Инокровец: Последняя воля Белой Луны

– Да, давайте! – поддержала Кэтрин, и дети, смеясь и толкаясь, скинули обувь и побежали к воде, оставляя за собой следы маленьких ног.

Они ловили крабов плоскими камнями, визжа от восторга, когда те защелкивали клешнями… строили из песка крепости с рвами и башнями, украшая их ракушками и перьями… кидались комьями мокрого песка друг в друга, крича «сдаюсь!»… Потом устроили соревнование – кто дальше бросит камешек. Ребята долго бросали камни в воду, наблюдая, как расходятся круги по зеркальной глади, пугая любопытных рыбок.

– А давайте плавать! – вдруг предложил Джон, срывая рубаху.

– Ну уж нет, я боюсь! – отмахнулась Кэтрин, обхватив себя руками.

– Не бойся, мы тебя к глубине не подпустим, – успокоил ее Джон, уверенно кивая.

– А если дракон? – вдруг напомнил Яков, и все дружно расхохотались, забыв про страх.

Они зашли по колено в воду, плескались, обливали друг друга ледяными брызгами, устраивали битвы из фонтанов. Джон даже рискнул нырнуть и, когда вынырнул, тяжело дыша, гордо держал в руке большую перламутровую ракушку с перламутровым нутром.

– Вот это то самое сокровище, которое когда-то охранял местный дракон! – улыбаясь, протянул руку Джон, а затем звонко выдал: – Теперь оно ваше, принцесса Кэтрин!

– Спасибо, – чуть покраснев, приняла подарок она, осторожно беря ракушку ладошками, а затем, чуть замявшись, продолжила: – мой верный рыцарь.

Время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в теплые золотистые и розовые оттенки, отражавшиеся в воде длинными дорожками. Дети устали, но довольные, сели на песок, чтобы передохнуть, раскидав ноги и тяжело дыша.

– Сегодня было очень весело, – произнес Крис, утирая потное лицо тыльной стороной ладони.

– А завтра пойдем снова? – спросила Кэтрин, сияя глазами и прижимая к груди драгоценную ракушку.

– Конечно! – ответил Джон. – Только если дракон не испугает.

Они собрались, надели пыльную обувь и медленно пошли обратно по знакомой тропинке. По дороге рассказывали друг другу о своих приключениях, смеялись и шутили, вспоминая, как Яков упал в песок, испугавшись краба. Вечер был тихим и теплым, а в воздухе витал запах нагретого песка, полевых цветов и свежей травы.

– Спасибо, что пошли со мной, – сказал Крис, глядя на друзей с благодарностью в голубых глазах.

– А как же иначе? – ответил Джон. – Ты же наш лучший друг!

Дети вернулись в деревню под лучами заходящего солнца. Родители уже ждали их у порогов домов – кто-то с упреком загулявшим детям, кто-то с улыбкой и миской свежих пирожков с вишней и маком. Джон помахал друзьям на прощание, чувствуя приятную усталость в ногах и тепло в груди от прожитого дня.

Вечером, лежа в постели под соломенной крышей, мальчишка с улыбкой вспоминал сегодняшний день. Плеск прохладной воды… звонкий смех друзей… и милое смущение Кэтрин, когда он подарил ей ракушку. "Нет ничего лучше простых радостей детства и настоящих друзей", – подумал он, засыпая под мерный стрекот сверчков за окном.

А возле дома, в тихом вечернем саду, мать Оливия сидела на старой лавочке, устремив задумчивый взгляд к небу. Звезды уже проступали на темном бархатном полотне, словно кто-то рассыпал крупинки серебра. Она улыбалась, радуясь, что у Джона есть настоящее мирное детство – без страха и лишений, с друзьями и беззаботными играми. Но улыбка постепенно угасала, сменяясь тенью былых воспоминаний.

Оливия тихо вздохнула и заговорила вслух, будто обращалась к невидимой собеседнице среди звезд:

– Интересно, как ты там, сестренка? Наблюдаешь ли за нами с небес? Джон растет хорошим мальчиком, думаю, ты бы им гордилась. У него есть друзья, спокойное детство, он целыми днями где-то пропадает, иногда дерется с другими мальчишками… Знаешь, я так рада, что сумела добраться сюда, в эту глушь, подальше от всего того ада.

Она замолчала, смахивая слезинку с морщинистой щеки. Воспоминания нахлынули волной – те страшные дни, когда мир рушился вокруг нее.

