Незваный гость. Рискуя всем

Его снова отвлек звонок. На этот раз – дом.

– Пап? – голос сына, семилетнего Сережи, звучал немного обиженно. – Ты когда придешь? Ты обещал помочь с ракетой.

Дмитрий сжал переносицу. Ракета из пластиковой бутылки для школьного проекта. Обещал два дня назад.

– Сереж, прости, сынок. У папы очень срочная работа. Очень. Я… я скоро приду. Скажи маме, что я задерживаюсь. Может, она поможет?

– Мама тоже только что звонила, говорит, у них «режим». Что такое «режим», пап?

– Это когда всем нужно работать очень много, чтобы другим людям было спокойно и безопасно, – честно ответил Дмитрий. – Как космонавты перед стартом.

– Понятно, – в голосе мальчика послышалось удовлетворение. Он гордился отцом-ученым. – Ладно. Удачи, пап. Возвращайся с победой.

– Постараюсь, командир.

Он положил трубку и долго смотрел на фотографию на рабочем столе: он, Елена и Сережа в прошлом году на Алтае. Улыбающиеся, загорелые, счастливые. Мир, который они создали. Мир, который теперь его профессия обязывала защищать от невидимого, но смертоносного врага.

Лариса снова появилась в дверях, на этот раз с планшетом в руках.

– Дима, пришел официальный запрос из Минздрава. Просят подготовить научное обоснование для возможного расширения показаний к экстренной профилактике и изменения схемы введения иммуноглобулина. На основании твоих данных.

– Они уже в курсе? Как быстро…

– Система работает, – пожала плечами Лариса. – Когда ты им отправишь отчет по геному?

– Завтра утром. Но предупреждение о высокой вирулентности можно дать уже сейчас.

– Тогда давай писать. Вместе.

Они сели за компьютер. За окном лаборатории уже давно стемнело. Город сиял огнями, люди шли по своим делам, не подозревая, что в тихом научном городке на окраине идет напряженная, невидимая работа, от которой может зависеть жизнь сотен, а то и тысяч людей. Дмитрий Зайцев, стиснув зубы, начал набирать строки сухого, научного текста, каждое слово в котором было взвешено, проверено и несло в себе груз огромной ответственности.

«На основании предварительных данных… аномально высокая скорость репликации in vitro… нехарактерные аминокислотные замены в участках гликопротеина, ответственных за нейроинвазивность… высокая вероятность сокращения инкубационного периода и повышения вирулентности… Рекомендуется рассмотреть возможность введения дополнительной дозы иммуноглобулина для лиц с обширными повреждениями и пересмотр графика вакцинации в сторону его интенсификации на первых этапах…»

Он остановился, перечитал. Это были не просто рекомендации. Это был сигнал тревоги для всей системы здравоохранения страны. Сигнал, который он, как ученый, обязан был подать. Даже если он окажется ложным. Даже если его обвинят в паникерстве. Цена молчания была неизмеримо выше.

Он нажал «Отправить». Джинн был не только изучен, но и официально представлен высшему командованию. Теперь все зависело от того, насколько быстро и эффективно система сможет среагировать. А пока что ему предстояла долгая ночь в ожидании результатов секвенирования и возможный вызов в Москву. Он взглянул на фотографию семьи. «С победой, командир», – прошептал он про себя и снова погрузился в изучение данных, в мир шифров генома и титров антител, в свою личную войну с незваным гостем, который стал вдруг гораздо более опасным и непредсказуемым.

Первая кровь

Приемное отделение Центральной районной больницы в тот вечер напоминало улей, потревоженный дымом. Помимо обычного потока – сельских жителей с гипертоническими кризами, дачников с порезами от кос и городских подростков с подозрениями на аппендицит – прибыло нечто новое: встревоженные люди, требующие «уколов от бешенства». Новости о случае в приюте и об укушенном леснике разнеслись с быстротой лесного пожара, порождая и вполне обоснованные страхи, и откровенную ипохондрию.

Ольга Иванова, закончившая свою смену на «скорой» и зашедшая в приемный покой, чтобы передать документы, с тревогой наблюдала за этой суетой. Она видела испуганные глаза женщин, которые «просто гладили соседского кота, а он сегодня странно мяукнул»; мужчин, утверждавших, что их «облизала непонятная собака неделю назад». Каждого нужно было выслушать, оценить риск, успокоить или направить на профилактику. В воздухе витал специфический, едкий запах страха, смешанный с запахом антисептика.

Именно в этот момент, около десяти вечера, с улицы донесся шум. Голоса, топот, громкий, сдавленный крик, больше похожий на животный вой. Двери распахнулись, и санитары с дежурным полицейским вкатили катастрофу на колесах.

На каталке лежал человек. Мужчина, лет пятидесяти, в грязной, пропитанной потом и чем-то еще одежде, с спутанными волосами и всклокоченной бородой. Это был один из тех, кого в городе называли «бомжами» или, более политкорректно, «лицами без определенного места жительства». Его тело било в конвульсиях – не эпилептического, а какого-то рваного, асимметричного характера. Руки и ноги дергались, голова моталась из стороны в сторону. Но самое жуткое было в его глазах. Они были широко открыты, полны такого нечеловеческого, первобытного ужаса, что даже видавшие виды санитары отводили взгляд. Изо рта, искривленного в немой гримасе, текла пенистая слюна, смешанная с кровью – видимо, он прикусил язык или щеку.