Заступа: Грядущая тьма

– Ты убил их. – Захар молниеносным броском сцапал Викаро за горло.

– Не-ет, – прохрипел маэв, жестом велев своим не вмешиваться. – Слышите крик Загано? Слышите, что он кричит?

– Ситул? – Захар чуть ослабил хватку.

– Загано кричит: Лесная стража убила вождей, – перевел Ситул.

– Убьете меня, они убьют вас. – Желтые глаза маэва были невинны.

– Сука. – Захар отпустил Викаро.

– Нас поимели, – расхохотался Рух. – Трахнули и вряд ли заплатят.

– Тварь! – Захар был в ярости.

– Союзник, – возразил Викаро, потирая шею. – Верный и преданный. Вы убили вождей, благодарность Викаро безмерна. – Он пренебрежительно пнул мертвеца. – Трусливые лисы заслужили свое, Викаро заберет их жен и детей, их коней и меха. Теперь всякий маэв захочет пойти за Викаро, другом могучей Лесной стражи. А наш маленький секрет останется залогом долгой, взаимовыгодной дружбы.

– Ты сумасшедший, – восхитился Бучила.

– Может быть, – Викаро не стал отрицать. – Но так ли это важно сейчас? Идемте, друзья, я должен показать своему народу нового великого вождя.

Маэв распахнул шкуры и величественно выплыл навстречу солнцу и свету. Поляна перед шатром была забита маэвами. Сотни глаз уставились на вождя, и тут же лагерь взорвался приветственным ревом. Викаро был похож на обожравшегося сметаной кота. Маэвы вопили, потрясая оружием, а Викаро купался в лучах славы и обожания. Он успокаивающе поднял руки и заговорил:

– Братья, я Викаро, вождь карэсков, рожденный Лесом и кровью, говорю вам: Тикшай, Рудор и Инемат пали от руки Лесной стражи, потому что хотели предать наш народ. Теперь я поведу вас!

Маэвы падали на колени, приветствуя своего вождя. Викаро повернулся и промурлыкал:

– Викаро не забудет услуги. Друзья помогают друг другу.

– Чем может помочь такой лживый хорек? – тихонько, чтобы больше никто не услышал, фыркнул Захар.

– У Викаро есть важные сведения, Викаро хотел сообщить Лесной страже, но Лесная стража пришла сама. Загано, – Викаро подозвал воина и затолкал гостей обратно в шатер. – Говори.

Тощий воин зашептал, исподлобья посматривая на Захара. Ситул задышал часто-часто и перевел:

– Ночью возле костра Загано слышал, как воины, испив злой воды и надышавшись ароматного дыма, хвастались подвигами. Маэвы со знаками Семи отравленных стрел, племени вождя Локгалана, убили человека два солнца назад. Он был молод и храбр и скакал в одиночку. – Ситул коснулся плеча. – И вот тут у него была нашивка в виде сигнального рожка.

В опустившейся гробовой тишине, казалось, было слышно, как души покидали тела убитых вождей.

Глава 5

Дерьма прибавляется

Карету дернуло на ухабе, и земский доктор Петр Петрович Томазов от души приложился башкой, едва не выронив саквояж с инструментами. Он тяжко вздохнул, поправил парик и попытался поудобнее расположиться на жестких сиденьях. За мутными, покрытыми пылью и давлеными комарами оконцами мелькал темнеющий лес. Предзакатное солнце окрашивало излом еловых вершин багрово-золотой полосой. Томазов обиженно поджал тонкие губы. Его, первейшего на всю округу врача, ученика самого Александра Терентьича Феофилактова, вытребовали на ночь глядя, словно последнего школяра. И ладно бы вопрос жизни и смерти стоял, грыжа допустим, или срочные роды, или граф Северцев, известный игрок и гуляка, снова сифилис подхватил. Так нет, предстояла самая дрянная и грязная работенка. В Покровский монастырь приволокли три трупа из какой-то замшелой деревни, которые, по заведенному порядку, требовалось досконально проверить на предмет всяких опасных зараз. На памяти Петра Петровича это был третий случай за двенадцать лет. Первые два оказались ложной тревогой, да и этот вряд ли стоил мучений и ночи без сна.

