Заступа: Грядущая тьма

– Там… там… мы пришли, я не знаю, – зачастил Андрейка.

– Он не местный, – подсказал Грач. – Говорит, у коробейника в подручниках был. Торопить не надо его, успокоится, все выложит как на духу. Он у нас разговорчивый, просто сторонится чужих.

– И правильно, – кивнул Бучила. – Чужих все боятся, чужие – они, бывает, паскудники редкие. Ты выкладывай, Андрюшенька, слушаем мы.

– Торговать хотели. – Андрейку заколотило от нахлынувших воспоминаний. – А в деревне ни души, пустота, в церковь святую зашли, а там, батюшки, поп мертвый и чудище. Я сбежал, а дядька Савелий сгинул, сожрали его.

– Что за чудище? – заинтересовался Бучила.

– А может, и не чудище, – смешался парнишка. – Как человек, но разве человек по стене с крыши ползет? А буркала светятся, и шипит, словно коту хвост защемили в дверях.

– Описать сможешь? Чешуя, зубы, лапы, когти, прочая херота.

– Темно было, недоглядел. – Андрейка облизнул пересохшие губы. – Двое их, оба на человека похожи. – Он запнулся. – А может, и не похожи. Мне дядька Савелий кричит: «Беги, Андрейка, беги!» Ну я и сбежал.

– Гнались?

– Не ведаю. Хлюпало сзади, да Господь сохранил. Потом как в тумане: бегу, рожу ветками расцарапал, кругом темнота, грохнулся в ямину, там и затих. Башку в листья спрятал, на рассвете только и оклемался.

– Больше ничего не видел, не слышал?

– Ничегошеньки. Вроде кричали где-то диаволы по-звериному, а к утру стихло все. Оклемался, ноги-руки не слушаются, слова людские забыл, рот открываю, а только рычу. Кое-как на дорогу выполз, там и подобрали добрые люди меня.

– Ага, подобрали, – усмехнулся Грач. – Он от моих ребят деру дал, едва сумели догнать. Дрался, царапался, в рожи плевал. Пришлось по-свойски его укротить.

– После такого мамку родную забудешь, – не удивился Бучила и как бы между прочим спросил: – А винцо ты попиваешь, друг ситный?

– Вина мне дядька Савелий пить не давал, – с затаенной обидой сообщил Андрейка. – Разве пива чарку, а больше ни-ни. Дядька Савелий и вовсе винишка не принимал. Говорил, пойло сатанинское, на погибель грешной души.

– Башковитый дядька Савелий. Был. – Рух кивнул десятнику: – Ладно, уводи парня. Спасибо, Андрейка, тебе.

– Чудища там, чудища! – завыл Андрейка, вырываясь из хватки Грача. – Всем, всем смерть! Наказание божие!

– Шуруй давай, наказание божье. – Десятник, чуть слышно матерясь, утащил парня в кусты.

– М-да. – Бучила посмотрел парочке вслед. – Интересные штуки наш юный друг рассказал.

– Веришь ему? – спросил Захар.

– Ну не прям как себе, – пожал плечами Рух. – С башкой Андрюшенька не в ладах, но ведь через юродивых сам Бог говорит, да и смысл ему врать?

– Хочешь сказать, две неизвестные твари сожгли Торошинку, народ посадили на колья, а парнишку так заездили, что он забыл, как задницу лопушком подтирать? – фыркнул Захар.

– Я такого не говорил. – Бучила многозначительно ткнул пальцем вверх. – Я говорю – врать парню умысла нет. Ну если только захотел придурком на всю округу прослыть. А какая в том корысть? Придурку никакая путная баба не даст.

– Тогда чего он плетет?

– Что привиделось, то и плетет, все без утайки вываливает, простая душа. Со страху ум за разум зашел и подсунул самую понятную версию – на деревню напали страшилища и сожрали народ. Так проще не сойти с ума. Я видел одну бабу в Лантеевке, тати ее снасилили скопом, лицо распороли, убили мужа и малых детей, избу сожгли. Так она все твердила про огненного змия с небес. Такие дела.

