Откупное дитя

— Г-глаз?

— У всех тварей по два глаза, и у людей по два, и половина из них для лихости, половина для Лиха, половина лишняя, лишняя, лишняя!

Грач вжимается в моё плечо, я облизываю пересохшие губы, и Лихо тянет ко мне руку, длинную руку с крючковатыми ногтями… а я вдруг вспоминаю.

— Возьмите, — говорю я и складываю ладони лодочкой, — есть у меня лишний глаз, косой и невидящий. Зятя моего дядька отдал, а я взяла. Он… лишний.

Шесть пальцев хватают с моей ладони воздух, а потом Лихо подносит руку ко рту и проглатывает. Её отражение вздрагивает, плывёт, и глаз в нём становится вдруг два: один огромный и голубой, а другой — косой, слепой, мелкий.

— Где-то убыло, где-то прибыло… — бормочет Лихо, — чего-то лишился, что-то нашёл… Одному негожее, другому пригожее… А ты лишняя, и я лишняя, мы лишние, лишние, лишние!

Я отступаю на шаг. А потом ещё на шаг, и ещё, и ещё на один. Лихо любуется собой в зеркале, крутится так и эдак и что-то бормочет. По загривку холод, по рукам мурашки, сердце бухает в животе тяжело, и только русалочьи туфли крадут звук моих шагов. Я всё боюсь, что Лихо спросит что-то ещё или скажет, будто я её обманула, — но Лихо не оглядывается.

✾ ✾ ✾

В посёлок я возвращаюсь, готовая спорить и убеждать, ругать и отстаивать, грозить и клясться — но ничего этого не успеваю.

Потому что в посёлке много света, и у мужиков в руках у кого факелы, а у кого и вилы.

— Вон она, — грозно говорит кто-то, и все поворачиваются ко мне.

Толпа гомонит, ропщет. Кто-то шепчется, кто-то бормочет под нос простенький заговор, из людских. Бабы жмутся к домам, а у самого колодца стоит, приосанившись, мужик в поясе с петухами. У ног его сидит девчонка и плачет.

— Пришла? — грохочет мужик и сплёвывает. — Думаешь, если ведьма, так людей можешь калечить, и ничего тебе не будет? А у нас ещё знают, как вас судить!

Толпа грохочет, а я замираю.

— Калечить? Людей?.. Но… кого?

— Глядите! — мужик разводит руки, а потом тычет в меня пальцем, и все вокруг гомонят, смотрят на меня с ненавистью. — Глядите! Ведьма дочку мою меньшую попортила и не устыдилась!

— Попортила?..

Девчонка рыдает в голос, и лицо её идёт пятнами — но, может, это всё блики и тени.

— Покажи ей! — велит мужик. — Расскажи ей!

Девчонка сжимается вся, будто пытается вжаться в колодец и в нём пропасть. Но мужик подталкивает её ногой, и она, дрожа, встаёт.

Она протягивает вперёд правую руку. Крепкую, загорелую руку, в цыпках, и на ней — только четыре пальца. А там, где у людей большой палец, там ничего нет: ни пальца, ни раны, ни шрама. Только впадинка да ровная бледная кожа.

— Я взяла клубочек, — говорит девочка шёпотом. В толпе переругивается кто-то, а кто-то молится, и я не столько слышу её, сколько по губам читаю. — Я сказала слова, чтобы отыскать Аласькино зеркало. Клубочек упал оземь, покатился, я за ним побежала. Через двор, по дороге, через луг и к пурпурным полям. А там… там старуха. Крошечная, ниже меня, волосы как гнездо. Одногла-а-азая. Смотрится в Аласькино зеркало, а потом как глянет на меня…

— Дальше! — давит мужик.

— Она сказала, что у меня лишний глаз, что надо отдать глаз. Я попросила, чтобы… что глаз не лишний! Она сказала, тогда ногу. Но нога тоже не лишняя! И она спросила: а что лишнее? Голова или сердце? Мать или сестра? Дом или пашня? И я, и я, и я…

Толпа затихает, и во внезапной тишине слышно, как трещит огонь. И слова падают на землю камнями:

— И я сказала, что палец.