Томазова порядочно растрясло, голова гудела, к горлу то и дело подступала кислая рвота. Меньше всего ему хотелось обблеваться в карете, монашки, понятное дело, вида не подадут, но ведь сам сгоришь со стыда! Доктор, ученый человек, и так опозориться. Не приведи Господь Бог!

Он глубоко задышал, успокаивая бунтующий желудок. Радовало одно: от дома до монастыря всего девять верст, а в пути больше часа уже.

Томазов не выдержал, приоткрыл дверцу и крикнул:

– Долго еще?

– Скоро, милостивец, скоро, – отозвался один из двоих сидевших на облучке, мрачного вида бородатый старик. – Воронье урочище минули, теперь рукою подать.

– Побыстрее нельзя? – скорчился Петр Петрович.

– Отчего нельзя, можно, – согласился старик. – Лошадки у меня бойкие. Вот только дорога херовая. Тут давеча случай такой был, барина везли одного, тож хотел поскорей, а карету на яме тряхнуло, барина подбросило, да, прости Господи, жопою шандарахнуло. Внутрях у него треснуло, ноги и отнялись. Так чего, надо скорей?

– Спасибо, я никуда не спешу. – Петр Петрович закрыл дверь и едва не расплакался. Вот угораздило! Ехидный дед обликом походил на разбойника, поди по молодости резал на тракте добрых людей. А второй еще хуже, рядом с дедом сидел здоровенный детина в плаще-пыльнике, так тот и двух слов не сказал. Зыркал угрюмо, а на коленях короткое ружье с широким стволом. В бандитское укрывище привезут, и поминай как звали.

Карета вильнула в раздолбанной колее и выскочила из леса. Разом посветлело, по сторонам раскинулись нежно зеленеющие поля. Томазов облегченно вздохнул. Где возделанная земля, там жилье и люди и никаких тебе разбойничьих гнезд. Разбойники, сеющие хлеб, – это форменный нонсенс!

Дорога выгнулась коромыслом, и по левую руку Петр Петрович увидел белокаменный монастырь: высокие стены, величественный храм, стрелу колокольни и золоченые купола, ярко сверкающие крестами в последних лучах заходящего дня. Уф, добрались.

Карета мягко качнулась и замерла, всхрапнули лошади. Петр Петрович торопливо вывалился на свежий воздух и с наслаждением выпрямил тощие, с распухшими коленками ноги. Над головой нависла массивная башня с воротами, окованными железом. Чернеющие бойницы посматривали настороженно и испытующе. Стены не меньше пяти саженей высоты поверху защищал покатый шатер. Всякий монастырь на Новгородчине – крепость, сюда побегут, спасая жизни, смерды с окрестных селишек и деревень, едва появится враг. С этих стен на осаждающих будут литься вар и смола, лететь камни, пули и стрелы. Здесь развернется лютая сеча, пока не подоспеют войска.

Старик-возница подхромал к воротам. С грохотом открылось узкое, не больше ладони окно.

– Дохтура привез. – Дед кивнул за спину.

Окошечко захлопнулось, царила полная тишина. Петр Петрович почувствовал себя неуютно, словно грешник на исповеди. Поганое чувство, когда тебя видят, а ты никого.

Натужно лязгнуло, в воротах отворилась неприметная калиточка.

– Ступай, барин, прости, коль что не так. – Старик поклонился. – Завтра поутру жди, заберем.

– А вы куда на ночь глядя? – Томазову отчего-то не хотелось оставаться здесь одному.

– Мы привычные, барин, бог не выдаст, свинья не съест. – Дед заковылял к карете, сухонькими руками гладя лошадиные бока и проверяя упряжку.

Под сводами надвратной башни колыхалась мутная полутьма. У стены, опустив головы, замерли две монахини, третья, высоченная, выше Томазова на целую голову, сухая как щепка, с неприятным лицом и колючими глазами, скрипуче спросила:

– Вы врач?

