты знаешь правду. Но ты ничем не лучше его. Ты позволил этому случиться. Ты соучастник.

Калеб хватает меня за руку. Больно. В его глазах вспыхивает ярость.

— Не смей. Ты — королева лицемерия. Ты улыбалась Грейвсу через час после этого. Ты жала ему руку. Ты брала у него чек!

— Да, — киваю я. — Я брала чек. Потому что чек — это ресурс. Я вырываю руку.

— Ты ненавидишь их, Калеб. Всех этих Грейвсов, Белл, продюсеров. Ты видишь их гниль через свой объектив. Но ты просто смотришь. А я...

Я подхожу к компьютеру. Беру мышь.

— Что ты делаешь? — настораживается он.

— У Грейвса есть жена. Очень набожная католичка. И у него есть совет директоров, который боится скандалов #MeToo как огня. Я открываю почтовую программу.

— Сиенна, нет. Это шантаж.

— Нет. Шантаж — это когда просят деньги. А это... — я прикрепляю файл. — Это санитарная обработка. Я ввожу адреса. Я знаю их наизусть. Это моя работа — знать уязвимости хищников.

— Ты не сделаешь этого, — говорит Калеб. Но он не подходит. Он не отбирает мышь. Он стоит и смотрит.

— Почему? Потому что это "неэтично"? — я усмехаюсь. — А заставлять девочку сосать член под угрозой депортации отца — это этично? Калеб, очнись. Мир делится на волков и овец. Ты думал, что ты пастух? Нет. Ты просто овца с камерой. Но у тебя есть шанс отрастить зубы.