– Значит, никакого толку от него нет?

– Может, есть, а может, и нет. Одно точно – чудища, даже самые страшные, деревни не сжигают и людей на кольях не сажают сидеть. Пошли, гляну мертвяков, но только ради тебя.

Решение далось Бучиле с трудом. Никто не заставлял и заставить не мог, но другого выхода не было. Второй раз за день, а от этого опасность повредиться умишком возрастала стократ. Копить силы и ждать до завтра смысла не было. До рези в желудке хотелось получить отгадку прямо сейчас.

– Не надо ради меня, – буркнул Захар. – Если окочуришься, меня ведь совесть заест. Может, даже спать пару дней не смогу.

– Закажешь молебен за упокой вурдалачьей души.

– За такой молебен поп мне кадилом башку разобьет.

– И правильно сделает. – Рух пошел вдоль жуткого круга из посаженных на колы мертвецов. «Как на торге», – пришла в голову глупая мысль. Купец, сука, выбирает товар покрасивше да посвежей. Свежесть, правда, у всех была одинакова. Сколько дней минуло, три? Тела уже начали разбухать на жаре, плоть принимала сине-зеленый оттенок, под кожей набухли гноем черные жилы. Еще немного, и подниматься начнут. Рух передернулся, представив, как ожившие мертвяки бьются на вбитых в землю колах.

Бучила остановился возле обнаженного мужика. Ну чего, друг, попробуем? Он осторожно, словно боясь, что мертвец цапнет зубами, прикоснулся к безвольно свесившейся голове, покрытой коркой спекшихся от крови русых волос, и закрыл глаза. Видение не заставило ждать…

Застывшее в зените солнце припекало макушку, разливая по телу приятное, умиротворяющее тепло. Работа, начатая на рассвете, подходила к концу. Кровля прохудилась еще в прошлом году, а заменить только нынче руки дошли.

– Давай поманеньку, Анютка! – озорно крикнул Трофим Рыков, стоя на крыше. – Много не вяжи, у меня столько сил, как у тебя, нет!

– Скажешь тоже, батюшка. – Анька, отцовская отрада и надежда, подвязала пушистый сноп. – Готово!

Трофим потянул веревку, перебирая руками, и затащил на верхотуру ворох сухой золотистой соломы. Отвязал и перебросил сыну Никите, одетому в одни застиранные портки. И невольно залюбовался. Под загорелой дочерна кожей сына играли узлы гладких мышц. Был Никита строен, жилист и быстр, в работе не уступая отцу, даром что парню шел лишь пятнадцатый год. За зиму вымахал на пару вершков, раздался в плечах, скоро будет мужик. Девки косяками ходят, никакого отбою нет.

– Еще давай, батюшка! – Никита уложил сноп на стропила.

– Побойся бога, парень. – Трофим утер пот со лба и крикнул копавшейся в огороде жене: – Ульяна, забери ты его, измывается над отцом. Загонял, спасу нет!

Ульяна бросила пропалывать репу, выпрямилась и заслонилась от солнца рукой, любуясь мужем и сыном.

– Изнемогаешь, Трофимушка?

– А то! Молодость-то вон, затыкает за пояс меня!

– А чего тянуть? – оправдался Никита. – Мне еще воды в баню таскать.

– Ты уж пожалей отца, – притворно охнула Ульяна. – Загубишь старого, останемся в сиротах.

– Я те покажу старого! – погрозил ей Трофим. – Старый конь борозды не испортит. Нынче же ночью будем на сеновале пахать!

Никита фыркнул, Анна прикрыла ладошками рот.

– Нашелся пахальщик, – отмахнулась жена. – Только грозишь!

Трофим рассмеялся, шалый от счастья, и замер, прищурив глаза. За деревней, на расплывшемся от времени и непогоды кургане с одиноко торчащей на вершине корявой березой, появились две фигуры в черных балахонах до пят. Незнакомцы стояли и смотрели на Торошинку.

– Ты чего, батюшка? – спросил Никита.

