Незваный гость. Рискуя всем

– Прости, Оль, – хрипло прошептал он.

– Что прощать? Ты делал свою работу. Нелепая случайность. А теперь будем делать нашу – вытаскивать тебя. Вместе. Но по правилам. – Она подошла к окну, посмотрела в темноту. – Бешенство… Я училась, что это практически побежденная болезнь в цивилизованном мире. Ан нет. Лес свое берет. Или мы у леса слишком много берем, вот он и отвечает.

Она помолчала.

– Ладно. Я поеду. Утром буду здесь, отвезу тебя в дом. Документы, вещи соберу. Ты спи. Тебе нужны силы. Вакцина – это тоже нагрузка на организм.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге задержалась.

– И, Алексей… Не думай о ерунде. О том, что подумают. Думай о том, чтобы рука зажила, и чтобы антитела выработались. Все остальное – моя забота.

И вышла, тихо прикрыв дверь.

Ее слова повисли в воздухе, как обет. Алексей почувствовал, как сжимается горло. Он не плакал. Лесники не плачут. Но что-то горячее и щемящее подкатило к самым глазам. Он снова посмотрел в окно. Начинался рассвет. Небо на востоке светлело, окрашиваясь в бледно-сизые, затем розоватые тона. Новый день. Первый день его новой, временной, но такой странной жизни – жизни под знаком уколов, изоляции и страха, который ему предстояло победить в первую очередь в самом себе.

А в это время в деревне, в доме Ивановых, просыпался Ваня. Пятнадцать лет, угловатый, с серьезными, слишком взрослыми для его возраста глазами. Он не слышал, как уехала ночью мама, но почувствовал в доме пустоту. Не физическую – вещи были на местах, – а какую-то смысловую. Папино кресло у печки было пустым. Его тяжелые сапоги не стояли в прихожей.

Он подошел к окну, посмотрел на дорогу, ведущую в лес. Где-то там был его отец. И Ваня, еще не зная подробностей, чувствовал, что случилось что-то важное. Что-то, что изменит их тихую, надежную жизнь. Он сжал кулаки. Если что, он встанет рядом. Он уже не ребенок. Он должен помочь. Хотя бы маме.

Так начиналось утро второго дня. Дня, когда слово «бешенство» перестало быть абстракцией из учебника биологии и пришло в дом, требуя своей цены. Цены, которую еще предстояло подсчитать.

Цепная реакция

Утро в приюте для животных «Надежда» начиналось, как обычно, с симфонии звуков: нетерпеливый лай собак, ожидающих кормления, мяуканье из кошачьего вольера, скрип дверей и шаги волонтеров. Воздух, еще прохладный, был наполнен запахами свежезаваренной овсянки для подопечных, дезинфекции и сена. Анна Волкова, заведующая ветеринарной службой, обходила ряды вольеров, сверяясь с планшетом. Ее белый халат был безупречен, движения быстры и точны. В этом мире, созданном для спасения, царил строгий, но одушевленный порядок, фундаментом которого были протоколы.

Приют был ее детищем и крепостью. Организованный пять лет назад на базе старой автобазы, он вырос в современный, пусть и скромно оснащенный, центр. Здесь была своя операционная, карантинная зона, изолятор, процедурный кабинет. Все по уму, как учил отец: «В медицине, Ань, и в ветеринарии тоже – дисциплина спасает жизни. Хаос убивает». Она помнила это каждый день, вывешивая на доске задания смене: уборка, кормление, осмотр, медикаменты.

Сегодня утром Анна чувствовала легкое беспокойство, которое не могла объяснить. Возможно, тревожный разговор с отцом накануне вечером о случае в лесу. Возможно, внутреннее чутье врача, улавливающее изменение атмосферы. Она закончила обход и направилась в карантинную зону – отдельный блок с бетонными стенами и индивидуальными боксами, куда помещали новых поступлений или заболевших животных.

Именно там ее ждала Татьяна, пожилая волонтер с добрым лицом и руками, исцарапанными за десятилетия общения с кошками.

– Аннушка, там новенький, с ночи, – сказала Татьяна, понизив голос. – Молодой кобель, дворняга. Привез мужик какой-то, взволнованный. Я его в шестой бокс поместила. Он… он странный какой-то.

Слово «странный» в лексиконе опытной волонтера прозвучало тревожным колоколом. Анна кивнула, надела свежие перчатки, маску и бахилы. Дверь в карантинный блок закрывалась за ней с тихим щелчком.