– Томазов, – отрапортовал он. – Меня вызвали осмотреть тела.

– Сестра Мария, – представилась каланча. – Идите за мной.

«Фефтра Мария, – передразнил про себя Петр Петрович. – Хотя бы улыбнулась ради приличия. Как будто я в гости напрашивался». Он поморщился, обратив внимание, что монашки у ворот прикованы за пояс на длинных цепях. Господи, а ведь просвещенный век на дворе…

Они пересекли вымощенный булыжником двор и вошли в длинное двухэтажное здание, примыкавшее к храму. Тусклый свет из крохотных окон под потолком чуть освещал узкий коридор со множеством дверей по одной стороне. Пахло конопляным маслом и сыростью. Томазов краем уха уловил тихое пение.

– Хорошо тут у вас, спокойно, – сказал он. Монахиня не ответила, давая понять, что присутствие постороннего нежелательно и его просто вынуждены терпеть. Ни перекусить, ни выпить квасу с дороги не предложила, как в глубине души искренне надеялся Томазов. Гостеприимством в монастыре не злоупотребляли. Осталось плестись за сестрой Марией и пялиться на тощую задницу. Петр Петрович с трудом подавил глупый смешок. Давеча на ярмарке бродячий театр урезал комедию про злую монашку и напористого солдата. Ой, чего было! Народишко валом валил, даром что за вход драли по четыре гроша. Ушлый солдат, наварив каши из топора, задирал монахине рясу и всякое непотребство творил. В пылу утех у актрисы на всеобщее обозрение, будто случайно, выпадала огромная, мягкая грудь. Зрители свистели, улюлюкали и давали советы. Одна особо впечатлительная дама стыдливо раскраснелась и убежала в слезах. Тучный рыжебородый купец в изрядном подпитии полез на сцену помочь солдату, и тут уж сущая вакханалия началась. Такая срамотень богомерзкая, что Петр Петрович трижды на представленье сходил, с каждым разом все больше убеждаясь в развращенности нравов. Хотел и в четвертый сходить, да кончились деньги.

Томазов представил, как пытается зажать сестру Марию в темном углу, и болезненно сморщился. Причиндалишки оторвет, уже не пришьешь, только нитки переводить. Монашки – они странные, разве нормальная баба станет без мужика жить и молиться целые дни напролет?

Сестра Мария свернула на лестницу, уводящую вниз и озаренную прыгающим оранжевым светом масляной лампы. Лестница оборвалась небольшой квадратной площадкой с единственным табуретом перед низенькой арочной дверцей. Монахиня выудила ключ, щелкнул замок.

– Приступайте к работе, доктор. Вас встретит сестра Аграфена.

Петр Петрович обреченно вздохнул и протиснулся в узкую мощную, усиленную железными полосками дверь. За спиной хлопнуло и сразу защелкало, навечно отделяя доктора от мира живых. Он зачем-то подсчитал обороты ключа. Три. Очень хорошо! А чего хорошего-то?

В покойницкой было темно, прохладно и сухо, застоявшийся воздух имел приторно-солоноватый привкус и неприятно царапал язык. На стене помаргивала одинокая лампадка. Послышались шаги, и в проеме возникла фигура, несущая лампу в вытянутой руке.

– Добрый вечер, – Томазов внезапно охрип.

– Здравствуйте, – женский голос оказался приятен на слух. Петр Петрович ожидал встретить бледное, сморщенное, горбатое существо, избегавшее солнца и живущее среди мертвецов, но теплые отблески высветили симпатичную девку лет восемнадцати с острым курносым носиком и огромными глазищами на половину лица. Томазов пожалел, что не видит спрятанных под апостольником волос. – Я сестра Аграфена, волею матушки настоятельницы исполняю послушание при бренных телах, чьи души прибрал Господь Бог.

– Петр Петрович Томазов. – Он приподнялся на цыпочках, пытаясь выглядеть выше. – Врач, анатом, хирург.

– Я вас ждала. – В глазищах можно было утонуть без остатка.

– Явился, как только смог, сударыня, – напыжился Петр Петрович.

– Сестра Аграфена, – поправила монашка и жестом увлекла его за собой.

Томазов оказался в следующем зале. Низкий потолок давил на макушку, вдоль стен тянулись высокие узкие лавки, на трех из которых лежали накрытые холстиной тела. В центре из полутьмы проступали очертания большого стола. Монахиня неслышно порхала, зажигая лампы, висящие на железных крюках. От запаха ладана и благовоний голова пошла кругом.

– Не боитесь одна среди мертвяков? – поинтересовался Томазов.

– Они у меня смирненькие. – Аграфена чуть улыбнулась, и Петр Петрович понял, что безнадежно влюблен.

– Такая милая девушка – и здесь.

– Поначалу страшненько было, – неожиданно призналась она, понизив голос так, словно их мог услышать кто-то другой. – А потом ничего, с Божьей помощью притерпелась. Мертвые в намоленных местах не встают ни на третий день, ни на четвертый, проверено. Господь наш силен.

– Запах тут, с ума можно сойти. – Томазов чихнул.

– Несвежие они, – потупилась Аграфена. – Ладаном и спасаюсь.

– Вот эти? – Томазов кивнул на тела.

– Они.

– Осмотр проводили?

– Нет, что вы. – Аграфена перекрестилась. – Я только приглядываю, обмываю, одежду меняю, молюсь.

– А я резать буду.

– Спаси Господи. – Монахиня снова в испуге перекрестилась. – Матушка-настоятельница говорит, большой грех мертвых терзать. Не богоугодно то. Она бы и вас не пустила, если бы не указ.

– Против указа не попрешь, – согласился Петр Петрович, а про себя подумал: «Развели мракобесие, мертвых, видите ли, невозможно терзать. Тело – храм божий и прочая ерунда. Канули в Лету те времена, когда монастыри развивали науку». И спросил:

– Документы сопроводительные на умерших есть?

– Вот тут. – Монахиня подвела его к столику в дальнем углу и пододвинула мятый, заляпанный жиром листок.

Петр Петрович внимательно прочел бумагу и нахмурился. Мертвецов привезла Лесная стража из деревни Торошинки. Всего обнаружено погибших пятьдесят один человек разного возраста и обоего пола. Причина смерти для всех одинакова, как записал некий не шибко грамотный егерь – «порвата срака», а по-ученому выражаясь, умерщвлены разрывом прямой кишки, сиречь посажением на кол. Томазов перечитал заключение и недоуменно вскинул бровь, живо представив огромного, звероподобного мордоворота, увешанного оружием, сидящего среди трупов и старательно выводящего пером: «Порвата срака». Это что, шутка такая?

Он подошел к умывальнику, тщательно вымыл руки, надел непромокаемый фартук и подмигнул монахине.

– Приступим, сестра.

Ночь предстояла долгая.

Вдвоем еле справились, перевалив тяжеленного мертвеца с носилок на стол. Аграфена медленно стянула холстину. Подгнивший мертвец скалился в страшной ухмылке.

– Я буду диктовать, а вы записывайте все в точности, милая сестра. – Петр Петрович приступил к осмотру. – Итак, мужчина лет сорока пяти, внешне здоров, гнойников, парши и высыпаний не наблюдается. Суставы утолщены. На плече старый шрам. Из крестьян.

– А как вы узнали? – восхитилась монахиня. – Ведь пачпорта нет!

– Опыт, сестра, опыт. – Томазов ткнул пальцем в тело, оставив в губчатой плоти глубокую желтушную вмятину. Опыта тут особого и не требовалось, кто еще мог оказаться в глухой деревеньке, кроме крестьянина? Не наследный же принц, в конце-то концов. Томазов мог ошибиться, но кому было не все равно?

– Дата смерти, сестра?

– Шестнадцатое июня, – Аграфена сверилась с сопроводительной бумагой.

«А сегодня девятнадцатое», – прикинул Томазов. Мертвец уже начал распухать и вонял падалью, вены под кожей налились зеленым гноем. В уголках рта и в глазах успели завестись мелкие белесые червяки. На этакой жаре ничего удивительного.

Он с усилием перевалил тело на бок. Срака и правда была «порвата», по меткому замечанию очевидца. Задний проход запекся кровью и содержимым кишечника.

– Предварительно установленная причина смерти – разрыв прямой кишки путем введения инородного тела. – Томазов исследовал пальцем страшную рану. «М-да, поганее смерть трудно найти. Казнь через кол давно отменена во всех прогрессивных странах. В Московии любят такое, но у нас не Московия с ее дикими нравами и безумным царем». С другой стороны, на душе стало полегче, вряд ли это случай вспышки неизвестной чумы. Чума, знаете ли, в задницу кол не сует.

«Ну-с, голубчик, приступим, будет не больно». Томазов сделал Y-образный надрез от ключиц до пупка, отодвигая дряблую кожу с прослойками желтого сала.

– И не боязно вам, – поежилась Аграфена.

– Дело привычки. – Томазов отложил скальпель и взялся за короткую, жутковатого вида пилу, наполнив сонную тишину покойницкой треском распиливаемых костей. Вспотел от усердия, рубаха липла к спине, на виске противно задергалась жилка. Ребра трупа бугрились плотными наростами. По ощущению, покойный при жизни тяжко мучился от неизвестной болезни костей.

– Сестра, нужна ваша помощь. – Доктор ухватился за край грудной клетки и кивком пригласил побелевшую Аграфену. – Тяните на себя потихонечку.

Монахиня, закусив губу, решительно взялась с другой стороны. «Боится, но делает», – отметил про себя Томазов. Сестра Аграфена нравилась ему все больше и больше. Хлюпнуло, затрещало, мертвец качнулся и раскрылся поганым цветком, ощерив распиленные ребра наружу. Завоняло совсем уж негодно.

Петр Петрович недоуменно прищурился. Внутренности мертвеца были затянуты тонкой, склизкой пленкой мерзкого грязно-серого цвета. В неровном свете масляных ламп ему примерещилось короткое, смазанное движение. Словно что-то проползло под странной пленкой и спряталось в гниющем нутре. Томазов осторожно попробовал пальцем. Пленка чуть подпружинила и порвалась, открыв кусок сине-зеленого легкого. Ничего подобного Томазов не встречал за двадцать лет практики и сейчас вдруг почувствовал давно позабытый профессиональный интерес. Во рту пересохло.

Он ободрал пленку, словно старую паутину, перепачкавшись тошнотворно воняющей жижей, и узрел новую странность. Органы мертвеца покрывали сотни черно-белых прожилок, напоминавших гигантскую плесень. Налет связывал сердце, желудок, печень, почки и легкие воедино, прорастая сквозь них и цепляясь за витки сизых кишок. Дряблые нити тянулись к мышцам и сухожилиям мертвеца. Непонятная и, чего уж греха таить, пугающая субстанция разрасталась от горла и вниз.

– Все хорошо? – Аграфена чутко уловила волнение доктора.

– Непонятный случай, – признался Томазов. – Это словно какая-то противоестественная нервная система. Похоже, мы на пороге открытия, черт побери!

– Петр Петрович, – укоризненно сморщилась Аграфена.

– Простите, сестра, – спохватился Томазов, совсем позабыв, где находится, и в следующее мгновение резко отдернулся. Белесый налет едва заметно запульсировал, жилы натянулись, и левую руку трупа свел мышечный спазм.

– Вы… вы видели? – с придыханием спросил доктор.

Сестра Аграфена молча кивнула, не сводя с мертвеца расширенных глаз.

– Феноменально. – Томазов зачем-то понизил голос до шепота. – Ни за что бы не поверил, не увидь я все сам.

