Тени старинных коллекций. Дела ведёт консультант по антиквариату господин Савинов

Тени старинных коллекций

Дела ведёт консультант по антиквариату господин Савинов

Татьяна Выхристова

Редактор Искусственный Интеллект

© Татьяна Выхристова, 2025

ISBN 978-5-0068-8372-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Тени старинных коллекций

Дело табакерок

Глава 1

Зима в Глушицах всегда наступала внезапно – будто кто-то из ангелов опрокидывал белоснежный мешок прямо над уездом.

Горожане встречали декабрь как добрую знакомую:

пучили галстуки, развешивали рождественский еловый лапник, а бабы трижды крестили окна – «чтоб мороз не треснул».

В усадьбе Черёмушки готовились к празднику. Дмитрий Акакиевич Большаков велел разложить на столе рождественские подарки для прислуги: пару новых валенок, шерстяные носки, баранки – символ хозяйской щедрости.

Суета перестала быть уютной ровно в тот миг, когда в гостиную ввалился лакей Иван – как половая тряпка выжатый и бледный.

– Барин… там… в… барыненой комнате…

– В чьей?! – Большаков поморщился: он зарёкся туда входить.

– В покойной… Убитый… Лакей Герасим…

Большаков не помнил, как очутился у той двери, которую за год открывал только раз.

Лишь услышал, как заскрипела половица – будто не желала тревожить покой.

В комнате – всё, как оставила покойная барыня: пудреница на туалетном столике, кружева накрыты салфеткой, часики замерли навеки на четверти восьмого.

А на ковре – Герасим.

Бледен, как мел.

С огромной кровоподтёковой полосой в правой височной части. И небольшая лужица крови под головой.

– Удар с размаху… – пробормотал Дмитрий Акакиевич. – Такой… от быка бы уложил…

Полицейский пристав Селиван Иванович явился важный, как министр, и объявил:

– Убийца один – Митька-конюх! Известен кулаком – быка бьёт с одного замаха!

– Он правша, – тихо возразила Аглая, вошедшая незаметно. – А удар нанёс левша. Видите кровь справа.

– А! – пристально глядя на потолок, нашёлся пристав. – Ну… авось левой махнул!

– У него руки целые.

– В рукавицах бил, чай не лето на дворе! – бодро заключил Селиван Иванович и, довольный, повёл Митьку под белы рученьки.

Митька лишь бормотал:

– Я ж не ходил туда! Честно!

– Молись, душегубец, – отрезал пристав, путая шаги в ковре и едва не шлёпнувшись носом в шкаф.

Аглая, сжав губы, заметила другое:

в шкафу не было старинной фамильной реликвии – серебряной табакерки, подаренной когда-то французским генералом её деду Большакову за доблесть на поле брани.

Значит – убийство не на почве пьянства.

И Герасим пришёл сюда по делу. Но с кем-то вещь не поделил…

Аглая уже знала – всё расследование пойдёт прахом, если доверить его приставу, который путает левую руку с правой и «мысленно служил в Петербурге». Однако, дельную мысль он все же высказал: " В рукавицах бил…". А что если так?

Позже она, укутавшись в шаль, отправилась в дом Карпухиных – крестьян с десятком босоногих сорванцов.

– Дети, зовите всех! – Аглая угощала их леденцами, будто новоиспечённый Мороз Иванович (и только в конце 1930 появится всем известный Дед Мороз). – Ищите по всей округе рукавицы: старые, новые, чьи угодно!

Нашли – принесите. Вот вам денежки…

– Мы всё найдём! – хором рявкнули ребята, и через минуту уже копошились в сугробах, как стая снеговых хорьков.

Аглая смотрела на деревню – огоньки в окнах, запах печи, звон колоколов от церкви.

Страшно, что под Рождество заводятся самые дурные преступления.

Ей казалось:

если не помочь Митьке – угаснет свет праздника.

И кто-то в Глушицах позволит себе ещё один удар.

Глава 2

Утро после гибели Герасима было странно тёплым для декабря. Снег в Глушицах не столько падал, сколько задумчиво таял, оставляя на крышах лохмотья коричневой сажи и сухой стружки. По улицам носилась праздничная суета: лавочники торговали пряниками, у церкви репетировали колокольный перезвон, а дети, обутые в одни валенки на двоих, скупились на леденцы, потому что на ярмарке елка стояла особенная – с яблоками и бумажными игрушками.