Бокс №6. За решетчатой дверью, на чистой подстилке, лежал пес. Рыже-белый, некрупный, лет двух-трех. На первый взгляд – обычная дворовая собака. Но уже через несколько секунд Анна отметила аномалии. Животное не спало, не дремало. Оно сидело, сгорбившись, голова была опущена, нижняя челюсть слегка отвисла, и из угла пасти тонкой, непрерывной нитью стекала слюна, пачкая подстилку. Дыхание было неравномерным, с периодическими глубокими, хриплыми вздохами. Но самое главное – глаза. Они были открыты, смотрели в никуда, стеклянно-мутные, с расширенными, плохо реагирующими на свет зрачками. В них не было ни страха, ни любопытства, ни боли. Была пустота, нарушаемая редкими, беспричинными подергиваниями.

– Привет, дружок, – тихо сказала Анна, не приближаясь. Она взяла длинную палку-утяжку и осторожно коснулась ею пола рядом с псом. Здоровое животное отпрянуло бы, зарычало или, наоборот, потянулось бы обнюхать. Этот пес лишь медленно, с трудом, будто против воли, перевел взгляд на палку. Движение было запоздалым, некоординированным. Затем он снова уставился в стену.

Сердце Анны упало. Картина складывалась в ужасающую, но знакомую по учебникам мозаику. Неврологическая симптоматика. Слюнотечение. Парез нижней челюсти. Измененное поведение (апатия вместо агрессии – но и так бывает). Она мысленно перебрала дифференциальные диагнозы: чума плотоядных? Неврологическая форма действительно дает схожие симптомы. Но слюнотечение не так выражено. Инородное тело в глотке? Нет, глотание, судя по слюне, не нарушено. Отравление? Возможно. Но…

Она вспомнила вчерашний разговор. Лес. Лиса. Укус лесника. Бешенство в дикой природе. Городские бездомные собаки часто контактируют с лесом на окраинах. Могли подраться с больной лисой или енотовидной собакой. Цепочка выстраивалась.

Анна быстро вышла из карантинного блока, сняла верхний слой защиты и пошла к компьютеру. Нужно было найти запись с камеры у входа, увидеть того человека. Он представлял угрозу номер один. В журнале приема записей от волонтеров не было – ночью записывала Татьяна, но детали могли ускользнуть.

Просмотр записи занял несколько минут. Вот «уазик» с лесниками и ветеринарами (видимо, везут ту самую лису). Потом, уже в сумерках, легковая машина, из которой выскочил мужчина в дорогой, но мятой куртке. Он что-то нес на руках, завернутое. Разговор с Татьяной у входа. Мужчина жестикулирует. Татьяна кивает, берет животное. Машина уезжает.

– Таня! – позвала Анна. – Тот мужчина, что привез пса. Он говорил, где нашел?

– Говорил, у своего подъезда в «Черемушках», – отозвалась волонтер, подходя. – Сказал, думал, сбила машина, но ран нет. Очень просил помочь.

– Контакт был? Он его трогал? Говорил, в чем нес?

– В своем полотенце, кажется. Говорил, что в перчатках… но я не уверена. Очень взволнованный был.

Анна сжала кулаки. «Черемушки» – микрорайон на самой окраине, вплотную к лесопарку и частному сектору. Идеальный коридор для проникновения дикого зверя. Она набрала номер районной станции по борьбе с болезнями животных (СББЖ). Ответил дежурный.

– СББЖ, Петров.

– Здравствуйте, это Волкова из приюта «Надежда». У нас поступило животное – собака, взрослый кобель, с тяжелой неврологической симптоматикой, подозрительной на бешенство. Требуется срочный выезд для отбора проб и консультации.

В трубке наступила тишина, затем послышался вздох.

– Подтверждаете изоляцию?

– Животное находится в индивидуальном боксе карантинной зоны. Контактов с другими животными и персоналом после поступления не было. Принимавший волонтер в средствах защиты.

– Опишите симптомы.

Анна описала. Подробно, профессионально.

– Ждем. Через сорок минут будем у вас. До нашего приезда полная изоляция. Никаких манипуляций.

– Есть.