– Правда сейчас, вспоминая о том, что произошло, даже не верится, через что мне пришлось пройти. Какая длинная дорога была преодолена с малышом на руках… Грязь по колено, голод, страх за каждый шорох в лесу. Я до сих пор не понимаю, почему ты решила остаться с ним, а не бежать с нами… Видимо, ты считала это своим долгом – встретить гибель рядом с мужем. Хотя… возможно, у тебя был иной мотив. Страх, что тебя будут искать? Ведь они наверняка знали, что у него есть жена, и твой след мог привести к нам…

Голос Оливии дрогнул, она крепче обхватила себя руками, словно пытаясь удержать тепло былых дней и прогнать пронизывающий вечерний холод.

– Эх, Розалит, я очень скучаю по тебе, – с грустью завершила она, пуская по щеке горькую слезу. Соленая капелька скатилась по морщинке и упала прямо на землю сада, где когда-то играл маленький Джон, а затем растворилась в теплой вечерней земле.

Звезды над головой мерцали равнодушно, храня тайны прошлого и будущего. А в тихой деревне Чистая спали дети, не ведая о бурях, что еще ждут их впереди…

Эпизод 3: Темный день

13 Апреля. Утро. Деревня Чистая…

Наступил новый день. По молодому лицу парня, гладкому, без шрамов и каких-либо дефектов, игриво пробегали теплые лучики восходящего солнца. Прохладный сквознячок полз по деревянному полу, беря свое начало из небольших щелей, что образовались между бревенчатыми стенами спустя множество лет дождей, морозов и летнего зноя. Воздух в комнате был свежим, пропитанным запахом росы и вчерашнего мяса из кухни. За окном, затянутым тонким бычьим пузырем, просыпался лес: малиновки начинали свой утренний концерт, легкий туман стелился над поляной, а первые паутинки сверкали каплями росы, как усыпанные бриллиантами.

Всю эту ночь Джон спал крепким, безмятежным сном, убаюканный усталостью удачной охоты и тяжестью вчерашней туши кабана. Ему снились чудные, яркие сны – он путешествовал по огромной, необъятной земле Белодраконья, бывая в самых удивительных местах и знакомился со столь же неординарными личностями. Проспал почти до десяти и мог бы проспать еще больше, если бы его не разбудил загадочный шум, доносящийся с улицы – сначала приглушенный гул голосов, затем нарастающие крики.

Пробудившись, у Джона возникло какое-то поганое ощущение в груди, словно черный коготь сжал сердце. Тревога накатывала волнами: что-то должно произойти, что-то очень нехорошее, неотвратимое. Еще никогда раньше он не чувствовал ничего подобного – ни перед охотой на самого матерого вепря, ни перед драками с деревенскими мальчишками. Юноша продолжал лежать на шуршащей соломенной постели, прислушиваясь к своему дыханию, и невольно думал: «Почему у меня чувство, будто что-то не так? Что грядет?» К сожалению, предчувствие его не подвело.

Прошло минут пять тяжелого, напряженного молчания. Джон неторопливо стал вставать с постели и одеваться, протирая еще заспанные серо-голубые глаза мозолистыми ладонями, натягивая вчерашнюю рубаху, пропитанную запахом пота и леса, как вдруг услышал раздавшиеся с улицы крики и вопли – женский визг, детский плач, хриплые мужские голоса. Уловив их, он в ту же секунду накинул на себя оставшуюся одежду, сапоги, ремень, а затем мигом выскочил из дома, схватив на всякий случай свой новоприобретенный ржавый меч…

Возгласы крестьян и чьи-то лязгающие, металлические голоса доносились из центра деревни, расположенного дальше по улице, всего-то в каких-то пяти домах от дома Джона и Оливии. Спешно устремившись туда и пробежав мимо трех покосившихся домов – у одного открыта дверь, у другого высунулась перепуганная старуха, у третьего воет собака – парню открылась ужасающая картина.

В центре Чистой, образуя огромную, плотную толпу, стояли собравшиеся со всей деревни крестьяне – человек сорок, от малышей на руках до сгорбленных стариков. Они стояли напротив каких-то двух высоких рыцарей почти два метра ростом, облаченных в темные латы с фиолетовым металлическим отливом и рогатые однорогые шлемы с опущенными забралами. Целиком Джон не мог их разглядеть из-за толпы, но даже издалека выглядели они довольно устрашающе: массивные шипастые наплечники, черные перчатки с когтями, тяжелые чоботы, вдавливающие грязь площади. Почему-то при виде этих солдат юношу охватил ужас, от которого сердце желало вырваться на волю и сбежать подальше – инстинкт, как у зверя перед хищником. Но не мог же он просто взять и развернуться, пойти дальше спать – ведь то, что там происходило, касалось не только всей его деревни, но и его самого.