В это самое утро в Глушицы прибыл князь Игорь Владимирович Оленьев – молодой человек с аккуратно подстриженными усиками и видом того, кто привык, что мир слушается его рассуждений. Он ехал к тёте: старой, устроенной даме, у которой в городе всегда находилось место для чая и разговоров о благородстве. Но вместо тётиных анекдотов уездная жизнь встретила его вестью об убийстве.

Отдохнув после дороги и отобедав с тетушкой молодой князь отправился в усадьбу Большаковых.

– Игорь Владимирович! – в дверях встретила его Аглая, вся в тёплой шали, с глазами, которые не успели потерять свет детской озорности. – Вы как раз вовремя.

Он поклончиво прикрыл шляпу, взглянул на Никого – на следы на снегу, на людей, на ту дивную тревогу, что поселилась в доме. В его голосе слышался город: спокойно, как будто в его речи всегда оставался отзвук лекций по праву.

– Я слышал… – сказал он приглушённо. – Мне очень жаль, сударыня. Чем могу помочь?

Аглая кивнула: ей не хотелось сваливать бремя на молодого гостя, но в её женской наблюдательности проснулась надежда: вдруг он

мыслит иначе, чем наш пристав Селиван?

Митьку в тот день, как и полагается, держали в участке. Ходили слухи, что он «кулаком славен» – не только по деревне, но и по загону: одного быка мог убрать так, что того и следа не осталось. Помещик Дмитрий Акакиевич, хмурясь, пришёл в участок: он не любил публичного скандала, но против нужды встал горой за человека, который всю жизнь стоял у его конюшни.

Пристав в участке выглядел важным, эдаким величественным. Это была его территория, где он был и царь и бог в одном лице. Мог карать и миловать одним росчерком пера.

– Я вас прошу, Селиван Иванович, – обратился помещик к приставу, – вы не могли бы… хоть пока! Митька не из тех, кто по прихоти топчет людей. Он добрый парень, честно вам говорю.

Селиван Иванович приподнял бровь, перекрестился и заявил, что закон есть закон. Но видно было, что даже он, привыкший к спокойной монотонности дел, слегка смутился – не каждый день у городового возникает необходимость удержать махину, которую приравнивали к быку на прежних ярмарках.

Тем временем дети Карпухиных, как и было велено Аглаей, принесли с собой находки: ворох валялых рукавиц – старых, новых, сырых и сухих; разные по цвету, по шерсти, по размеру. Аглая рассортировала их на столе при свете лампы, и тут сердце её ёкнуло: одна пара лежала сложенная вместе, а на внутренней стороне левой рукавицы плямка крови, ещё не засохшая до конца – тёмно-бордовая, липкая.

– Это ли не та? – спросила она Игоря Владимировича, всучив ему рукавицу. Он снял перчатку, примерил её, как мог быть примерщиком чужих судеб. Рукавица сидела тесно: на его руке выглядела чужой, на Митькиной – казалась бы мала.

В полицейский участок вошли Аглая и Игорь Владимирович, а в след за ними ввалилась стая голделой ребетни. Городок провинциальный, маленький и украденная курица в нём целое происшествие, а тут убийство. Тут уж никто не остаётся равнодушным.

– Селиван Иванович, – сказал князь Оленьев спокойно, обращаясь к приставу, – вы сделали осмотр природы улик? У вас есть свидетельства, что Митька носил такие рукавицы?

– Нет, князь, – ответил тот, – но дети нашли эти рукавицы недалеко от сарая. Митька же… он конюх, ходит всегда в своих… крепких, больших.

Митька стоял, плечи его было трудно согнуть: он был неловко высок, как столб, с загрубелыми кистями рук, на которых и сейчас виднелись натоптыши. Его рост и плоть не сходились с тем, что оставила кровь на тесной перчатке.