Трофим пальцем указал на курган.

– Это кто? – понизил голос сын.

– Вроде монахи, – предположил Трофим, и тут ему словно влетело обухом по голове. В затылке лопнуло, и он едва не свалился с крыши, каким-то чудом успев уцепиться за печную трубу. Рядом послышался вскрик и мягкий удар. Мутная пелена спала с глаз, и Трофим засипел, увидев Никиту, распластавшегося внизу, на земле. Крик застрял в глотке. Анна застыла в двух шагах от упавшего брата, улыбаясь пустой, глупой улыбкой. Ульяна, пошатываясь и спотыкаясь, шла к калитке, словно не замечая случившегося. Она вышла со двора и присоединилась к соседям, медленно бредущим по улице. Анна повернулась, похожая на ожившую куклу, и пошла следом за матерью. Никита поднялся на четвереньки, встряхнулся как пес и пополз на карачках, приволакивая сломанную левую ногу. Трофиму было плевать, новый невидимый удар отправил его в сладостное небытие. Он медленно слез с крыши и влился в процессию таких же безразлично бредущих односельчан. Трофим услышал зов. Невидимый хозяин, жестокий и справедливый, велел явиться к нему. В воротах скалились и рвались на цепях огромные псы. Никто не обращал внимания на взбешенных зверюг. Хозяин торопил, хозяин требовал, хозяин ждал. Люди, растянувшись рваной цепочкой, шли к лесу в страшном молчании. При хозяине нельзя говорить, хозяина можно лишь слушать, а потом, поскуливая от радости, выполнять любой, самый безумный приказ. Крупицы разума, тлевшие в Трофиме, погасли под ливнем чужих мыслей и образов. Не было страха и сожалений, осталась истовая, собачья потребность служить. Навстречу из леса выступили размытые, сизые тени. Трофима подхватили ласковые, дружеские руки, и он поплыл, земля ушла из-под ног. Хозяин ждал, обещая невиданное, беззаботное удовольствие, которому не будет конца. Перед глазами мелькнули остро заточенные колы. Трофим почувствовал толчок и завис в пустоте, соединив руки с другими счастливчиками. Они жаждали встретить хозяина. Трофим вдруг очнулся, вырвался из обманчивой неги, и вместо обещанной радости пришла дикая, невыносимая боль…

Рух дернулся и упал на спину, ослепнув от боли, перехлестнувшей через край и резанувшей одновременно от всех мертвецов. Тело, сведенное судорогой, отказалось повиноваться, из горла рвался хрип вперемешку с горькой слюной. Его теребили, взволнованные голоса приходили откуда-то издалека, а он скулил беспомощным новорожденным щенком. Виски сдавили железные клещи, кости трещали. Последним, что Бучила успел разглядеть, была зловещая, непроглядная темнота. Черный, всесметающий вихрь, воняющий кровью, тленом, падалью и начинкой всплывших в половодье старых гробов. Темнота разбухала свежим трупом на палящей жаре, тьма плясала и пела. Тьма надвигалась, готовясь рвать, перемалывать и жевать. Он попытался отпрянуть, и ледяная тьма поглотила его…

Глава 4

Союз поиметых

Рух открыл глаза и сдавленно засипел. Солнечный свет тоненькими лучиками прошивал навылет серую мешковину. Кружились пылинки, хлопьями пепла падая на лицо. Неужели живой? Во рту сдохла кошка, левая сторона головы пульсировала и ныла, следом задергался глаз. Он запаниковал, не чувствуя ни руки, ни ноги, и забарахтался на сыром одеяле.

– Лежи-лежи, – успокоил знакомый голос. – Ох и напугал ты нас, братец.

Рух усилием повернул голову и увидел Захара. Сотник сидел рядом, на березовом чурбаке, за его спиной проглядывался кусок беззаботного синего неба. Из-под маски внимательно смотрели усталые, вылинявшие глаза. «В шатре лежу», – понял Рух и скривился, с трудом раздирая спекшиеся кровавой коркой, пересохшие губы. Снаружи слышались приглушенные голоса, кто-то надсадно точил железяку, фыркали лошади. В воздухе плыли ароматы еловой хвои и вареного мяса.