Она положила трубку и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Теперь начиналась цепная реакция. Следующий звонок – в Роспотребнадзор. Необходимо начать поиск человека, привезшего собаку. Он – контакт первого уровня, возможно, уже инфицированный. Потом – карантин всего приюта. Отмена передач животных, запрет на посещения. Паника среди волонтеров. Новости в местных пабликах. Шепотки. Страх.

Она позвонила отцу. Николай Петрович ответил после первого гудка.

– Пап, у нас ЧП. В приюте. Собака с симптомами, очень похожими на бешенство. СББЖ уже едет.

На другом конце провода наступила короткая пауза, которую Анна знала хорошо – отец мгновенно анализировал информацию.

– Твои действия? – спросил он ровным, командным голосом.

– Животное изолировано. Вызвала санслужбы. Готовлю приказ о закрытии приюта на карантин. Веду поиск человека, который его привез.

– Верно. Персонал?

– Проведу экстренный инструктаж. Всех, кто мог иметь косвенный контакт, отправлю к врачу для решения вопроса о вакцинопрофилактике.

– Сама прошла?

– В прошлом году была плановая ревакцинация, как у всех работающих с животными. Титр достаточный.

– Хорошо. Держись, дочка. Это не паника, это работа. Помни: вирус бешенства неустойчив во внешней среде, боится ультрафиолета и дезсредств. Твоя задача – не допустить его распространения за пределы бокса. Организационные меры сейчас важнее медицинских.

– Понимаю, пап.

– Я буду через час. Мне есть что сделать.

Через час, когда во двор приюта въехала машина СББЖ с опознавательными знаками в виде красного креста и надписью «Ветеринарный надзор», Николай Петрович Волков уже стоял рядом с дочерью. Высокий, прямой, в строгом полувоенном кителе, он своим видом внушал спокойствие и порядок. Его присутствие действовало на персонал умиротворяюще.

Специалисты СББЖ, два человека в защитных костюмах, респираторах и очках, прошли в карантинную зону. Через пятнадцать минут старший, ветеринарный врач Семенов, вышел, снимая шлем.

– Волкова, ваши подозрения, к сожалению, вероятны, – сказал он без предисловий. – Клиническая картина характерна. Взяли пробы слюны, образцы тканей. Повезем в областную лабораторию. Результат будет через 24 часа. Но действовать нужно так, как будто он положительный. Немедленный карантин учреждения на 60 дней. Все животные, находившиеся в одном помещении или имевшие потенциальный контакт, подлежат наблюдению. Персонал?

– Составляем списки, – ответила Анна. – Все направляются в травмпункт для консультации.

– Верно. И тот гражданин, который привез… Его нашли?

– Пока нет. Работаем с полицией, обзваниваем больницы. Оставили описание на основании записи с камер.

– Нужно его найти как можно скорее. Каждый час на счету.

После отъезда СББЖ в приюте воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь взволнованным шепотом волонтеров в штабной комнате. Анна собрала всех.

– Коллеги, ситуация серьезная. С сегодняшнего дня приют закрыт для посещений. Все плановые операции, передачи животных отменены. Мы переходим на строгий режим карантина. Это означает: зонирование территории, отдельные комплекты одежды для каждой зоны, усиленная дезинфекция. Все, у кого были даже малейшие риски – вы касались вещей того мужчины, заходили в карантинный блок после поступления собаки – немедленно в травмпункт. Адрес и контакты у меня. Это не обсуждается. Ваша жизнь – важнее. Вопросы?

Вопросов было много, и все – на тему страха.

– А мы сами теперь заразны?

– Нет. Вирус не летает по воздуху.

– А наши домашние животные?

– Если вы соблюдали гигиену, не носили рабочую одежду домой – риска нет.

– Закроют ли нас навсегда?

– Нет. Карантин – это мера безопасности. Мы его отработаем и продолжим работу.

– А что с той собакой?

– Она останется в изоляторе под наблюдением. Решение о ее усыплении примет комиссия врачей после подтверждения диагноза. Если это бешенство – она уже обречена. Вирус не оставляет шансов.

Анна отвечала четко, спокойно, опираясь на факты. Она видела, как страх в глазах людей постепенно сменялся пониманием и решимостью. Они были здесь не случайно, эти люди. Они любили животных и умели брать на себя ответственность.

Николай Петрович, наблюдавший со стороны, кивнул одобрительно. Потом подошел к дочери.

– Молодец. Теперь вторая часть. Информационная. Если мы ее упустим, нас сожрут слухами.