Пока Селиван Иванович велел охранять подозреваемого, в прозекторской уже началось вскрытие: тело Герасима отвезли туда, и врач – Григорий Семёнович, мужчина с медицинским образованием из губернского города – доложил свое краткое, но важное заключение. Он описал следующее: удар нанесён в правую височную область; кровоподтёк широкий, глубокий – указание на сильный, направленный удар. Судя по линии и углу падения, нанесён он был тем, кто находился ниже роста убитого. И это, сказал врач без улыбки, значит: убийца, скорее всего, ниспробовал атаковать снизу – возможно, человек невысокого роста или же тот, кто ударил, находился в согнувшейся позиции, либо – что ещё вероятнее – действовал левой рукой, нанося удар рукой, сожатым в нечто подобное рукавицам. Удар мастерский, смертельный.

Эти слова разрезали комнату, как холодный нож: если удар нанесён слева направо, и на рукавице – след крови именно на левой стороне… то налицо было противоречие с версией о Митьке как о праворуком звере…

Аглая молча смотрела на дверной проём участка: за ним стояла жизнь, полная шуток и пирогов, но сейчас эта жизнь пахла керосином и старой кровью.

Князь же, дав детишкам по монетки за работу, прищурился и сказал совсем по-другому:

– Значит, Митька под подозрением. И что ж… пусть он будет под стражей. Но это ещё не приговор.

И в его словах Аглая услышала то, что её сердце желало: не торопливость обвинений, а обещание разыскать истину – шаг за шагом, варежка за варежкой.

Селиван Иванович был непреклонен, рукавица для него была не доказательством, тем более выяснилось, что и табакерка времён Наполеона пропала. Ни при убитом, ни при Митьке её не обнаружили, значить был ещё кто-то. А Митька-конюх вполне мог оказаться если не душегубом, то наводчиком. И восхищаясь своими выводами пристав торжественно вручил Аглае варежки и выпроводил молодых людей восвояси.

Вечером, когда лампы в домах уже начали терять свечи, а в Глушицах зазвучал колокольный звон, Аглая стояла у окна и держа в руке леденец, думая, что праздник – это тонкая плёнка над землёй, которую легко прорвать пальцем скверны. Она знала: рукавицы – это первый ключ, но далеко не последний. И если в деле замешана табакерка – вещь, привезённая из чужой войны, с печатью и историей, – то за ней тянется не просто награда, а целая сеть людей, истории и обид.

Глава 3

Утром, когда город проснулся, Аглая и князь Оленьев шли по узким улицам Глушиц, держа рукавицу в руках бережно – словно ту самую нить, которая однажды выведет их в центр преступления. Кожа перчатки была грубой, но сшита умело – эта не казённая вещь, а работа мастера.

Игорь Владимирович, ещё не успевший привыкнуть к тому, что в уезде новости разносятся быстрее колокольного звона, старался говорить спокойно, с расстановкой, но в глазах у него разгоралось азартное пламя следователя.

Первым делом они направились к ряду лавок, где торговали рукавицами. Там царил запах овчины, сажи и дешевого пива: здесь покупали всё – от новых лаптей до ненужных сплетен.

Лавочник – круглый, как бочонок, мужичок с румяными щеками – принял рукавицы в свои пухлые пальцы, поднёс к глазам и фыркнул:

– Да знаю я эту работу! Семён Гордеевич шил. Он в конце улицы держит мастерскую, что у кузницы.

Семён оказался угрюмым мастером с глазом-измерителем и бородой, в которой, казалось, жили иголки.

– Ага… мои, – признал он неохотно. – Вот только пара редкая – крепкая кожа, подкладка теплая, заказывали недели три назад.

– Кто? – одновременно спросили Аглая и князь.

Семён почесал затылок:

– Да чёрт его знает по имени. Невысокий такой, плечистый, лицо…

будто ножом резано. На ногу прихрамывал – правую. Всё молчал, только деньги отсчитывал. Нечистый народец!

Аглая переглянулась с князем – зацепка была явная.

Дальше путь их лежал на рынок – туда, где шум никогда не замолкал и где свежие слухи продавались даже активнее, чем свежий хлеб. Там они разузнали о другом мужчине: молодом, щеголеватом, модно одетом городском красавце. Говорили, что тот рассыпал деньги так, будто у него их никогда не станет меньше.

