Полная версия
Под фильтрами
Serena Kosta
Под фильтрами
ОТ АВТОРА / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Эта книга – полу художественный вымысел, исследующий темные стороны человеческой психики и современной медиа-культуры.
Персонажи этой истории не являются примером для подражания. Их поступки, мысли и мораль могут (и должны) вызывать отторжение. Автор не романтизирует насилие, абьюз или психические расстройства, а лишь демонстрирует их разрушительную природу.
ТРИГГЕРЫ (TRIGGER WARNINGS):
В тексте присутствуют детальные описания, которые могут травмировать чувствительного читателя:
Психологическое и физическое насилие
Жестокое обращение с детьми / насилие (флешбэки)
Манипуляции, газлайтинг и эмоциональный абьюз
Упоминание расстройств пищевого поведения (РПП) и селфхарма
Употребление наркотических веществ и алкоголя
Сцены сексуального характера (в том числе с элементами принуждения/CNC)
Смерть второстепенных персонажей
Циничное отношение к общественной морали
Если данные темы неприемлемы для вас, пожалуйста, отложите эту книгу.
А тем, кто всё же решил остаться, я скажу одно: вы сами этого захотели.
Добро пожаловать в мир без фильтров.
ПРОЛОГ
Мне семь лет, и я понимаю, что мама меня ненавидит.
Не в смысле "не любит" или "устала". Именно ненавидит. Я вижу это в том, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Как будто я — пятно на её жизни, которое невозможно отстирать.
Сегодня она пьяная. Опять. Бутылка дешевого вина стоит на столе, и губы у неё фиолетовые. Мия плачет в углу — ей четыре, она ещё не научилась молчать. Я уже научилась.
— Заткни её, — говорит мама, не поднимая головы. Голос плоский, как у робота.
Я подхожу к Мие, беру за руку. Шепчу:
— Тише. Она услышит.
Но Мия не может остановиться. Она голодная. Я тоже. Последний раз мы ели вчера утром — хлопья, которые я нашла в шкафу. Без молока.
Мама встает. Шатается. Идет к нам.
Я знаю, что будет дальше. Всегда одно и то же. Сначала крик, потом удар. Но сегодня она не кричит. Просто хватает Мию за волосы и тащит через комнату. Мия визжит. Мама швыряет её на диван, и Мия ударяется головой о подлокотник.
Тишина.
Потом — снова плач, но тише. Мия боится. Я тоже, но я не плачу. Я смотрю на маму и думаю: "Когда-нибудь ты умрешь, и мне будет всё равно".
— Ты чё таращишься? — Мама поворачивается ко мне. Глаза красные, лицо опухшее. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, я тебя не вижу?
Она шагает ближе. Я не двигаюсь.
— Ты — копия своего ублюдка папаши. Те же глаза. Так же смотришь на всех, как будто мы говно.
Удар по лицу. Я падаю. Щека горит, в ушах звенит. Но я не плачу. Никогда не плачу. Это только злит её сильнее.
— Плачь, сука! — Она бьёт снова. Ногой, в живот. Воздух выходит из лёгких, и я сворачиваюсь калачиком. — Плачь, как нормальный ребёнок!
Но я не плачу. Я лежу на полу, смотрю на потолок и считаю трещины. Их тринадцать. Я считала их вчера, позавчера, неделю назад. Всегда тринадцать.
Мама плюет на меня и уходит в спальню. Дверь хлопает.
Я лежу ещё минуту, потом встаю. Мия хнычет на диване, но уже тише. Я подхожу к ней, проверяю голову — шишка, но крови нет. Хорошо. Кровь — это проблемы. Вопросы в школе, звонки из опеки. Мама не любит вопросы.
— Всё нормально, — говорю я Мие. Голос ровный, спокойный. — Спи.
Она сворачивается, прижимая к себе грязного медведя. Засыпает.
Я иду в ванную, смотрю в зеркало. Щека красная, завтра будет синяк. Ничего страшного. Скажу, что упала на площадке. Никто не спросит. Никому не интересно.
Я смотрю себе в глаза и думаю: "Когда-нибудь я отсюда уйду. И никто никогда больше не поднимет на меня руку. Никто".
Это не обещание. Это факт.
Мне семь лет, и я уже знаю главное: мир делится на тех, кто бьёт, и тех, кого бьют. Я больше не буду из вторых.
Никогда.