Он достал телефон, набрал номер.

– Сергей Петрович? Волков. Да, спасибо, живой. Слушай, нужна твоя помощь. В приюте «Надежда» случай, подозрение на бешенство у бездомного животного. Да. Нужно дать официальную информацию, четкую, без паники. Чтобы люди знали, что делать, а чего бояться не нужно. Чтобы не начали своих собак выкидывать на улицу. Можешь организовать пресс-конференцию с участием эпидемиолога и ветеринара? Завтра? Идеально. Спасибо.

Он положил трубку.

– Сергей Петрович – главный редактор районной газеты и городского портала. Человек адекватный. Даст слово специалистам, а не истерикам.

Вечером, когда основные организационные меры были приняты, Анна снова зашла в карантинный блок. Теперь она была в полном комплекте защиты. Собака лежала в той же позе. Но теперь у нее заметно подергивались мышцы морды и плеч. Периодически возникал тремор. Это был прогресс болезни. Стремительный и неумолимый.

Она смотрела на страдающее животное, и в ее сердце боролись врач и человек. Врач знал: единственная милосердная помощь сейчас – эвтаназия, чтобы прекратить мучения. Но правила были жестки: при подозрении на бешенство животное должно быть под наблюдением для уточнения диагноза, его ткани необходимы для лаборатории. Это жестоко, но это нужно для спасения других жизней – и человеческих, и животных.

– Прости, дружок, – прошептала она сквозь маску. – Прости.

В этот момент ее телефон вибрировал. Неизвестный номер.

– Алло?

– Это Анна Волкова? Говорит дежурный врач приемного отделения ЦРБ. К нам доставили мужчину, Михаила Семенова. У него паническая атака, утверждает, что контактировал с бешеным псом и боится умереть. В кармане у него нашли вашу визитку. Вы можете подтвердить контакт?

Анна закрыла глаза. Нашли. Цепная реакция добралась до первого человеческого звена. Теперь все зависело от скорости и правильности действий системы. Системы, в которую она, ее отец и многие другие вкладывали свои жизни и профессионализм. Начиналась настоящая битва, где врага нельзя было увидеть без микроскопа, но последствия его вторжения были чудовищны.

– Да, могу подтвердить, – четко сказала она. – Он привез животное сегодня ночью. Немедленно начните антирабическую профилактику по контакту 1-й категории. Я вышлю вам все данные. И… передайте ему, что шансы на спасение – 99%, если он следует всем инструкциям. Главное – не пропустить сроки.

Она положила трубку и посмотрела на отца, который стоял в дверях.

– Нашли.

– Хорошо, – просто сказал Николай Петрович. – Значит, система работает. Теперь нужно, чтобы она выдержала нагрузку. Завтра начнется самое сложное, Аня. Не медицинская часть. А людская. Страх – более заразная штука, чем любой вирус.

За окном сгущались сумерки. В приюте, теперь уже тихом и закрытом на замок, горел свет только в нескольких окнах. Начиналась долгая, тревожная ночь. А в микрорайоне «Черемушки», куда уже выехала бригада дезинфекторов, люди, просматривая местные новости в соцсетях, впервые с ужасом читали слово «бешенство» не как что-то далекое, а как нечто, что могло прийти к их подъезду. И первый, тонкий ледок страха уже треснул под ногами города.

Лабораторный штамм

Рассвет в Новосибирском научном центре «Вектор» был делом условным. За толстыми стеклами боксированных лабораторий и в герметичных боксах биобезопасности царил свой, искусственный день, подчиненный ритмам термостатов, гудению центрифуг и мерцанию экранов секвенаторов. Здесь время измерялось не часами, а циклами ПЦР, поколениями клеточных культур и скоростью распространения тревожных новостей по внутренней сети.

Дмитрий Зайцев, старший научный сотрудник отдела особо опасных вирусных инфекций, провел в лаборатории третьего уровня биобезопасности (БСЛ-3) уже около восемнадцати часов. Его мир сейчас ограничивался гермошлемом, сквозь который был слышен лишь его собственный дыхательный ритм и шипение системы подачи воздуха, и толстыми резиновыми перчатками, засунутыми в порты изолирующего бокса. Внутри этого бокса, под холодным светом ламп, в строгом порядке располагались пробирки, планшеты для иммуноферментного анализа и маленькие флаконы с культурами клеток Vero. Именно в эти клетки трое суток назад был инокулирован образец ткани головного мозга той самой лисицы из-под Томска и образцы слюны собаки из приюта «Надежда» в соседнем районе.