Небольшая площадь с колодцем, являющаяся сердцем Чистой, была эпицентром происходящего, но вся эта толпа загораживала парню обзор, отчего он не видел самого главного. Юноша начал свой путь сквозь толпу, в глазах которых читались непередаваемый ужас и страх – женщины кусали губы до крови, мужики сжимали кулаки, дети прятались за спинами матерей. Джон пытался выяснить у людей, что происходит, хватая за рукава соседей: "Что? Кто они? Что хотят?" – но все только молчали и глядели на него со слезами и состраданием, будто в глубине души они уже знали, чем все это кончится. Правда, юноша еще не знал, какой удар был ему уготован судьбой.

Кое-как пробравшись через плотно собравшуюся толпу, локтями расталкивая плечи и спины, Джон наконец выбрался вперед и увидел, что происходило. В семи метрах от него стояли двое солдат в однорогих шлемах с опущенными забралами и черной как ночь броне, переливающейся на утреннем солнце фиолетовым оттенком, словно выкованной из самой тьмы. Это были низкоранговые солдаты нынешнего правителя, известного простым людям под прозвищем "Темный Воин" или просто "Владыка" – тирана, чьи когти достигли даже этой забытой богом глуши. Его бойцы держали двух крестьян на коленях, прижав лица к грязи, а мечи приставили к их глоткам, угрожая убить, если жители не выполнят озвученные ими требования.

– Отпустите их, у нас нет таких денег! – послышался хриплый голос старосты Каина, находившегося ближе всех к солдатам. Он стоял так дрожащими ногами, что Джон не видел лица одного из заложников, но это явно была женщина – ее седые волосы и знакомый сарафан мелькнули в просветах толпы.

– Слушай, старик! Ты кого обманывать вздумал?! – лязгнул из-под жуткого однорогого шлема голос первого солдата, полный презрения и угрозы. – Вы итак раньше никогда не платили нам дань из-за своей отдаленности! Поэтому настало время это исправить и с лихвой! Двадцать Клыков сейчас – или их головы!

Вдруг второй хлопнул того по бронированному шипованному плечу железной перчаткой и бросил прожигающий взгляд на старосту через темное забрало.

– Хорошо, – неожиданно заскрипел второй, как ржавые петли двери, – мы вернемся в следующем месяце. – Но, – грозным голосом продолжил солдат, поднимая меч выше, – вы заплатите за просроченный месяц с процентами, а именно в двойном размере! А, чтобы вы не забыли приготовить необходимую сумму, мы сделаем это.

Темные достали свои мечи – острые как бритва, с зазубренными лезвиями. В мгновении ока они перерезали заложникам шеи одним движением. Яркая багровая жидкость хлынула из перерубленных артерий сидящих на коленях людей, окрашивая их чистую хлопковую одежду в красный, стекая в грязь площади лужами. Толпа зарыдала – женщины выли в голос, взрослые прижали к себе детей, закрывая их ладонями от происходящей сцены, а сами с ужасом наблюдали за жестокостью Темных, дошедших до их отдаленных краев. Солдаты пнули обмякшие тела, как мешки с отбросами, обтерли свои клинки об их окровавленную одежду и устремились прочь, оставив после себя убитых, лежащих без движения, словно какие-то соломенные куклы посреди площади.

Некогда румяное лицо юноши побледнело, словно из него вышла вся жизнь, кожа стала белее мела, а светло-серая радужка глаз затуманилась, словно ясное небо непроглядными грозовыми тучами. Сердце сжалось от боли, охваченное горечью и ужасом от увиденного им в эту самую секунду. Ведь только сейчас, когда староста бросился вперед в надежде, что еще можно кого-то спасти, Джон узнал в одном из заложников свою маму.

Лежа на земле, Оливия во всю истекала кровью из страшной раны на шее, но еще подавала признаки жизни – грудь слабо вздымалась, пальцы подергивались. Ее светло-голубые глаза смотрели прямо на Джона, полные любви и боли, а по щекам стекали слезы, сияющие на солнце, как последние бриллианты. Она желала что-то сказать на прощанье своему ребенку нечто важное, губы шевелились беззвучно, не обращая никакого внимания на старосту, склонившегося над ней и пытающегося хоть как-то помочь, зажимающего рану грязной тряпкой из кармана.