Он снова заметил легкое движение под плотью трупа, внутри чавкнуло, и из месива вдруг показалась голова какого-то существа: белесого, мерзкого, покрытого слизью слепого червя. Тварь высунулась примерно на палец из своего уютного гнездышка и закачалась из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Крошечный беззубый рот открывался и закрывался. Червяк попытался спрятаться обратно в труп, но не тут-то было.

– А ну-ка, голубчик, постой. – Томазов схватил червя трясущимися от возбуждения пальцами и потянул на себя. На ощупь тварюшка была плотной и скользкой. Червяк растянулся на целый вершок и задергался, намертво застряв в теле. И чем только держится, гад?

– Держите, сестра, – приказал Петр Петрович.

Аграфена ахнула и перехватила гибкое, тонкое тельце. Томазов кинулся к столику, забренчал инструментами, схватил пинцет, но проклятая железка выскользнула из рук и закатилась под соседнего мертвеца.

– Черт, черт. – Томазов упал на колени и зашарил под лавкой рукой.

– Петр Петрович, – дрожащим голосом позвала Аграфена.

– Минуту, сестра, – отмахнулся Томазов, увлеченно изучая находки. – Только не отпускайте!

– Петр Пет… – монахиня замолчала, и тут же за спиной резанул испуганный визг.

Томазов резко вскинулся, ударился затылком об лавку, обернулся и почувствовал, как глаза лезут на лоб. Вскрытый труп дергался и подскакивал, напрягая мышцы с жутким треском костей. Аграфена орала, забыв о черве и храбро пытаясь удержать труп на столе.

– Отойди, дура! – закричал Петр Петрович.

Мертвец внезапно обмяк, и монахиня, выдавив слабую, неестественную улыбку, произнесла:

– Все, уже все, с Божьей помо…

Мертвяк взорвался изнутри облаком слизи и гнили, распиленные ребра хищно защелкали, череп треснул напополам, внутри извивалась мокрая паутина, полная мерзких белых червей, труп открыл мутные глаза и захрипел, выплевывая зубы и черную кровь. Челюсти развалились, превратившись в страшный, хлюпающий жижей оскал. Руки, похожие на костяные крюки, сцапали Аграфену, и Томазов услышал жадное, голодное всасывание.

Крик монахини оборвался, а Петр Петрович, забыв о любви и научных открытиях, бросился прочь из покойницкой, в один миг превратившейся в ад. Он вихрем пролетел через зал, всем телом впечатался в закрытую дверь и заорал:

– Открывай, мать твою, открывай!

Позади чавканье прекратилось, послышались неуверенные шаги. «Только не оборачивайся, – Петр Петрович не заметил, как потеплело в штанах. – Только не оборачивайся». Он вдруг отчетливо понял, что погиб. Тощая сука, сестра Мария, никогда не откроет чертову дверь, оставив несчастного доктора вместе с ожившим, охочим до человечины мертвецом. Шлепающие шаги за спиной приближались.

– Пусти, пусти, тварь! – заорал Томазов, разбивая кулаки в кровь.

Сестра Мария была простой, непритязательной женщиной. Когда из покойницкой заколотили, она растерялась. Годы размеренной и спокойной монашеской жизни притупили чувство опасности. Все наказы и запреты моментально вылетели из головы. Доктор напомнил ей младшего брата, погибшего десять лет назад. Сестра Мария открыла дверь, выпустив наружу истошно верещащего Томазова и кровожадную, несущую смерть всему живому, смрадную темноту.

Предрассветный лес зябко кутался в клочья гнилого тумана. Из серого марева лапами чудищ вкривь и вкось торчали острые ветки. Мохнатый, жутко темнеющий ельник был словно обрезан стелющейся дымкой напополам. Неряшливыми лохмотьями покачивались клочья седого лишайника. От зловещей тишины звенело в ушах. Хотелось вскочить и заорать во весь голос, почувствовав себя хоть немного живым в этом царстве безмолвия, плесени и разложения. Воздух, пропитанный прелью и влагой, противным налетом оседал на лице.