Дмитрий был вирусологом до мозга костей. Его отец, тоже ученый, часто шутил, что Дмитрий произнес слово «рибонуклеиновая кислота» раньше, чем «мама». Для Дмитрия вирусы были не просто возбудителями болезней; они были совершенными инженерными конструкциями, воплощением элегантной и безжалостной эффективности. Бешенство, Rabies lyssavirus, он считал одним из самых совершенных и самых страшных творений природы. Простой по структуре – всего пять генов. Но какой невероятный, отточенный эволюцией механизм действия: строгая нейротропность, движение против аксоплазматического тока, способность годами сохраняться в тканях, умение обманывать иммунную систему, и – абсолютная летальность после проявления симптомов. Вирус-призрак, вирус-снайпер.

И сейчас этот снайпер, похоже, сменил прицел или боеприпасы.

Первые тревожные звоночки прозвучали еще вчера. Обычно штаммы «городского» бешенства (циркулирующие среди собак) и «лесного» (лисы, енотовидные собаки, волки) имели небольшие, но стабильные генетические различия, определяющие тропизм и агрессивность. Предварительный анализ методом ПЦР в реальном времени показал нечто странное. Образцы от лисицы и от собаки дали практически идентичные генетические сигнатуры. Более того, эти сигнатуры плохо совпадали с референсными штаммами из базы данных «Вектора». Мутации. В ключевых участках гена гликопротеина – того самого белка, который формирует «шипы» на оболочке вируса и отвечает за прикрепление к нейронам.

– Дима, как там твои образцы? – в наушниках раздался голос Ларисы, техника лаборатории, наблюдающей за ним снаружи через иллюминатор.

– Культуры показывают цитопатический эффект быстрее ожидаемого, – ответил Дмитрий, голос звучал в гермошлеме приглушенно и металлически. – Вдвое. Клетки разрушаются не на пятый-седьмой день, а на третий.

– Инокулюм не переборщил?

– Нет, титр стандартный. Что-то не так с самим вирусом. Он более… энергичный.

«Энергичный». Научно безграмотный термин, но именно он вертелся в голове. Он закончил переносить образцы супернатанта с погибшими клетками в новые пробирки для дальнейшего анализа – электронной микроскопии и полного геномного секвенирования. Каждое движение в перчатках было выверенным, медленным, чтобы не создать аэрозоль. Даже мысль о случайном разрыве перчатки вызывала холодный спазм где-то под ложечкой, несмотря на абсолютное доверие к системам безопасности «Вектора». Здесь правила писались кровью ученых прошлого, и их соблюдали неукоснительно.

Процедура выхода из БСЛ-3 заняла двадцать минут: химический душ для костюма, прохождение через шлюзы, снятие позитивного давления скафандра. Когда Дмитрий наконец оказался в «серой» зоне, снял гермошлем и вдохнул стерильный, но несравненно более свободный воздух, его лицо было мокрым от пота, а в глазах стояла напряженная сосредоточенность.

Лариса, женщина лет пятидесяти с острым, умным взглядом, протянула ему распечатку.

– Предварительные данные по ИФА. Уровень вирусного антигена в культурах от обоих изолятов зашкаливает. И посмотри на перекрестную реактивность.

Дмитрий взял листок. Иммуноферментный анализ подтверждал: вирус не только размножался быстрее, но и его антигенные свойства были… более «агрессивными». Он лучше связывался с антителами широкого спектра, что могло говорить либо о большей экспрессии антигенов, либо об их измененной структуре.

– Это может означать более быстрый иммунный ответ у привитых, – предположила Лариса.

– Или, наоборот, возможность «прорыва» у слабо иммунных, – мрачно парировал Дмитрий. – Нужно смотреть титры нейтрализующих антител. И ждать секвенирования.

Он прошел в свой кабинет – небольшую комнату с книжными полками, заваленными томами по вирусологии и эпидемиологии, и двумя мониторами, на которых в реальном времени отображались эпидемиологические сводки со всей Сибири. На втором мониторе как раз открывался новый отчет из Томской области: «Зафиксирован еще один случай нападения дикой лисы на человека в Кожевниковском районе. Пострадавший – подросток, получил укусы за ногу. Начата вакцинопрофилактика». И еще одно сообщение, уже от его собственной жены, Елены, из Роспотребнадзора: «Дима, поступают данные о трех случаях подозрения на бешенство у собак в приграничных с лесом селах Новосибирской области за последние 48 часов. Все – с нетипичной агрессией или, наоборот, вялостью. Жду твоих предварительных выводов по изолятам».

Он быстро набрал ответ: «Лена, изоляты аномальные. Высокая репродукция, измененные антигенные свойства. Ждем полный геном. Похоже, это не просто вспышка, а новый, более вирулентный вариант. Нужно срочно усилить эпидемиологический надзор и рассмотреть вопрос о внеплановой вакцинации домашних животных в зонах риска».

Отправив сообщение, он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. В голове складывалась картина. Очаг в дикой природе (лиса). Быстрая передача городским животным (собака). Аномальная скорость репликации вируса в культуре клеток. Возможное снижение инкубационного периода? Если это так, то стандартные схемы вакцинопрофилактики для людей могут не успеть. Нужно пересматривать протоколы. И нужно это делать сейчас, вчера.

Его телефон завибрировал. Неизвестный номер с московским кодом.

– Дмитрий Игоревич Зайцев?

– Да, я слушаю.

– Здравствуйте. Говорит полковник медицинской службы Колесников, Главный военно-медицинский клинический центр. Мы получили информацию от вашего руководства о ведущейся работе по изолятам бешенства из Сибири. Нам срочно требуется ваше экспертное заключение для корректировки инструкций в войсках, особенно в частях, дислоцированных в лесных регионах. Можете подготовить данные к 18:00 по московскому времени?

Дмитрий почувствовал, как тяжесть ответственности на его плечах увеличилась на порядок. Армия. Тысячи людей в полевых условиях, на учениях, в караулах. Риск контакта с дикими животными там был значительно выше.

– Да, смогу. У меня будут предварительные выводы по антигенным свойствам и скорости репликации. Полное геномное секвенирование будет готово к завтрашнему утру.

– Достаточно. Ждем. И, Дмитрий Игоревич… насколько все серьезно, по вашей оценке?

Дмитрий сделал паузу, выбирая слова.

– Серьезно. Возможно, мы имеем дело с эволюционным скачком патогена. Пока рано паниковать, но пора готовиться к худшему сценарию.

– Понял. Благодарю. Ждем вашего звонка.

Разговор закончился. Дмитрий вышел из кабинета и направился в отдел биоинформатики, где на мощных серверах шел анализ миллионов нуклеотидов. Молодой биоинформатик, Артем, с красными от бессонницы глазами, указал на один из мониторов.

– Дмитрий Игоревич, смотрите. Выравнивание по гену гликопротеина. Ваши изоляты – вот эти два. А это – референсный штамм «Внуково-32», который лет тридцать циркулирует в центральной России.

На экране разноцветными полосками была изображена последовательность аминокислот. В ключевых участках, отвечающих за связывание с нейрональными рецепторами (сайты связывания с никотиновым ацетилхолиновым рецептором и с рецептором p75NTR), горели яркие красные метки – замены аминокислот.

– Видите? Замены в позициях 330, 333 и 338. Это, грубо говоря, «руки» вируса, которыми он хватается за клетку. У ваших изолятов «пальцы»… другие. Более цепкие, если моделирование не врет.

– Что это означает на практике? – спросил Дмитрий, чувствуя, как холодеет внутри.

– Может означать более эффективное проникновение в нейрон. Более быстрый захват нервной системы. И, возможно, расширенный тропизм – способность инфицировать больше типов клеток. Это нужно проверять in vivo, на животных моделях, но…

– Но времени на мышей у нас нет, – закончил за него Дмитрий. – Спасибо, Артем. Срочно оформляй отчет. Мне нужно это на стол к директору через час.

Вернувшись в свою лабораторию, Дмитрий подошел к морозильнику с надписью «-80° C. Опасные образцы». Он знал, что внутри, среди сотен других пробирок, лежали аликвоты его нового штамма. Штамма, который еще не имел названия, но уже требовал к себе уважения и страха. Он положил ладонь на холодную стальную дверцу. Здесь, в этом холоде, спал джинн, которого он и его коллеги только что начали выпускать из бутылки, чтобы изучить. Остановить его обратно будет неизмеримо сложнее.