ГЛАВА 1
Я сижу перед кольцевой лампой, и свет бьёт мне прямо в лицо. Идеальный угол — тридцать градусов сверху, чтобы скулы казались острее, а глаза — больше. Я знаю своё лицо лучше, чем любой пластический хирург. Каждый миллиметр. Каждую выигрышную точку.
На экране телефона — 47 тысяч зрителей. Цифра растёт. Хорошо.
— Привет, мои хорошие! — Я улыбаюсь, и улыбка получается идеальной. Тёплой. Искренней. Я тренировала её три года перед зеркалом, пока не перестала видеть разницу между настоящей и фальшивой. Сейчас разницы нет. — Как же я рада вас видеть!
Комментарии летят потоком:
«СИЕННА, КОРОЛЕВА!» «Боже, она идеальна» «Где купила топ???»
Я читаю их боковым зрением, не переставая улыбаться. Отмечаю полезные ники — те, кто донатит, кто репостит, кто набирает охваты. Остальные — просто фон. Статисты.
— Сегодня у меня для вас кое-что особенное, — говорю я, делая паузу. Держу интригу ровно три секунды — алгоритм любит интригу. — Но сначала хочу поблагодарить вас. Вы — моя семья. Без вас меня бы не было.
Вранье. Без них я бы всё равно была. Может, не здесь, но была бы. Я не из тех, кто исчезает.
Собеседование на стипендию Фонда для трудных подростков.
На кону — полное покрытие обучения в колледже.
Передо мной сидит комиссия. Сытые, богатые люди в дорогих костюмах. Они спрашивают: «Сиенна, что помогло вам не сломаться?»
Я могу сказать правду: «Злость и ненависть к приемному отцу». Но я вижу их лица. Они не хотят правды. Они хотят вдохновения. Они хотят чувствовать себя добрыми феями, спасающими Золушку. Я включаю режим «Сторителлинг».
— Надежда, — шепчу я, глядя в пол.
— Я всегда верила, что тьма не может длиться вечно. Я читала книги при свете уличного фонаря, когда нас запирали...
Я придумываю детали на ходу. Фонарь, книги, запертая дверь. Этого не было. Но это звучит кинематографично. Женщина в центре комиссии вытирает слезу. Мужчина одобрительно кивает.
Я получила этот грант. Не потому что я была самой умной. А потому что я рассказала им историю, за которую им захотелось заплатить.
В тот день я поняла: твоя биография — это просто сценарий. И ты можешь переписывать его под каждого нового инвестора.
Телефон вибрирует — личное сообщение. Я краем глаза вижу превью: «Джон: Нужно поговорить. Срочно».
Джон — мой менеджер. Если он пишет во время эфира, значит проблема. Игнорирую. Проблемы подождут. Охваты — нет.
— Итак, новость! — Я делаю глаза шире, наклоняюсь ближе к камере. Интимность. Будто я говорю с каждым лично. — Через две недели я запускаю собственную линейку ухода за кожей. Да, детки, это происходит!
Экран взрывается сердечками и огоньками. Комментарии сыплются как из пулемёта:
«SHUT UP!!!» «Я УМИРАЮ» «БЕРУ ВСЁ»
Я смотрю на эту истерику и чувствую... ничего. Пустоту. Но лицо моё сияет.
— Предзаказ откроется послезавтра в полночь. Эксклюзивно для вас, мои любимые. — Я касаюсь пальцами губ, посылаю воздушный поцелуй. — Люблю вас до безумия.
Ещё одна вибрация. Снова Джон: «Сиенна, это серьёзно. Перезвони СЕЙЧАС».
Я выключаю уведомления.
— А теперь вопросы! Пишите, я отвечаю на всё! — Я пролистываю комментарии, выбираю безопасные. Про косметику, про диету, про тренировки. Никакой лички. Никаких настоящих вопросов.
«Ты встречаешься с кем-то?»
О, вот это уже интереснее. Я делаю вид, что смущаюсь — опускаю взгляд, прикусываю губу.
— Ну... может быть, — шепчу я загадочно. — Но пока рано говорить. Не хочу сглазить.
Идеальный ответ. Достаточно, чтобы разогнать слухи и поднять вовлечённость. Недостаточно, чтобы кто-то начал копать.
В дверь стучат. Громко. Настойчиво.
Я не поворачиваю голову. Камера не видит дверь, и зрители ничего не слышат — микрофон настроен только на мой голос.