– Мама… – медленно прошептал парень, застывший словно вкопанный, ноги налились свинцом.

Джон неспешно достал ржавый меч и обхватил его рукоять со всей силы, костяшки побелели – не желая мириться с подобным. Его густые брови нахмурились от злости, а в глаза будто загорелись пламенем, желавшим поглотить злодеев.

– Они поплатятся за то, что совершили. Эти подлые чудовища будут молить меня о пощаде, – гневно пробурчал себе под нос Джон, а затем, переведя затуманенный взор на уходящих долой из деревни Темных, бросился следом, расталкивая толпу плечами.

Рыдающая толпа отдавалась горечи и трауру, рыдая и проклиная этот мрачный день и бездушных Темных. Именно поэтому они не сразу поняли, что произошло, а когда до них все же дошло, что задумал Джон, было уже поздно. Крестьяне пытаются окликнуть бесстрашного парня – "Джон, вернись! Убьют!" – но тот уже был достаточно далеко от них, и никто уже не мог его остановить. Люди прекрасно знали, что не стоит шутить с солдатами Владыки, ведь те даже за косой взгляд могли убить прохожего, а тут на них бросаются с мечом. В лучшем случае, солдаты убьют парня и уйдут, в худшем – вся деревня может поплатиться за его необдуманный поступок – сожжение, виселицы, новая дань кровью.

Охваченный слепой жаждой мести и совершенно не думая ни о каких последствиях, которые последуют за его поступком, потерявший все, юноша мчался что есть мочи за облаченными в прочный металл убийцами. Темные отошли на достаточное расстояние и, к счастью, не слышали криков местных, брошенных в адрес парня, из-за шума леса, ветра и своего лязгающих доспехов – у Джона оставался элемент неожиданности. В это же самое время солдаты шли и хохотали, довольствуясь содеянным, перебрасываясь грубыми шутками: "Старуха кровью истекла, как свинья!" – и даже не подозревали, что их ждет впереди.

Разъяренный парень с разбегу налетел на одного из совершенно неподозревающих солдат и вонзил тому свой ржавый меч прямо в спину. Лезвие прошло прямо промеж двух металлических пластин брони, вскочив в уязвимый сустав, и пронзило жизненно важные органы, буквально разорвав их из-за множественных сколов на лезвии – ржавчина и зазубрины сделали оружие импровизированной пилой. Этот удар был очень точен, словно был совершен опытным воином, но юноша конечно же таким не являлся – ему просто очень повезло, как вчера с идеальным выстрелом в сердце кабана.

Солдат тяжело прохрипел, булькая кровью из пробитых легких, так и не успев понять, что произошло. Его крепкое тело, облаченное в прочный железный доспех, повалилось на землю, звонко брякнув о каменистую дорогу – наплечники застучали по камням, шлем откатился в траву. Второй Темный обернулся на звон упавшего товарища и, увидев, что произошло, рассвирепел, лицо под забралом исказилось яростью.

– Ах ты, грязная деревенщина! – заскрипел грозный голос ошарашенного бойца, полный животной злобы. – Да как ты смеешь атаковать приближенных Владыки! – выхватив свой меч из ножен, гневно лязгнул он, клинок сверкнул рунами. – За это ты и вся твоя деревня подохнете как собаки!

Разгневанный Темный в ту же секунду бросился на парня, нанося яростные удары сверху вниз. Джон, так и не сумев достать из тела убитого свой меч – лезвие заклинило в ребрах и костях – был вынужден уйти в сторону, уклоняясь от первого выпада. Каким-то невероятным образом парень ловко уклонялся от яростных атак солдата, летящих одна за другой – пригнулся под горизонтальным взмахом, отпрыгнул от тычка, увернулся от рубящего удара. Движения были кошачьими, грациозными, невероятными для деревенского охотника.

Выждав момент, когда Темный чуть переставил ногу и потерял равновесие, парень вновь бросился к убитому и схватил принадлежавший тому меч – тяжелый, черный, с рукоятью, обмотанной кожей, принял бой в стойке, которую учила Оливия.

Раздался лязг и звон стали. Блокируя вражеские атаки, несущиеся на него с немалой силой, Джон едва сдерживал этот напор – Темный бил как кузнечный молот. Силы у врага было хоть отбавляй, доспехи делали его машиной смерти. Руки парня начинали сдавать – по ним пробегала жуткая дрожь, исходящая от непривычной вибрации, источником которой было столкновение двух металлических лезвий, встречающихся с непостижимой силой. Пот заливал глаза, мышцы горели молочной кислотой. Усталость стремительно накапливалась и вот – Джон пропустил первый удар, разрезавший левый бок от ребер до бедра!