– Сука, показалось, отмучился раб божий Бучила и к Христу на коленки попал, а тут снова ты, – прохрипел Рух.

– А я как рад тебя видеть! – усмехнулся Захар. – Думал, помер, ан нет, сразу лаешься, знать, ничем тебя не проймешь.

– Долго валялся? – спросил потерявший счет времени Рух.

– Как вчера ножки вытянул, так до сегодняшнего утра и отдыхал. Выспался, поди?

– Да лучше бы сдох, – застонал Бучила. – А ну, помоги.

Он с трудом сел, опираясь на сотника, и с хрустом размял одеревеневшую шею. Клят, могло быть и хуже. Шибануло крепко, едва не выбило дух. Что же это за дерьмо такое было? Дураку наука – впредь не лазить в головы неприкаянным мертвякам.

– Расскажешь? – Захар жадно подался вперед.

– У ты какой, – надулся Бучила. – Я, значит, чудом от смерти ушел, Сатане плюнул на плешь, а тебе только россказни подавай? Все вы такие.

– Я за тобой присматривал, между прочим.

– Ага, спасибо, теперь понятно, отчего погано мне так.

– Тряпочку мокрую на лоб тебе клал. Портянкой любимой пожертвовал, года три ей всего, выкинуть хотел, а тут пригодилась.

– Ой, добрый какой, – умилился Бучила, надрывно вздохнул и без утайки вывалил все нарытое в голове покойного Трофима. А там немного и было.

Сотник выслушал, кивая непонятно чему, и, скучая, сказал:

– Видать придется драных всесвятош вызывать.

– Да не надо! Зачем? – изумился Рух. – Подумаешь, полсотни крестьян решили на колы задницей сесть. С кем не бывает?

– Не до шуток, – надулся Захар.

– А чего, плакать?

– Дело надо делать.

– И много наделал, пока я колодой лежал?

– Отослал в штаб гонца с подробным отчетом. – Захар начал загибать толстые заскорузлые пальцы. – Обо всех странных происшествиях вдоль границы будут мне сообщать для проверки. Велел снять мертвяков, а то не по-христиански на солнышке гнить. Ребята яму копают, разом на всех. Три мертвеца отправил подводой в Покровский монастырь.

– На хрена?

– Положено так. Если людишки пачками мрут, надо обязательно несколько трупаков к ближайшему лекарю слать. Он их за городом вспорет, и, прости господи, ручищами пошарит внутри. Вдруг эпидемия?

– Толково придумано, – одобрил Рух.

– Ну. Чай не дураки там сидят. – Захар неопределенно закатил глаза. – Ты, как Заступа, должен директиву эту знать.

– Некогда мне директивы читать, – сказал Рух. Порой ему подсовывали всякие красивые конверты с печатями и умоляли почитать, но бумаги, всякий раз улетали в камин. Своей головой надо жить, а не под чужую дудку плясать.

– Некогда ему, – скривился Захар. – Вот оттого и бардак у нас, что всякому на законы плевать. Зато видишь теперь, сколько я переделал важнецких делов? А ты спал.

– Да молодец, молодец. Попа вызвали, людей хоронить?

– Обижаешь.

– Так, на всякий случай спросил, вдруг забыли. Про колдовство в докладе ни гугу?

– Что я, враг себе? – Захар нахмурился. – Ты пойми, я отвечаю башкой.

– Как бы мы тут все бошками не ответили, – хмыкнул Бучила. – Значит, будем сами колосажателей ловить?

– Значит, сами, – кивнул сотник. – Жандармы обещали помочь.

– И много их?

– Сотня будет.

– Богато. Подумаешь, всего-то надо целую губернию обыскать.

– Перекроем дороги, будем подозрительных проверять.

– А в Пограничье бывают другие? – вскинул бровь Рух. – Тут самая отборная мразь со всего света ловит рыбку в мутной воде. Взять нас. С виду сущая банда под началом страшилы и проклятого упыря.

– Не без этого, – согласился Захар и вздохнул. – Придется попотеть, но кто сказал, что будет легко?

– Без меня, – открестился Рух. – Это тебе делать нечего, а у меня село без присмотра стоит. Какой я, на хрен, Заступа?

– Лучший из лучших, – неумело польстил сотник. – Рух, прошу, всего пара дней. Потом вольному воля, сиди, сторожи деревню свою.

– Пара дней?

– Пара дней. Найдем ублюдков, не найдем, держать не буду. Да ты и не спросишь. Мне помощь нужна.

– Ага, давай еще разревись, – скривился Рух. Отказывать сотнику не хотелось. Тем более каких-то два сраных денька. Пролетят – не заметишь. Да и самому, чего греха-то таить, до рези в жопе хотелось разобраться в творящейся хреноте. – Ладно, уболтал, черт языкастый. Чую, есть у тебя гениальнейший план, ну, не считая повального розыска всяких подозрительных сволочей.

– Скажешь тоже, – фыркнул Захар. – Мы тут с ребятами посоветовались, решили к маэвам с поклоном идти. Кому как не зеленокожим знать окрест все обо всем? Глаза и уши под каждым кустом.

– Так они тебе и расскажут, – буркнул Рух. Определенный резон в словах сотника был. Мавки могут помочь. Если захотят. И если почувствуют выгоду.

– Попытка не пытка, – подмигнул Захар. – В конечном счете мы ничего не теряем.

– С вами пойду.

– Отдохни, слабый ты.

– На том свете отдохну. – Бучила спустил ноги на землю, отдуваясь и натужно сопя. – Два дня, Захар. Всего лишь два, мать его, дня.

Едва заметная тропка вилась через заросли, выписывая замысловатые кренделя. Ветки тянули сучковатые лапы, норовя сцапать за одежду или лицо. По сторонам стеной стояла темная чаща, под копытами трещал валежник, укрытый одеялом влажного зеленого мха. Дряблые поганки сочились слизью, столетние елки с шелушащейся, нездоровой корой тонули в паутине и клочьях лишайника. В лесу скрипело, ухало и подвывало. Рух зябко поежился, плащ, насквозь пропитавшись росой, погано лип к рукам и спине. Кобылка шла осторожно, тщательно выбирая дорогу среди скользких коряг. Жрать не давали, разговаривать строго-настрого запретили. Искать драных маэвов оказалось скучно и тягомотно. Лучше бы у костерка на полянке сидеть, с сисястой бабой, куском жареной свинины и кувшином вина.

Рядом с Рухом ехали ротный лекарь Осип Плясец и немолодой жилистый егерь Феофан Мамыкин, читающий Евангелие прямо в седле. Впереди маячили фигуры Захара и Ситула. Маэв, подрядившись проводником, третий час таскал их по дебрям, выматывая души и силы. Бучила глянул на нелюдя с затаенной злобой. Ситул сидел в седле как влитой, спина прямая, поза уверенная. Может, у него и жопы-то нет? Позади в тягучем молчании ехали Чекан и еще один боец Лесной стражи. Рухова воля, он бы меньше роты с собою не взял. А еще пушку. Лезть к дикарям малым числом он посчитал глупой затеей, просто доверившись Захару. На самоубивца сотник никогда вроде не был похож.

Вброд пересекли узкую, неглубокую речку, в черной воде русальими космами вилась гнилая трава. Ушей коснулся тихий, вкрадчивый перестук. В излучине, на желтом песчаном откосе тянулся к небу исполинский растресканный дуб. Рух утробно сглотнул. Сотни, а может, и тысячи костей густой бахромой свешивались с ветвей, издавая на ветру тот самый зловещий, ноющий стук.

Бучила поравнялся с Захаром, кивнул на дерево и нарушил запрет, не в силах больше молчать:

– Красивенько.

– Угу. – Сотник внимательно смотрел вперед. – Кто от маэвов живым не ушел, тут и висят.

– Хорошо придумано, – отметил Бучила. – А нас тут, случаем, стрелами в ежиков не оборотят? Ну и на дерево.

– Не должны. Отсюда и до Ильменя мирные маэвы живут. Людям не вредят, а если и вредят, то не знает никто. Проповедники их потихонечку к православной вере ведут. Со скрипом, но результат налицо. Еще лет двадцать назад священников тут березами рвали напополам, а сейчас пальцем не трогают. Вон, посмотри.

Рух уже и сам увидел вкопанный рядом с дубом христианский крест. Вместе жертвенное дерево и божий знак, как символ всей Новгородчины, где тесно сплелись старое и новое, языческое и христианское, прошлое и будущее этой неприветливой, обильно политой кровью земли.

У подножия дуба сидела на коленях древняя маэвская старуха. Длинные нечесаные волосы, из светло-коричневых превратившиеся в пепельные, падали на узкое морщинистое лицо, почти не отличимое от грубой коры священного дуба. На тощих плечах висела драная, кишащая вшами хламида. Крючковатые, высохшие до кости руки, похожие на куриные лапки, бессмысленно гладили землю между вздутых узлами корней. Старуха повернулась, услыхав голоса и стук копыт. Она была слепа. Белые, мутные глаза смотрели сквозь всадников.

Ситул придержал коня и что-то тихонько спросил на своем гортанном, лающем языке. Маэва ответила чуть погодя, голос напоминал скрежет ржавого ножа по стеклу.

– Стойбище близко, – перевел Ситул.

– Спроси, что она тут делает, – велел Захар.

Ситул выслушал старуху и ответил:

– Авэра потеряла в битвах мужа и четырех сыновей. Теперь, пока еще есть силы, она приходит к Древу Костей, чтобы услышать их голоса. Иногда авэра приносит скромные дары богу смерти – Ягдару. Кости к костям, мертвецы к мертвецам, вьюге из падали не будет конца, – так сказала она.

– Поэтесса, клят меня побери, – скривился Бучила. Косматая карга внушала безотчетный, мистический страх.

– Это слова из «Ваэмиры-кэры», древнего сказания моего народа, что на ваш язык примерно переводится как «Вьюга падали».

– Романтичненько. Где почитать?

– Нигде, – отозвался Ситул. – Сказания и пророчества передаются из уст в уста. Я помню – снаружи воет пурга, мороз ломает деревья как спички, мы, дети, сидим возле пылающего очага. Нам нечего есть, наши животы пожирают сами себя, но мы забыли о голоде, мы слушаем старика Долера. Долер дряхл, сквозь кожу просвечивают черные кости. Он гол, у него нет одежды, никто в своем уме не будет тратить одежду на старика. Долер жив только потому, что наизусть помнит четырежды по четыре тысячи слов священной «Ваэмиры-кэры». Мы слушаем, ветер гудит, ночью, во сне, к нам приходят древние герои и боги.

– Почему «Вьюга падали»? – поинтересовался по обыкновению любознательный Рух.

– Маэвы верят, что наступит конец времен и мир накроет Вьюга падали, последняя война всех против всех.

– И скоро?

– Кто знает? Сегодня, завтра, через тысячу лет. – Ситул тронул коня.

– Может, подвезем бабку до дома? – спросил Чекан.

– Я предлагал, авэра отказалась. Сказала, еще не наговорилась с сыновьями.

Отряд миновал дерево, увешанное костями, и православный крест, неуютно жмущийся в его исполинской тени. Старая маэва дождалась, пока стихнет мягкий топот копыт. Беззубый, морщинистый рот расплылся в хищной улыбке, она откинула наспех нагребенную землю и крючковатыми пальцами приласкала иссиня-белое лицо светловолосого мальчика, чью голову прятала среди влажных корней.

Тропа вела вдоль тихой реки, потихонечку превращаясь во вполне сносную лесную дорогу. Стали попадаться свежие вырубки, дважды встретились маэвские женщины, склонившиеся под тяжестью громадных охапок хвороста. На всадников не обращали внимания, похожие на тени с костлявыми телами и изможденными лицами.

Ощутимо потянуло дымком, лес поредел, и Руху открылось маэвское стойбище, неотличимое от сотен других. Среди деревьев горбами дыбились круглые дома без окон, обложенные дерном и похожие на выстроенные в круг небольшие холмы. На земляных порожках деревянными идолами застыли укрытые тряпьем старики, три морщинистые женщины, изляпанные кровью, разделывали подвешенного оленя, у ног крутились тощие, облезлые псы. Две старухи скоблили каменными скребками растянутые на колышках шкуры. Навстречу сыпанула гурьба полуголых чумазых детей. Худющие, с раздувшимися животами, они тянули ломкие ручки, умоляюще лопоча.

– Дуз аз шиул! – Ситул замахнулся плетью.

Ребятишки крысами прыснули по сторонам.

– Они просто голодные, – сказал Бучила, жалея, что не захватил с собой немного жратвы. Сегодня ты покормил, завтра тебя. Ну или нет.

– Голод закаляет тело и дух, – невозмутимо отозвался маэв. – Половине этих щенков не пережить грядущей зимы. Выжившие станут воинами.

– И попозже умрут?

– Таков путь истинного маэва.

– Не легче собраться всем вместе на уютной полянке и вскрыть себе горла? Разом решится клятская куча проблем.

– Тебе не понять, Тот-кто-всегда-жаждет.

– Куда уж мне, – усмехнулся Рух.

– Необычное зрите? – спросил Захар.

– Выше крыши, – похвастался наблюдательностью Бучила. – Вон тот старикан вроде как помер, а все на крылечке сидит. И псина вот та, трехлапая, косо глядит. Будто про дела мои знает чего.

– Мужиков нет и баб молодых, – не принял шутки Захар. – Одни детишки да старики.

– Блядуют в лесу? – предположил Рух, прекрасно понимая, к чему клонит Захар. – Нравы у маэвов свободные. Ситул соврать не даст, дети Леса, в рот мне ягодок горсть.

Ситул ничего не ответил.

– Не нравится мне это, – напрягся Чекан.

В центре круга из хижин, на вытоптанной до земли поляне с кострищем, опираясь на корявый костыль, стоял одинокий маэв: высокий, стройный, с непроницаемым лицом цвета позеленевшей меди. Волосы, намазанные жиром, собраны в тугую косу, виски выбриты. У маэва не было левого глаза, левой руки и левой ноги. Уцелевший глаз, желтый, кошачий, пристально смотрел на нежданных гостей.

– Диар дуит, мэас, – произнес Ситул.

– Я говорю по-людски, – отозвался маэв. – Мое имя Ралло, я второй вождь славного племени литэвов.

– Здравствуй, вождь. Не подскажешь, где твои воины? – напрямую спросил Захар.

– А где ветер в лесу? – На остром лице маэва не дрогнуло ни единого мускула.

– Мне некогда играть в загадки, вождь, – в голосе сотника прозвенел металл. – Тебе известно не хуже меня, маэвам запрещено бить в барабаны войны.

– Человек слышит барабаны войны? – искренне удивился маэв. – Ралло слышит только шепот прошедших битв, в которых он потерял руку, ногу и глаз. Сойди с лошади, сядь у костра, и Ралло расскажет тебе о былых временах.

– С удовольствием, но не сейчас.

– Следующего раза может не быть.

Руху наскучило слушать пустопорожний треп, он неуклюже соскользнул с кобылки и пошел размять ноги. Когда еще удастся в маэвском стойбище побывать, не опасаясь получить в спину копье? Интересно все-таки, как зелененькие живут. У ближайшей хижины ползал в грязи малолетний ребенок, привязанный веревкой за пояс к вбитому в землю колу. Матери рядом не было. Ну и правильно, деваться шкету некуда, а мамке вольница и освобождение от забот. Карапуз сосредоточенно мусолил кусок изжеванной шкуры с остатками короткого и жесткого черного волоса.