– При нем ходил хромой, – сказала торговка рыбой, утирая руки о фартук. – Глаза у того, хромого, как у волка: глядел – и мурашки по спине. А щёголь – всё улыбался. Словно знал, что его улыбака – лучше любой сабли.

– Когда видели их в последний раз?

– Да вот вчера и видели. В трактир заходили: ели, пили, а потом умотали.

Трактирщик, разумеется, помнил посетителей: таких не забываешь.

– Остановились на ночь в номере, к первым петухам и исчезли. Документы показывали – только, по правде сказать, бумага-то новая, лежит как только что из типографии. А печати незнакомые мне – не ставили таких у нас ни в канцелярии, ни в уезде…

Попытались узнать, на чём уехали, но никто не видел ни саней, ни телеги – словно растаяли.

На улице Аглая прижала ладонь к груди – тревога в ней переплелась с восторгом поиска.

– Значит, убитый лакей мог знать их?

– Или видеть что-то такое, чего знать не должен был, – тихо ответил князь. – И тогда… табакерка – важнее, чем кажется.

Аглая кивнула:

– И ещё… Селиван Иванович, похоже, рад бы закрыть дело поскорее – лишь бы на праздники не работать.

Князь усмехнулся:

– Бюрократия – хуже мороза, сударыня. Она душит живое и надеется, что никто не заметит.

Их расследование только начиналось – но уже захватывало город, как вьюга крышу. Те двое – хромой с волчьими глазами и щеголь с улыбкой – стали тенями, скользящими где-то рядом.

Аглая посмотрела в серое небо, где не хватало снега и спокойствия.

– Если они причастны к смерти Герасима, – сказала она решительно, – мы их найдём.

Князь слегка поклонился:

– Мне нравится ваш настрой, Аглая Дмитриевна. Давайте спасём хоть одну человеческую жизнь… пока не поздно.

И снег, наконец, посыпался – как будто сам город вздохнул перед тем, что ждёт его впереди.

Глава 4

В гостиной Большаковского дома трещал камин, и праздничный хвойный запах уже начал пробираться в комнаты. Там, под мягким светом ламп, князь Оленьев беседовал с Дмитрием Акакиевичем – помещик, хоть и добродушный с виду, но сейчас в голосе его звучала тревога.

– Дело, видите ли, принимает иной оборот, – говорил князь, аккуратно подбирая слова. – Скажите мне: пропавшая табакерка… Что она собой представляет?

При этих словах взгляд помещика потеплел – будто речь зашла о члене семьи.

– Вещица драгоценная не ценой, а памятью, сударь.

Это подарок французского генерала моему отцу… за храбрость при Бородино. Отец тогда ещё молод был, поручик – горяч как огонь, лих как ветер. Генерал тот, хоть враг, но человек честный – признал доблесть, снял с себя табакерку с орденским знаком и вручил ему лично.

Большаков поднялся и поманив за собой гостя направился в комнату своей покойной жены, где табакерка раньше занимала самое заметное место. На стекле всё ещё виднелся её пыльный отпечаток – как пустое место в сердце.

– С тех пор она – наша реликвия. Присяга памяти отца. Ни за что бы я её не продал… никому.

– Даже если предлагали большую сумму? – уточнил князь, чуть склоняя голову.

Помещик тихо усмехнулся:

– А ведь предлагали… месяца три назад.

Он обернулся и нахмурился, подбирая воспоминания.

– Приезжал один молодой человек, представился учёным-антикваром. Городской такой… щеголеватый, в манерах излишне учтивый. Говорил много и с огоньком: то про редкости, то про историю, то ещё какую диковину. Уговаривал продать табакерку – предлагал сумму неприличную. Я-то и подумал сначала: уж больно сильно интересуется!

– Имя его вы не запомнили?

– Записал… где-то бумажка была… Спросите у Аглаи – она с ним чаще беседовала. Он у нас два дня гостил… и уехал как ни в чём не бывало.

Князь медленно прошёлся по комнате, руки за спину, взгляд – острый, как клинок.

– Простите, Дмитрий Акакиевич, а почему табакерка стояла в комнате вашей жены?