Одежда парня обагрилась от хлынувшей из раны крови, алая струя потекла по штанине, капая в грязь. Боль должна была ослепить, но… Неожиданно Джон почувствовал прилив сил, дарованный ему приумноженным гневом за смерть матери. Рана в боку перестала жечь – он ее не чувствовал. Время вокруг него будто сильно замедлилось – удары Темного стали предсказуемыми, как движения улитки. Он ловко парировал удары противника – блок, отвод, шаг назад – а уже через несколько мгновений солдат, убивший Оливию, лишился своей темной головы, и его металлическая черепушка оказалась прямо у ног юноши. Глаза шлема – яркие, сияющие красным светом, как раскаленные угли – потухли как свеча, зрачки закатились. Джон запнул эту голову в огромные соседние кусты ежевики, где она исчезла с хрустом веток и шорохом листьев.

Через несколько секунд, придя в себя, Джон почувствовал боль от полученной раны – бок пылал огнем, кровь текла ручьем, ноги подкашивались. Но ему было не до нее – тут же помчался к своей матери в надежде, что ей помогли и все хорошо. Пока он бежал обратно через площадь, спотыкаясь о камни, тяжело дыша, он проигрывал в голове свой первый бой и не понимал, как ему удалось справиться с двумя хорошо обученными солдатами, ведь он никогда раньше не сражался с настоящими людьми, а только тренировался на соломенных чучелах во дворе, махал палкой с Крисом или стрелял по мишеням из лука… Но сейчас эти мысли были не важны – в эту секунду нужно было думать только о жизни своей мамы, самого близкого человека в своей жизни.

Джон впопыхах подбежал к ней и отбросив собравшихся людей – старосту, соседок, плачущих женщин – плечом и локтем, упал возле нее на колени в лужу крови.

– Мама, ты жива? Господи, прошу, не умирай! – голосом, полным боли, умолял парень, касаясь ее холодеющей руки.

Он смотрел на ее потускневшие голубые глаза и побледневшую от кровоизлияния кожу, словно выточенную из воска, а затем приник к ее седовласой голове, пропитанной кровью и грязью. Его серо-голубые глаза заливались слезами, катящимися по щекам, а сердце обливалось кровью и ненавистью к Темным, чьи доспехи все еще блестели в памяти.

– Мам, прости меня. Я… я не успел, только если бы я пришел раньше…

Она была мертва, Джон понимал это – грудь не вздымалась, глаза остекленели, губы посинели. Но почему-то надеялся на какое-то чудо, которого все никак не происходило. Спустя пару минут он закрыл ей глаза дрожащими пальцами – морщинки Оливии разгладились, лицо стало спокойным, юным, как в молодости. Он понимал, что ее душа уже ушла в лучший мир, где не было войн и проблем, в мир, где ее душа наконец могла найти покой.

Джон рыдал, не скрывая чувств, ведь мама для него была единственным родным человеком. Оливия вырастила и воспитала его, научила стрелять из лука – часами в лесу, тыкая в стволы и птиц… владеть мечом – стойка, замах, блок на палках… охотиться – читать следы, ставить силки, разделывать тушу… разбираться в травах и ягодах – ромашка от живота, зверобой от ран, брусника от жара… а также обучила грамоте – читать старые свитки у очага, писать буквы на коре березы. А теперь ее не стало…

Толпа с горечью смотрела на происходящее, многие плакали, так как им было больно смотреть на это – парень над телом матери, как над соломенной куклой. Рядом с Оливией лежало и второе тело, принадлежавшее мужчине лет тридцати. Он погиб мгновенно от коварного меча Темного и даже не успел ничего почувствовать – глаза широко раскрыты в удивлении, шея перерублена до позвонков. У него осталось двое детей, о которых теперь было некому заботиться.

Именно так, впервые за многие годы, Чистая потеряла двух хороших людей. Этот день стал для жителей днем смерти и памяти о том, что несмотря на их отдаленность от всего мира, зло все равно рядом – Темные дошли до последней глуши, и теперь нет безопасных мест. Воздух пропитался запахом крови, плач эхом разносился по лесу, солнце скрылось за тучами…

Эпизод 4: Прощай, милый дом

14 Апреля. Полдень. Деревня Чистая…

Джон сидел за грубоструганым дубовым столом на кухне, уставившись в пустую глиняную кружку, из которой по утрам пила чай мать Оливия. Руки бессильно лежали на столешнице, пальцы нервно теребили край потертой скатерти. Он отдавался воспоминаниям и не мог поверить, что матери больше нет – позавчера она еще улыбалась, ставя перед ним эскалоп, а сегодня ее тело лежит в соседней комнате. Проигрывал в голове все самое хорошее: как она учила его натягивать тетиву лука… как делила хлеб в голодную зиму… как пела колыбельные, когда он болел. И вчерашний ужас – кровь на площади, ее тускнеющие голубые глаза.

После всего случившегося он взял на руки ее бездыханное тело – холодное, легкое, как перышко – и принес в дом, уложив в ее комнате на постель, где простыни еще хранили запах трав и сала. Там она и лежала в данный момент, укрытая белой простыней, сшитой ее же руками, ожидая похорон. Могила была вырыта собственноручно Джоном еще вчера – с полудня до заката он копал под старой яблоней в саду, где Оливия проводила огромную часть времени: сажала цветы, сушила травы, рассказывала ему сказки. Мокрая земля липла к лопате, пот заливал глаза, но он не останавливался – это было последнее, что он мог для нее сделать. Земля в саду пахла ее любимыми ромашками и мятой.

Неожиданно его раздумья прервал стук в дверь – сначала тихий, неуверенный, потом настойчивей. Джон подумал, что ему померещилось – нервы шалили после боя и потери крови, но нет, в дверь действительно кто-то стучал. Поднявшись, он отворил скрипучую дверь, и перед ним предстал Каин – седовласый старичок в выцветшем балахоне, староста деревни, сгорбленный годами и горем. На его морщинистом лице читались печаль, грусть и сожаление – глаза покраснели, губы дрожали.

– Здравствуй, Джон, – тихо поздоровался тот, голос надломленный, как треснувший горшок.

– Привет, Каин. Какими судьбами? – спросил парень, хоть и понимал, что тот пришел высказать соболезнования или подбодрить. Голос звучал глухо, безжизненно.

– Мне очень жаль, прими мои соболезнования. Я и сам не верю в то, что произошло. Да еще именно с ней. Знаешь, я ведь ее очень хорошо знал… – произнес староста и неожиданно оборвался, будто недоговорил что-то важное, сглотнул ком в горле, а потом спросил: – Что планируешь делать дальше?

– Даже не знаю, Каин… Если подумать, то совсем недавно я мечтал покинуть это место и отправиться путешествовать… видеть города, замки, настоящий мир. Но так или иначе, прежде чем что-то решать, нужно похоронить маму, – подытожил с грустью в голосе, опустив взгляд на свои мозолистые ладони, все еще пахнущие землей из могилы.

– Это верно. Если хочешь, я могу помочь подготовить тело к похоронам – омыть, одеть в лучший наряд, заплести косу. У меня, к сожалению, есть опыт в этом – доводилось терять близких. Не думаю, что тебе стоит заниматься этим самому – тяжело для сердца.

– Да, это было бы неплохо. Спасибо за заботу, – кивнул Джон, чувствуя ком в горле.

– Тогда я схожу за всем необходимым – вода, травы, саван – и займусь этим. Как я понял, ты решил похоронить ее в саду, верно?

– Да, она очень любила там проводить время – сажала розы, шиповник, разговаривала с птицами.

– Это правильное решение, – произнес староста, одобрительно кивнув, и развернувшись, отправился домой, шаркая ногами по пыльной тропе.

Каин медленно ступал по дороге, опираясь на клюку, а по его морщинистым щекам из глаз стекали слезы. Ему было больно ничуть не меньше Джона – Оливию он знал давно, с ее прихода в Чистую, даже очень любил той тихой, безнадежной любовью, что рождается у стариков. Она была для него солнцем в глуши, а теперь свет погас.

15 Апреля. День. Деревня Чистая…

После полудня, на третий день после смерти, Оливия была похоронена в своем саду, как и пожелал Джон. Погода выдалась солнечная, но холодный ветер гнал клочья туч, словно оплакивая усопшую. На это событие пришла вся деревня – каждый пришел проститься с почившей, отдать дань уважения и пожелать ей лучшего в ином мире: женщины с платками на головах, мужики в лучших рубахах, дети с цветами. Могила под яблоней была устлана лепестками роз, полевыми ромашками, мятою – ее любимыми травами. Каин сделал все как положено: омыл тело ключевой водой, надел белый саван, заплел седую косу, положил руки на груди с вышитым крестиком.