Ночью прошел клятский дождик, и Рух чувствовал себя крайне неуютно, разом промокнув до нитки. Трава блестела от сырости, стоило задеть дерево, и вниз обрушивался целый поток. Прозрачные капли нитками жемчуга унизывали стебли, побеги и нависшие ветви. Не спасал даже плащ. Согревало лишь томительное ожидание старого доброго смертоубийства. Объединенный отряд Лесной стражи и маэвов сумасшедшего Викаро затягивал удавку вокруг стойбища Локгалана. Приговор мятежному вождю вынесли быстрый. Убийство почтаря – тяжкое преступление, наказание за которое только одно – смертная казнь. Вялые попытки Бучилы прекратить пороть горячку оставили без внимания. Захар Безнос все решил, Викаро был на подпевках, пообещав содействие и помощь новым друзьям. Ситул отправился к пепелищу Торошинки и после полуночи привел два десятка Лесных стражей под командой Грача. К рассвету три сотни маэвов взяли логово Локгалана в кольцо.

Захар лежал рядом, устроившись за упавшим, заросшим склизким мхом, заплесневевшим бревном.

– Ты хорошо подумал? – прошептал Бучила.

– Лучше не бывает, – так же шепотом отозвался Безнос. – Ты слышал все сам.

– Вот так, без разбирательства?

– Ты жилы, Заступа, мне не тяни, – огрызнулся Захар. – Локгалана давно надо было к ногтю прижать, а тут такой шанс. Я в этот шанс зубами вцеплюсь. А виноват он, не виноват, мне дела нет. Да, давай в благородство поиграем, мать его так, соберем доказательства, на суд его позовем. Ты в своем уме? Тут маэвское Пограничье, здесь сила правит и кровь. Если я сейчас слабину дам, маэвы того не поймут. Лесная стража порядок не ласковым разговором наводит. Тут у каждого руки по локоть в крови.

– Ты не мне рассказывай про руки в крови, – вспыхнул Рух. – Ты еще сопли в люльке жевал, когда я первые четыре десятка покойников на свой счет записал.

– Тихо там, м-мать, – шикнул затаившийся за огромным выворотнем Чекан.

– Викаро – лживая тварь, – прошипел Бучила.

– Плевать, – сверкнул глазами Захар. – Мне с самим чертом по пути, пока выгода есть. Эта зеленорожая мразь нас трахнула, тут спору нет, но и нам от того траханья выгода есть.

– Жопы, порванные крестом? Не, на хер мне такая выгода не сдалась.

– Дурак ты, – обиделся сотник. – Тут политика, тебе не понять. Рано или поздно Локгалана мы бы взяли в дурной оборот. Заигрался он, сука. Но тогда бы всколыхнулись маэвы. А сейчас чуешь, зеленокожие на нашей стороне, их ручонками все и обтяпаем.

– Да иди ты, политик херов. – Рух отвернулся, пристально вглядываясь в сереющий лес. Где-то там, в сыром молочном тумане, размытыми тенями крались воины Викаро, хищными десоями вырезая посты. Маэвы убивали маэвов. Под покровом гнилой полутьмы разыгрывалась драма, старая как весь этот проклятый мир. Вместо солнца рассвет нес неотвратимую, беспощадную смерть.

Засада Лесной стражи растворялась в подлеске, Бучила смог разглядеть троих спрятавшихся бойцов, и то лишь потому, что позиции они занимали у него на глазах. В противном случае можно было пройти в шаге и не заметить распластавшиеся фигуры в грязно-серых плащах. Ожидание неизбежного выматывало душу. Кромка леса далеко на востоке подкрасилась золотом, и тут где-то вдали бахнул выстрел. Бучила выдохнул. Ну вот, началось. Второй выстрел прозвучал чуть ближе. Все стихло. Так испуганно замирает лес перед грозой. И гроза грянула. Выстрелы захлопали часто-часто, сливаясь в залпы, слышались отрывистые крики и воющие, рвущие сердце напополам боевые кличи.