— Дрянная ведьма, — говорит мужик. — Идёте к нам, едите наш хлеб, обещаете разное, думаете, будто знаете, как нам жить и что нам нужно! Свою правду нам втюхиваете, свою мерку. Что тебе, ведьме, какой-то девчонки руки?! А ей ни семьи, ни работы. Что тебе, ведьме, наши мёртвые? А нам ни весточки от них, ни шепотка! Одно горе от вас! Уходи отсюда и не оборачивайся!

Он выпрямляется, сверкает глазами, весь будто становится больше. Говорит не мне даже, а своим людям, и руками будто ударения ставит. И так он своими коромыслами размахивает, что ударяет рукой в колокольчик.

Он висит под крышей колодца, и я жду: зазвенит. Раскачивается, язык бьёт в стенки, но, как ни вслушиваюсь, нет ни звука. Только дрожит воздух, и по нему — словно белые кольца, как те, которыми в ските окружили башню. Теперь я знаю, что так выглядят силы для тех, кто умеет смотреть.

«Хорошее дело Лиху, — сказала Лихо, — жить рядом с лихими людями».

Я смотрю на колокольчик и на вышитых петухов, петухи смотрят на меня, и я как-то вдруг понимаю.

— Это вы чужаки, — громко говорю я раньше, чем Чигирь успевает меня остановить. — Пришлые. Лихие люди, что пожелали пурпура, пожгли дома и убили мастера. А теперь не отпеваете, потому что ждёте, что он с того света явится и расскажет рецепт, чтобы его всё-таки похоронили. Потому и пришло к вам Лихо!

Мужик багровеет и сплёвывает себе под ноги. Толпа гремит, негодует, ярится.

— Ты думай, ведьма, что говоришь!

— По себе меряешь?!

— Проклятая дрянь!

И только кто-то переспрашивает:

— Лихо?..

А мужик плюёт в землю снова и показывает руками: тише, мол, тише. И говорит гулко и значимо:

— Мастер Паках был моим тестем, ведьма. Сыновей он научил, а дочку — нет. И когда мы отбились от чужаков, знающих никого не осталось. Но кое-в-чём ты права: мы ждём.

— И-извините.

— Мы не лихие, а лишние. При пурпурных полях, но без пурпура. Надцать лет ждём мастера, десяток ведунов его звали, и он приходил даже, но секрета не раскрыл.

— Наверное, он не считает, что нужно.

Мужик молчит. Девчонка хнычет у колодца и баюкает руку, а из толпы кто-то кричит:

— Пошла вон!

Но Чигирь на моём плече, я чувствую, расслабляется. Что-то густое будто растворяется в воздухе, уходит прочь. Один из факелов гаснет, и я говорю:

— Это простую нечисть можно бить и ждать дальше. Но если пришло Лихо, всё это лишнее. Отдайте ей поле, похороните мёртвых, забудьте про пурпур. И колокольчик этот снимайте тоже. Иначе она в каждом из вас станет искать что-то для себя, голову или сердце, дом или пашню. Этого вы хотите?

А сама кошу взгляд на Чигиря: так ведь получится, с полем?

Никто не дерётся больше и не машет вилами. Местные так и стоят, мрачные, встревоженные. Кому понравится, если в твой дом пришло Лихо? Пусть даже ведьма не больно учёная, да и наглая к тому же, но пусть уж сделает хоть что-нибудь. Тут любой помощи станешь рад!..

И когда мужик соглашается говорить, Чигирь тяжело вздыхает и объясняет всё вместо меня.

— Платить за это, — тяжело говорит мужик, — не будем.

Грач разгневанно гаркает, а я вздыхаю:

— Да подавитесь своими деньгами.

✾ ✾ ✾

— Люди, — брезгливо говорит Чигирь. — Что взять с людей?