– Дык, я уж и не помню. Повелось так. Да и нравилась она ей больно. «Пусть у меня стоит. Вещь доблестная», говорила. Я тогда, три месяца назад, впервые то, после смерти моей Глафирушки и отворил двери в её комнату, чтобы табакерку гостю показать. Да и побыли мы минуту не больше. И чего меня дернуло, дурака старого, хвастаться, сам не понимаю.

– И всё же странно, сударь: редкая вещь исчезает именно сейчас. И – позвольте догадку – молодой щёголь, что интересовался стариной, весьма похож на того, кого нам описывали торговцы.

Большаков вздрогнул.

Подозрение – тяжкая вещь, особенно когда тихая жизнь вдруг становится чем-то опасным.

– Думаете… это может быть он?

– Думаю, что нить ведёт к нему. И к тому хромому человеку, что его сопровождал.

Князь остановился и спокойно добавил:

– Мне понадобится связаться с Петербургом. Если этот «учёный» – охотник за антиквариатом или, хуже того, участник какого-нибудь подпольного дела… там наверняка о нём что-то известно.

Помещик медленно присел, понимая, что за реликвию отцовской доблести, возможно, пролилась кровь.

– Ради Митьки, ради памяти отца… И ради того, чтобы убийца не ушёл без наказания… Делайте всё, что нужно.

Князь кивнул.

И в этот момент часы на стене пробили полночь.

В 1899-м году оставались считанные дни – и мир, казалось, сам спешил открыть новую страницу своей истории…

Глава 5

Письмо в Петербург ушло быстро, но ответ ждать пришлось почти неделю – с рождественскими хлопотами почта еле дышала.

И всё же ранним утром курьер доставил прошивку бумаг, запечатанных официальным сургучом.

Князь Оленьев сидел за письменным столом, и чем больше он читал, тем сильнее поднималась бровь.

– Любопытно… очень любопытно, – бормотал он.

Аглая, сидевшая рядом, буквально горела от нетерпения:

– Ну же, князь! Говорите скорей!

– Во-первых, – начал он, – антиквар действительно существует. Василий Петрович Савинов. В определённых кругах – Васька-Антиквар. Долгое время торговал редкостями… порой сомнительного происхождения.

– Ах он жулик! – всплеснула руками Аглая.

– Погоди, – князь поднял палец. – Самое главное – Савинов уже три года вообще не в деле. Более того, никаких помощников у него никогда не водилось. Работал один.

– Так… – Аглая задумалась. – Значит, тот молодой человек – самозванец?

– Либо… ученик, которого никто не знал.

Но есть ещё кое-что, – князь отложил бумаги. – Петербургская сыскная контора взяла Ваську под наблюдение. И он… сам попросил встречи с властями.

Аглая придвинулась ближе:

– И что же он сказал?

– Что его честное имя запятнано. И, чтобы доказать свою невиновность, он хочет отправиться к нам и помочь поймать того, кто действует под его видом.

Аглая не удержалась и улыбнулась:

– Вот это поворот!

– Поверьте, барышня, – усмехнулся Оленьев, – иногда преступники бывают куда порядочнее чиновников.

Спустя два дня в город въехал небольшой экипаж.

На ступеньке ровно стоял мужчина лет сорока, лицо суковатое, но глаза – внимательные, умные, даже усталые. Одет просто, никаких щёгольских манер.

Он был похож не на кого-то, кто наживается на чужом горе…

А на того, кто слишком много видел человеческой алчности.

– Василий Петрович Савинов, к вашим услугам, – представился он, слегка кивнув. – Разрешите узнать, где здесь у вас убивают из-за цацок?

– Из-за реликвий, – поправила его Аглая строго.

– Ну да… реликвии… – Антиквар криво усмехнулся. – Иногда между ними разница только в оправе.

Он шагнул ближе и понизил голос:

– Но скажу вам: таких убийств не совершают ради золота. Тут что-то другое… гораздо большее.

Князь переглянулся с Аглаей.

В их расследовании появилась новая, опасная фигура.

И далеко не факт, что они все – на одной стороне.

Глава 6

Осмотр дома Большакова проводился самым тщательным образом.

Савинов двигался неспешно, но так внимательно, что казалось – он видит то, что другим и не снилось.

Он откинул крышку старинного буфета, осмотрел подсвечники, провёл пальцем по резному комоду:

– Хм… странно-то как… – пробормотал он.