Стук повторяется.
— Ой, девочки, кажется, доставка пришла! — смеюсь я, закатывая глаза. — Ну всё, мне пора бежать. Люблю вас! Спасибо, что вы есть! Пока-пока!
Я посылаю ещё один поцелуй, машу рукой и выключаю эфир. Улыбка слетает с лица мгновенно, как маска.
Встаю, иду к двери. Открываю.
На пороге стоит Мия. Глаза красные, тушь размазана.
— Нам надо поговорить, — говорит она.
Я смотрю на неё и думаю: «Какого хрена ты опять хочешь?»
Но вслух говорю:
— Конечно, милая. Заходи.
Я улыбаюсь. Тепло. По-сестрински.
И закрываю за ней дверь.
ГЛАВА 2
Мия стоит посреди моей гостиной и выглядит как бездомная кошка, которую забыли вытащить из стиральной машины. Мокрые глаза, сопли, дрожащие руки. Я ненавижу, когда люди плачут в моём пространстве. Это как грязные ботинки на белом ковре.
— Ты будешь стоять или сядешь? — спрашиваю я, проходя мимо неё на кухню. Открываю холодильник, достаю бутылку воды. Себе. Ей не предлагаю. Пусть попросит сама, если надо.
Она садится на край дивана. Комкает в руках салфетку, которую, видимо, принесла с собой. Умно. Хоть что-то.
— Я больше не могу, — говорит она тихо.
Я делаю глоток воды, прислоняюсь к барной стойке. Смотрю на неё и жду продолжения. Молчание — это оружие. Люди не выносят пустоту, начинают заполнять её словами. Говорят больше, чем собирались.
— Он ушёл, — выдавливает Мия. — Дэнни ушёл.
Дэнни. Её парень. Точнее, уже бывший, судя по всему. Неудачник с татуировками и вечными планами «открыть своё дело». Я всегда знала, что он свалит. Вопрос был только — когда.
— Окей, — говорю я нейтрально. — И?
Она поднимает на меня глаза, и в них столько обиды, что хочется рассмеяться.
— И? Серьёзно, Сиенна? Мы были вместе три года!
— Три года, в течение которых ты его содержала, — уточняю я.
— Оплачивала аренду, покупала ему шмотки, вкладывалась в его бредовые проекты. Он ушёл, потому что выжал из тебя всё, что мог. Логично.
Мия вдруг вскидывает голову. В её заплаканных глазах вспыхивает злая искра.
— Я содержала его, потому что мне нужно было кого-то любить! — выкрикивает она. — У меня нет миллионов подписчиков, которые лижут мне задницу каждый день. Она сжимает кулаки.
— Ты думаешь, ты такая сильная? Ты просто сбежала, Сиенна. Когда мама напивалась, ты уходила в свою комнату и "медитировала". А я оставалась на кухне. Я слушала её бред. Я убирала её блевотину. Ты построила империю на том, что научилась отключаться. А я.… я впитывала всё это дерьмо за нас двоих. Так что не смей судить меня за то, что я пытаюсь купить хоть каплю любви. Ты мне должна. За каждый раз, когда я прикрывала тебя собой.
Она замолкает.
— Я не знаю, что делать, — шепчет она. — Аренда через неделю, а у меня... у меня почти ничего не осталось.
Вот оно. Вот зачем она пришла. Не поплакаться. Не за утешением. За деньгами.
Я ставлю бутылку на стойку, скрещиваю руки на груди.
— Сколько?
Она вздрагивает.
— Что?
— Сколько тебе нужно?
Мия опускает взгляд.
— Две тысячи. Может... может, две с половиной. Я верну, клянусь. Просто сейчас...
— Ты не вернёшь, — перебиваю я. — Ты никогда не возвращаешь. Но это нормально. Ты моя сестра.
Я говорю это ровно, без эмоций. Факт. Она — моя сестра, а значит, моя ответственность. Не потому, что я её люблю. А потому что она полезна. Мия — это страховка. Живое напоминание о том, откуда я пришла. И она слишком слаба, чтобы стать угрозой.
Пятый класс. Школьная ярмарка. Я хочу плюшевого зайца, но у меня нет денег. Приемная мать дала мне только на ланч. Я стою у прилавка и смотрю на женщину-продавца. У неё добрые глаза и крестик на шее. Целевая аудитория: «Спасительница». Я не прошу. Просить — это для нищих. Я просто стою и смотрю на зайца так, будто это единственный друг, который у меня мог бы быть. Опускаю плечи. Делаю вид, что вытираю нос рукавом. Три минуты. — Тебе нравится этот, детка? — спрашивает она. — Да, мэм, — шепчу я. — У меня был такой... до того, как мой папа... — я обрываю фразу. Отвожу взгляд. Пауза. Через минуту я ухожу с зайцем. Бесплатно. И с леденцом в придачу. В тот день я поняла: жалость — это самая конвертируемая валюта в мире. Люди платят, чтобы не чувствовать себя виноватыми.
— Спасибо, — шепчет она, и из глаз снова текут слёзы. — Спасибо, Си. Ты... ты не представляешь, как это важно для меня.
Я представляю. Для неё это спасение. Для меня — три тысячи долларов. Я трачу больше на ужин.
Подхожу к ней, сажусь рядом. Беру её за руку. Сжимаю. Тепло. По-родственному.
— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — говорю я, глядя ей в глаза. — Всегда. Понимаешь?
Она кивает, всхлипывает, прижимается ко мне. Обнимает. Я обнимаю в ответ, глажу по спине, шепчу что-то успокаивающее. Не помню что. Неважно. Слова — это просто звуки.
Я смотрю поверх её головы на окно. Лос-Анджелес горит огнями. Город, который никогда не спит. Город, где всё продаётся. Включая любовь.
Мия отстраняется, вытирает лицо.
— Извини, что такая... — она смеётся сквозь слёзы, — такая жалкая.
— Ты не жалкая, — говорю я автоматически. — Ты просто переживаешь тяжёлый период. Это нормально.
Она улыбается мне благодарно, и я вижу в её глазах то, что вижу всегда. Обожание. Зависимость. Страх меня потерять.
Идеально.
— Давай я переведу тебе деньги прямо сейчас, — говорю я, доставая телефон. — И поешь что-нибудь перед уходом. Выглядишь плохо.
— Правда? — Мия оживляется. — Я не хочу мешать...
— Не мешаешь.
Я открываю банковское приложение, перевожу ей три тысячи. С запасом. Чтобы чувствовала себя ещё больше должной.
Пока она ест разогретую пасту на моей кухне, я проверяю телефон. Четыре пропущенных от Джона. Два голосовых.
Открываю первое:
«Сиенна, чёрт возьми, возьми трубку. У нас проблема. Кто-то слил твою переписку с Эшли. Скриншоты уже гуляют по форумам. Нам нужно действовать быстро».
Я замираю.
Эшли. Моя бывшая ассистентка. Та самая, которую я уволила три месяца назад после того, как она начала задавать слишком много вопросов. Неудобных вопросов.
Я открываю второе голосовое:
«Они знают про коллаб с брендом. Знают, что ты подставила её. Это пиздец, Сиенна. Звони мне. Сейчас».
Я медленно выдыхаю. Убираю телефон в карман.
— Всё хорошо? — спрашивает Мия из кухни.
Я поворачиваюсь к ней. Улыбаюсь.
— Всё отлично, милая.
И начинаю думать, как буду уничтожать Эшли.
ГЛАВА 3
Джон сидит напротив меня и выглядит так, будто его сейчас вырвет. Костюм мятый, волосы взъерошены. Я знаю этот вид — паника. У менеджеров паника выглядит как у крыс перед потопом.
— Покажи, — говорю я ровно.
Он протягивает планшет. Я пролистываю скриншоты. Моя переписка с Эшли. Год назад. Там я пишу ей, как надо «случайно» слить информацию о конкурентке в таблоиды. Как подставить бренд, чтобы получить лучший контракт. Как вырезать неудобные моменты из интервью.
Ничего криминального. Но достаточно, чтобы разрушить образ «честной девочки, которая просто делится жизнью».
— Где это гуляет? — спрашиваю я, откладывая планшет.
— Пока на форумах. Reddit, Blind. Мелкие аккаунты в твиттере. Но набирает обороты. Через сутки подхватят крупные.
— Эшли хочет денег?
Джон качает головой.
— Хуже. Она хочет справедливости. — Он произносит это слово так, будто оно воняет. — Она написала мне вчера. Сказала, что ты разрушила её карьеру, и теперь она разрушит твою. Бесплатно.
Я откидываюсь на спинку дивана. Думаю.
Эшли. Двадцать три года. Наивная дура, которая верила, что мы друзья. Которая задавала вопросы типа «Си, а тебе не кажется, что это нечестно по отношению к Белле?». Я уволила её, когда она стала слишком неудобной. Дала рекомендацию — дерьмовую, но формально положительную. Её никто не взял после этого.
Справедливость. Какое смешное слово.
— Нам нужно дискредитировать её, — говорит Джон быстро. — Выставить психом, обиженной фанаткой. Я могу связаться с...
— Нет, — перебиваю я. — Это усилит хайп. Чем больше мы будем отрицать, тем больше они будут копать.
Джон замолкает. Смотрит на меня с надеждой. Он привык, что я решаю проблемы.
— Мне нужен новый фотограф-видеограф, — говорю я неожиданно для него.
— Что? — Джон моргает. — Сиенна, мы сейчас обсуждаем...
— Именно это я и обсуждаю. — Я встаю, подхожу к окну. — Эшли атакует меня через текст. Слова легко выдернуть из контекста. Но видео? Фото и видео не обманешь. Мне нужен контент, который покажет меня настоящей. Уязвимой. Человечной.
— У нас есть команда.
— Твоя команда снимает глянец. Мне нужен кто-то, кто снимает грязь и делает её красивой.
Джон молчит. Он не понимает, но кивает.
— Я найду кого-нибудь, — бормочет он.
— Уже нашёл, — говорю я, доставая телефон. — Вчера видела клип у Лейлы. Оператор — какой-то фрилансер. Снял её в заброшенном здании, свет как в арт-хаусном фильме. Депрессивно, но цепляет. Найди его.
Джон записывает себе в телефон.
— Имя?
— Без понятия. Спроси у Лейлы.
Он уходит через десять минут, всё ещё бормоча что-то про юристов и стратегию. Я не слушаю. Я уже решила.
Эшли хочет войну? Получит.
Три дня спустя я сижу в своей студии и жду.
Джон нашёл оператора. Калеб Торн. Двадцать восемь лет. Работает на себя, снимает клипы и постеры для инди-артистов, иногда делает рекламу для мелких брендов. Нет соцсетей, кроме портфолио на Vimeo. Живёт в дешёвой квартире в Эхо-парке.
Я посмотрела его работы. Он хорош. Очень хорош. Он снимает людей так, будто видит сквозь них. В его кадрах всегда есть что-то неудобное, что-то, что другие стараются скрыть. Синяки под глазами. Дрожащие руки. Пустота во взгляде.
Мне это нравится.
Дверь открывается. Входит он.
Высокий, худой, одет в чёрную футболку и джинсы. Волосы тёмные, немытые. На лице щетина. Глаза — серые, тусклые. Он выглядит так, будто не спал неделю.
Он не улыбается. Даже не здоровается. Просто ставит кофр с камерой на пол и смотрит на меня.
Я встаю, протягиваю руку.
— Сиенна Вэйн.
Он смотрит на мою руку секунду, потом пожимает. Ладонь холодная, сухая.
— Калеб, — говорит он. Голос низкий, хрипловатый.
— Джон рассказал тебе о проекте?
— Реалити. Твоя жизнь. За кулисами. — Он говорит это без интонаций, как робот зачитывает скрипт.
— Именно, — киваю я. — Людям нужна правда. Не отфотошопленная версия. Настоящая.
Калеб смотрит на меня долго. Слишком долго. Обычно люди отводят взгляд, когда я так пристально на них смотрю. Он нет.
— Правда, — повторяет он медленно. — Ты уверена, что хочешь, чтобы люди увидели правду?
Что-то в его тоне заставляет меня насторожиться. Но я держу лицо.
— Конечно. Поэтому ты здесь.
Он наклоняет голову, словно изучает меня.
— Окей, — говорит он наконец. — Тогда давай начнём прямо сейчас.
— Сейчас? У меня макияж, свет выставлен для...
— Смой его, — говорит он, кивая на моё лицо. — И выключи эту хрень. — Он показывает на кольцевую лампу.
Я замираю.
— Что?
— Ты хочешь правду, — говорит Калеб, доставая камеру из кофра. — Правда не живёт под фильтрами и студийным светом. Смой макияж. Надень что-нибудь удобное. Я буду снимать тебя, пока ты делаешь обычные вещи. Готовишь завтрак, отвечаешь на письма, спишь. Настоящая жизнь.
Я смотрю на него и думаю: «Какого хрена?»
Но вслух говорю:
— Хорошо.
Я ухожу в ванную. Смываю макияж. Снимаю топ Balenciaga, надеваю старую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Без всех слоёв я выгляжу... обычной. Бледной. Уставшей. Мне это не нравится.
Возвращаюсь в студию. Калеб уже настроил камеру. Красный огонёк «REC6» горит.
Я сажусь на диван. Кожа кажется тонкой, как пергамент. Без тонального крема я чувствую себя раздетой. Нет, хуже. Снятой с кожи.
Калеб не говорит ни слова. Он просто наводит на меня объектив. Обычно я люблю камеры. Камера — это мой друг, мой любовник, мой банкомат. Но камера Калеба другая. У неё нет фильтров. Он подходит ближе. Зум жужжит, выдвигаясь. Он берет крупный план. Мои поры. Мои микро-шрамы. Мои глаза, в которых нет привычного блеска кольцевой лампы.
— Не отворачивайся, — говорит он тихо. Я хочу отвернуться. Инстинктивно я начинаю поворачивать голову влево — это моя «рабочая» сторона. Я чуть приподнимаю подбородок, чтобы натянуть кожу на шее.
— Стоп, — Калеб опускает камеру. — Ты снова это делаешь. Ты продаешь мне позу.
— Я просто сижу!
— Ты позируешь даже когда дышишь. Расслабь лицо. Убери эту полуулыбку.
— Я не улыбаюсь!
— Улыбаешься. Уголками глаз. Это рефлекс. Убей его.
Я выдыхаю. Пытаюсь «отключить» лицо. Опустить плечи. Сгорбиться, как нормальный человек, который устал. И в этот момент, когда я перестаю держать каркас, меня накрывает.
Холод.
Вдруг комната становится огромной, а я — маленькой. Я вспоминаю приемную семью номер три. Медосмотр. Доктор, который заставлял раздеваться и смотрел на меня так же холодно и оценивающе, ища синяки. Я тогда тоже старалась стоять прямо и улыбаться, чтобы он не нашел ничего «плохого». Чтобы меня не вернули.
Под взглядом Калеба я снова та девочка. Бракованный товар на полке. Мне становится страшно.
По-настоящему.
Сердце пропускает удар. Мне хочется закрыть лицо руками и крикнуть: «Не смотри! Там ничего нет!» Это секунда слабости. Секунда, когда я почти готова попросить его выключить камеру, не приказом, а мольбой.
Я поднимаю на него глаза. В них, наверное, паника. Калеб смотрит в видоискатель. Он видит этот страх. И он не прекращает съемку. Он кивает. Едва заметно. Как будто говорит: «Вот ты где». Этот кивок меня отрезвляет. Он наслаждается моим дискомфортом?
Ах ты ублюдок. Злость — это хорошее топливо. Оно сжигает страх за долю секунды. Я выпрямляюсь. «Уязвимость» отправлена в корзину. Очистить корзину.
Я встаю и иду на кухню. Если он хочет «настоящую жизнь», он её получит. Но на моих условиях.
— Просто делай, что обычно делаешь, — говорит он, глядя в видоискатель.
Я иду на кухню. Завариваю кофе. Он следует за мной бесшумно, как тень. Камера направлена на меня, но он не говорит ни слова.
Я достаю телефон, начинаю проверять комментарии под последним постом. Пролистываю. Удаляю негативные. Банлю аккаунты. Механически. Я делаю это каждое утро.
— Зачем ты их удаляешь? — спрашивает Калеб вдруг.
Я оборачиваюсь. Камера всё ещё на мне.
— Потому что это токсично.
— Или потому, что это правда?
Я смотрю на него. Он смотрит на меня через объектив.
И я понимаю: он видит.
Этот ублюдок видит, кто я на самом деле.
Я медленно улыбаюсь.
— Может быть.
Калеб опускает камеру. Впервые за всю встречу на его лице появляется что-то похожее на эмоцию. Интерес.
— Это будет интересно, — говорит он тихо.
Я делаю глоток кофе и думаю: «Ты даже не представляешь, насколько».
ГЛАВА 4
Красный огонек «REC» не мигает. Он горит ровно, как прицел снайпера.