Мастерская горит плохо, неохотно. Я велела разорить сенник и натолкать сушняка по углам, но влажные брёвна пока только хрустят, не сдаваясь неуверенному пламени. Местные смотрят издали, кто-то шепчет молитвы, кто-то — проклятия. Весь день в посёлке собирали мёртвых, жгли травы и пели песни, а пурпурные поля обошли по кругу задом наперёд, снимая с них свои старые заговоры.

Я сказала много сложных слов и умаялась, а теперь стою в стороне и гляжу, как дрожат в воздухе светлые нити моего ведьмовства. Всё здесь выгорит, очистится, и связь с потусторонним захлопнется. Лихо уйдёт и заберёт с собой пурпурное поле. И всё забудется, как забылся рецепт драгоценной краски.

— Ты не очень-то любишь людей, — укоризненно говорю я грачу.

— А с чего их любить? Сама подумай! Или не знаешь, как люди приходят к знахарю, а потом врут ему всё про свою болезнь? Или как к волхвам обращаются с покаянием, но выворачивают всё так, будто не очень-то и виноваты? Или как ведун говорит: нужно ногу отнять, а то помрёшь, а болезный так и скачет на этой больной ноге в могилу, только ещё и ведуна плохими словами поминает? Много им чести — любить людей!

Я вздыхаю. В чём-то Чигирь прав, конечно. Вот и матушка моя плакала горше всех, как страшно ей будет со мной расставаться, но шептала над волосами каждый вечер без исключения. И забрать просила не трусость, не слабый дух и не безволие, а своё неумение найти подход к тесту.

И я забрала. Я забрала всё лишнее, что мне дали. А что не дали — то оставила; и, видит Отец Волхвов, люди в моей заимке не лучшим образом отделили одно от другого!..

— Люди думают, будто понимают силы, — горько говорит грач, и я поглаживаю его перья. — А раз понимают, значит, и обмануть могут, согнуть, применить к своей выгоде. Маленькая хитрость и маленькое зло чего-нибудь за-ради. А выходит… вот такое выходит. И тянется, тянется, тянется надцать лет. Тьфу.

— А ведуны? Здесь ведь были ведуны, и они…

— А ведуны делают, что сказано! Это ты ещё… дурная ты ведьма, неучёная. Ну да ничего, дорога всякого исправит. Поешь с недельку голого упрямства, так и научишься…

Я молчу. Соглашаться с грачом мне совсем не хочется. Что за смысл бежать от Отца Волхвов, если делать вещи одна другой дурнее? Когда-нибудь я его встречу, он взвесит меня на ладони, и… если бы я не убежала, он бы взвесил меня и порешил по тому, что я забрала. А теперь он будет взвешивать ещё и всё то, что я сама сделала, своими руками. Дурное и хорошее — как исчезнувший палец той девчонки и десяток здешних мёртвых, нашедших, наконец, покой.

— Дурочка ещё, — вздыхает грач.

Так мы и смотрим на огонь долго-долго, пока мастерская не вспыхивает, чтобы в считаные минуты рассыпаться в туче искр. Там ещё долго догорает что-то, хрустит, тлеет, и в этом шуме мне чудится звук шагов. Сперва погромче, уверенный, твёрдый, а потом — шелест, с которым подволакивают хромую ногу. Шаги удаляются, пока не исчезают совсем.

Мой заговор держится, и забор у мастерской стоит нетронутый, только заклёпки так раскалились, что в стороны брызнула ржавчина. Я перевязываю створ калитки верёвкой — и рассыпаю соль.

Три булавки и горсть земли

Среди людей, бывает, шепчутся, будто всякий перекрёсток — странное место, дурное. Там, где сходятся дороги, сама ткань бытия становится тоньше; там встречается старое и новое, своё и чужое, живое и мёртвое, и этим перекрёсток ничуть не лучше погоста.

Да и с кем не бывает, что смотришь на пустой перекрёсток — а он будто бы и тот же самый, а будто бы и совсем другой? Глядишь на него, а внутри беспокойно становится, нетвёрдо, словно и не на перекрёсток смотришь, а на чистое поле, из которого вдруг пропали все поминальные столбы.

Ещё говорят, будто сама дорога — тоже странное место, где всякое можно встретить, и это всякое вовсе не всегда желает тебе добра. Как ушёл ты из дому, так и исчез, и пока не придёшь, куда шёл, — до тех пор нигде не появишься. Пока идёшь по дороге, ты и сам как будто бы между, нигде, и тебя тоже нет, и ничего нет, только силы вокруг беснуются.

Оттого люди учат своих детей шепоткам и заговорам, которые нужно читать прежде, чем отправиться в путь. Оттого могучий купец шумно вздыхает и садится на крылечко, да там и сидит, повторяя про себя обережницу на дорожку. Оттого в ботинок кладут половинку монетки, а вторую половинку бросают в домашнюю печь; оттого плетут восьмипрядные косички, на удачу и на возвращение; оттого идут к волхву, бьют челом и просят благословения.

И оттого, уходя, не оборачиваются.

Волхвы капают на путника зачарованной воды и говорят правильные слова. И ведуны благословлять путников умеют тоже и делают это много надёжнее. Но к ведунам ходят редко, потому что ведуны не только заговоры читают, но и объясняют, от чего они.

А людям — вот какое дело — совсем не нравится такая правда.

Если прийти перед дорогой к ведуну, ведун возьмёт крупную иглу, из птичьей косточки выточенную, и вденет в ушко крапивную нить. Скажет слова, а затем воткнёт эту иглу — и прямо в человеческую плоть, чуть-чуть пониже лодыжки.

Ведун умеет заговорить так, чтобы от этого не делалось больно, и чтобы кровь не лилась, будто и не человека шьёт, а воздух. И всё равно даже у самых смелых из людей от этого темнеет в глазах. А ведун хватает иглу за кончик, да и протягивает нитку сквозь ступню путешественника, трогает острый кончик языком, вонзает иглу то в кухонный пол, то в бревенчатое крылечко, а то и вовсе в застывшую грязь двора.

В руках ведуна игла — не совсем игла, а грязь — не совсем грязь: во что бы ведун ни пустил иголку, оно всегда ответит, будто ткань. Кончиком можно подцепить полотно, собрать в складку, прошить насквозь и вывести нитку на поверхность обратно. А потом воткнуть её снова в ногу человека.

Так ведун пришивает одну ступню к полу или земле, пока нитка не кончится. Тогда нитку нужно завязать узлом, а узел этот вогнать как можно глубже. Крапивная нить исчезнет, а бледный страждущий прошепчет много молитв и осядет вниз, перепуганный.

Теперь его нога пришита, пришита накрепко, так, что не оторвать. И можно бы думать, будто это для того, чтобы домой возвращаться, но ведун всегда говорит прямо: не к дому он пришил и не к двору, а к правильной стороне.

Сторон всего и есть, что ровно две: та и эта. В тех местах, где читают заговоры волхвы, та сторона становится бесплотна, неощутима, и если кто и сможет на неё попасть — то с большим старанием. А те люди, в которых много своей благодати, и в пустом бездорожье твёрдо стоят на земле.

Люди другой стороны не видят, только и знают, что с неё приходят духи и нечистые силы, что с неё дует смурной ветер, и что людям не нужно на ней бывать. Кое-где в деревнях даже верят, будто та сторона — примерно смерть, а то и того хуже.

«Все там будем», — говорят иногда люди и крутят за спиной отводящий знак.

А ведун, если услышит такое, добавит: все там были, и все там есть.

Сторон всего две, та и эта, эта и та, и для ведуна они мало чем отличаются друг от друга. Что там, что здесь стоят посёлки и города, живут люди, нудят волхвы, и даже нечисть везде одна и та же. И сам ты всегда живёшь сразу на той стороне и на этой.

Разница лишь в том, что на той стороне всё чудесное и настоящее. Ведуны говорят, что та сторона — будто этой стороны изнанка: в ней всё то же самое и вместе с тем другое. Там невидимое становится видимым, там пороки выглядят смоляными пятнами, там наветы и ложь становятся паутиной, а всякая сила светится. Там время течёт по-другому, там прошлое путается с будущим, дальнее становится близким, и все расстояния сжимаются и растягиваются, а дороги — скручиваются брошенной оземь девичьей лентой.

Ведуны и ведьмы, волхвы и нечисть — все они умеют ходить с той стороны на эту, по велению места или по своему желанию, и за это им ничего дурного не делается, если только не запнутся и не запутаются. Ведуны провожают на ту сторону разгулявшуюся нечисть, ведьмы тянут по той стороне нитки и накрепко связывают друг с другом человечьи судьбы, а в скитах разводят волховской огонь, что горит только для дивных и диких, а для людей только пахнет едва слышно скошенной травой.

Но есть места, где граница совсем истончается, и тогда стороны легко перепутать даже простому человеку. Бывает, что уезжаешь из дому на ярмарку и не замечаешь сам, как на перекрёстке соскальзываешь на другую сторону. Едешь дальше, а на той стороне тоже ярмарка, и торгуют тоже горшками, а среди них — и чудесные вазы фарфоровые, и расколотый мусор. Покупаешь какую посудину, да и отправляешься обратно, удивляясь, что в поле свёкла вместо капусты. И подумать о другой стороне страшно, поэтому отмахиваешься только, будто напутал что, или и вовсе — примерещилось. А потом видишь что-нибудь ужасное, да сердце бьётся в грудину пугливо и останавливается.

Но даже если получается у тебя так же легко скользнуть обратно, на свою сторону, ошибка твоя не останется безнаказанной. Сколько бы ни блуждал ты по той стороне, ты ею отмечен, ты ею отравлен, и никак нельзя знать, точно ли ты возвратился.

И иногда входишь в дом не с той ноги, а дома жена твоя покойная, только живая, беременная и всё такая же юная, как когда ты её взял, а рядом с ней — ты сам, молодой и безбородый.

Бывает такое редко, и если случилось, хороший ведун умеет всё исправить. Только люди не очень понимают в сторонах и от путаницы сходят с ума или бросаются самих себя убивать, так что и помогать иногда бывает некому.

Волхвы учат, как делать, чтобы между сторонами не заблудиться: читать верные молитвы, порог всегда одной и той же ногой перешагивать, а если вернулся раньше времени — первым делом ловить в зеркале или воде своё отражение, чтобы через него попасть, куда нужно, и никогда не увидеть своего двойника.

Люди так боятся той стороны, что делают всё это и всегда, когда можно, предпочитают остаться дома. А если и уезжают, то много молятся или терпят, пока ведун протягивает через ступню крапивную нить.

А ведьмы да ведуны живут между сторонами. Вся их жизнь проходит в пути, оттого и не знают они ничего, кроме дороги.

✾ ✾ ✾

После Лиха я осторожничаю. Не каждой ведьме везёт в первый же раз попасть на такую силу. Тут и взрослая ведьма, состоявшаяся, может уйти одноглазой; повезло, что мне было, чем откупиться. А если я начала с такого, страшно даже подумать, чем продолжу!..

Так что я долго ещё брожу по дорогам, ни с кем не заговаривая. Чигирь то ругает меня за это, то добреет и даже немножко сочувствует. Он рассказывает мне про силы, по утрам я машу под его наставничеством серебряной спицей, а вечерами учусь читать — и чтобы всякие буквы, и красивые квадратные, и хвостатые рукописные. Получается по-разному, но Чигирь как-то раз даже называет меня умницей.

Следующая ведьминская работа находит меня сама, когда я собираю травки в пролеске и мурлычу себе под нос песенку. «Работе» лет так шесть, не больше, у неё растрёпанные косички, разбитые коленки и нет передних зубов, и у работы «мамка плачет».

Мамка, правда, не столько плачет, сколько рожает, и угораздило её заняться этим прямо у дороги. Куда она на сносях собралась и зачем, одному Отцу Волхвов известно. В наших местах женщину с таким пузом ни за что бы из заимки не выпустили, и уж точно не одну с малолеткой.

— Чигирь, — мученически стону я, — я же не умею…

— Да что там уметь, — грач нахохливается. — Ты баба, а меня хорошо учили!

Женщина лежит ничком и низко стонет, вся одежда у неё в мокрых пятнах. Тут выясняется, что грача, может, и учили, но от одного взгляда под юбку он становится растерянным и придурковатым. Я с родами никогда дела не имела — в заимке следили, чтобы я погаными руками никого не трогала, так что и младенцев я видела не раньше второй недели, — но здесь как-то соображаю: шепоток от боли, платок от солнца, роженице водички, а пернатого слабака — в небо, искать поселения по соседству.

Дорога здесь тихая, но нахоженная, и грач подтверждает: в обе стороны стоит по посёлку, не так и далеко. Женщина нас понимает плохо, с ней сейчас только силам и разговаривать, зато её дочка тычет пальцем: шли оттуда и вон туда, потому что там папа потерялся. На говорящего грача она смотрит с восхищением, и я уговариваю Чигиря отвести ребёнка до людей, чтобы позвать кого-нибудь на помощь.

За одним грачом, конечно, никто не пойдёт, разве что сковородкой треснут. Да и девочка ещё малышка, а люди не всегда умеют детей слушать; может, только отмахнутся да доведут до рёва. Так что на помощь я надеюсь, но не слишком сильно. Глажу женщину по руке, бормочу что-то успокаивающее, а сама так быстро листаю гримуар, что все буквы перед глазами пляшут.

В книге есть отдельный раздел, «людское здоровье», но в нём всё больше про кашель и гангрену.

Так я и мечусь вокруг роженицы, пока она то за руки мои цепляется, то рычит по-звериному, то на карачки встаёт. Я вся взопрела и вымоталась, будто вместе с ней рожаю, а сама даже не могу даже понять толком, хорошо всё идёт или плохо. Тёплый день для меня сминается в сумерки, женщина больше справляется сама, только сила из меня вытекает рекой.

А когда Чигирь возвращается, а вслед за ним по дороге скрипит телега, женщина уже качает сыночка. Моей заслуги в этом мало, но я всё равно улыбаюсь и обнимаю грача счастливая.

И что там с ними дальше, как назвали мальчишку, нашёлся ли муж и даже что скажут женщине за её несусветную глупость — этого всего я не узнаю. На телеге нас подвозят до посёлка, девочке я серьёзно пожимаю руку, там мы и прощаемся. И они все остаются, а моя дорога идёт дальше через летние сумерки.

— Видишь? Никаких сложностей, — талдычит мне грач. — Со всем справилась. Вот и не дури больше, подбери сопли и ищи себе другую работу!

Я зыркаю на него:

— Да-да, а тебя «хорошо учили»! Роды ты принял лучше заправской повитухи!

— Ну-у-у, — грач бодает меня башкой в щёку, — я же тебя поддержать старался!

Он пыжится и старается казаться важным, и это почему-то так смешно, что я сажусь на дорогу, прячу лицо в руках и хохочу так, что аж дышать больно.

— Чего ржёшь, — возмущается грач. — Это всё тебе учение, теперь будешь знать, как оно бывает. Может, тебе уже за следующим поворотом ещё роженица попадётся, да сразу с двойней!

А я аж вздрагиваю:

— Чур меня, чур!

Но следующий посёлок не обхожу кругом, как раньше: захожу в ворота и волос не прячу. И работа для ведьмы там находится всякая разная, но вся, по счастью, мелкая: одному дядьке заговорить зубы, девке свести рябые пятна, снять с огорода неумелую порчу, а развредничавшемуся полевому отнести десяток варёных вкрутую яиц. Справляюсь я кое-как, частью сама, кое-что подсказывает Чигирь, а платят нам теми же яцами, мукой и кружком кровяной колбасы.

— Деньги брать было надо, — ругается потом грач. — Колбасу-то что, раз и нету! Продешёвила, балда. А тебе тулуп на зиму надо.

Но лето в самом разгаре, и про тулуп мне даже думать жарко.

Так мы и ходим по дорогам. Солнце катается по небу туда-сюда, туда-сюда. Много в наших местах поселений, совсем маленьких, на два двора, и немного побольше; много деревушек и заимок, много одиночных хуторов и бирюковских срубов среди леса. Много дорог, и тропинок тоже много, — ходи, куда только глаза глядят.

Все они чем-то похожие, и оттого сливаются для меня в одну большую дорогу и человечий рой. И всё равно все разные, как всякий цветок в лугу — особенный.

С каждым днём я всё больше умею, всё больше знаю ритуалов и заговоров, всё лучше вижу силу и могу даже влёгкую отличить волховской чарованный огонь от обычного. И пусть Чигирь бубнит, будто я неуч и дурочка, и работы мне частенько выходят боком, кое-что у меня получается. А что не выходит сразу, тому учусь на деле, на ходу, с третьего раза или десятого. Как застряла в излучине реки и просидела на холоде целую ночь, подговорила чмуха дотащить моё бревно до берегу; как попала под грозу, заговорила ткань отталкивать воду, а серебряную спицу — приманивать молнии.

Но какое ведьмовство ни возьми, а зиму никак отменить не получится.

Денег у меня худо-бедно получается скопить, и почти половина из них — за засевшего на погосте упыря, который сожрал двоих людей и чуть не закусил мной, но Чигирь вовремя отвлёк его карканьем, и я успела-таки ткнуть упырячий бок серебром. Страху натерпелась — жуть, да ещё и вся измазалась в зеленоватой слизи, которая заменяет упырю кровь. Зато платят мне за него щедро, и я покупаю себе всё-таки и тяжёлый кожух с чужого плеча, и шерстяные подштанники, и тёплый платок, и носки крупной вязки.

Листья ещё не летают, но по утрам у меня который день нос такой красный, что его трогать больно.

— А как ведуны зимуют? — спрашиваю я, сворачивая кожух и навешивая его на плечи.

Грач на моём плече нахохливается.

— Как, как… так и зимуют. У кого фургон есть и скотина, те колесят по дорогам, как летом, только греются заговорами и углями в кастрюле. Кто может, в леске строится.

Фургона у меня никакого нет, и копить мне на него ещё много-много лет: заговоры у меня удаются только два из трёх, а за некоторые работы я и вовсе не берусь, отговариваясь то занятостью, то обетами, то ещё какой ерундой. И пусть Чигирь утешает, что это всё дело наживное, но без крыши над головой зимой никак ничего не нажить. Околеешь, да и поминай, как звали.

— …но тебе это всё рано, — важно твердит грач и топчется по плечу. — Тебе в городок надо или посёлок побольше, да там и осесть до тепла. Поспрашивай за пустые дома. Надо, чтобы людей много, и чтобы местечко побогаче, а то у тебя ж ни муки, ни репы…

От этого я совсем скисаю.

В нашей заимке голодных годов на моей памяти было всего-то два: в один год градом побило поля, в другой речка из берегов вышла. Но и в года сытые лишнему рту у нас никто не был бы счастлив, даже если рот этот прикреплён к ведьме. Если что хищное придёт на тепло, можно за волхвами послать, а ерунда всякая и до весны подождёт. И в селениях, как я ни спрашиваю, мне нигде не радуются.

Отказывают не прямо, исподволь. Взгляд в пол опускают. Вот и яблоки уже вовсю на землю сыпятся, да так, что ступить негде, а я так и бреду по дороге, и конца ей не видно.