– Что именно? – спросил князь.

Антиквар оглянулся на них с лёгкой насмешкой:

– У вашего барина добра – на десяток краж вперёд хватит. И серебро, и бронза, и миниатюры – всё дорогое, всё с историей…

А взяли одну табакерку.

Аглая нахмурилась:

– Но она ведь редкая…

– Да редкая, куда ж без этого, – отмахнулся Савинов. – Только воры редко бывают романтиками, барышня. Они хватают что ближе к руке – и что продать легче.

А тут кто-то пришёл за конкретной вещью.

Он присел, осмотрел пол у шкафа покойной Глафиры Пантелеевны.

Обнаружил на паркете странную царапину – свежую.

– А это видали? – Он показал пальцем. – Значит говорите, в городе странного хромого видели. Вот кто тут был. Набойка на обуви из-за хромоты паркет и поцарапала.

А когда вор полез – лакей, скорее всего, случайно застал.

Антиквар поднялся и заключил сухо:

– Парень погиб только потому, что оказался не вовремя не в том месте.

Аглая побледнела, сжав руки:

– Бедный Герасим…

Князь записывал каждый вывод.

И тут, как на грех, появился Селиван Иванович, раскрасневшийся и самодовольный как индюк:

– Господа, дело раскрыто! – торжественно заявил он, подбоченясь.

– О? – князь поднял глаза. – И кого же вы подозреваете на этот раз?

Селиван Иванович, разгорячённый собственной «гениальностью», вещал:

– Убийца хозяйки – сам хозяин!

Комната притихла. Большаков побелел от возмущения. Аглая прикусила губу. Даже князь на секунду остолбенел.

И только Савинов слегка наклонил голову, глядя на полицейского поверх очков, явно изготовленных в Европе:

– Простите, кого убили? – спросил он почти вежливо. – Хозяйку дома… или лакея?

Или, чего доброго, обоих?

Селиван моргнул. Дважды.

Затем густо покраснел:

– Я… то есть… ну… покойная барыня ведь тоже… умерла!

– Год назад, – уточнил антиквар. – От воспаления лёгких. Без насильственных действий.

А нынче – убит лакей. В её бывшей комнате.

Это, знаете ли, немного разные дела.

Селиван Иванович открыл рот, но в этот момент дверь распахнулась, и вбежал молодой стражник, запыхавшись:

– Г-господин сыщик! Срочная депеша!

В соседнем уезде… грабёж у графа Резанова!

Табакерка пропала… редкость… времён похода на Париж…

– И без убийства? – уточнил пристав.

– Т-точно так, ваше благородие! – стражник вытянулся.

Антиквар медленно повернулся к князю и Аглае:

– Видите? Почерк один.

Но в этот раз – успели скрыться, никто не помешал.

Он поднял с камина оброненный следственной комиссией листок с описанием табакерки:

– Хм, похожа на вашу, Аглая Дмитриевна, если я правильно понимаю. Кто-то собирает конкретные трофеи наполеоновской эпохи.

Значит… это только начало.

Селиван Иванович, чтобы спрятать свою глупость, снова надулся:

– Мы всех найдём!

– Если они вас дождутся, – тихо заметил Савинов.

И посмотрел на Аглаю острым, хищным взглядом:

– Мы должны торопиться.

И тихо добавил:

– Завтра навестим этих Резановых.

Глава 7

К тракту Резановых подъехали в санях трое:

Савинов, князь Оленьев и Аглая Дмитриевна.

Едва они ступили в гостиную, как графиня Резанова —

дородная, румяная и чрезмерно гостеприимная —

расправила плечи, как боевой индюк, и всплеснула руками:

– О-о, гости из столицы! Мы в провинции всегда рады светскому обществу!

Снима-а-айте шубы! Проходите! В гостиную пожалуйте! Вот сюда!

Графиня как квочка кудахтала вокруг гостей, рассаживая их за стол.

– Пейте чай! Варенье пробовали? Не пробовали! Срочно пробуйте!

И, не дав никому слова вставить, уже звала прислугу:

– Клавдия! Тащи ещё вишнёвое! И смородиновое! Да всё тащи!

Аглая сжалась на стуле и шепнула князю: