Фаворитка. Привилегия или ловушка

Мадемуазель д’Обиньи, словно гончая, учуявшая дичь, ужесточила режим. Уроки стали продолжительнее, требования – жёстче. «Теперь вы не просто ученица, вы – персона, – говорила она, заставляя Элоди в сороковый раз отрабатывать поворот головы при представлении. – На вас смотрят. Каждая ошибка будет увеличена в сто раз. Каждая удача – приписана капризу мадам или случайности».

Элоди училась держать удар. Она отвечала на колкие намёки в свой адрес молчаливым, чуть отстранённым поклоном или нейтральной, ничего не значащей улыбкой, которой научил её Бошар: губы сомкнуты, уголки чуть приподняты, глаза остаются спокойными. Эта маска начинала врастать в её лицо.

Однажды после изнурительной репетиции менуэта с другими дамами (где её, новичка, то и дело «случайно» задевали локтями и наступали на шлейф) она уединилась в одной из маленьких, редко посещаемых гостиных, что выходили окнами в Тиариновый сад. Комната была прохладной и тихой, лишь тикали массивные часы в углу. Элоди опустилась на стул, давая отдых ноющим ногам, и закрыла глаза. Она так устала, что не сразу услышала тихие шаги.

Открыв глаза, она увидела мадам де Ментенон. Та стояла у камина, разглядывая безмятежный пейзаж в золочёной раме. На ней было всё то же тёмное, строгое платье, но сегодня на груди поблёскивал маленький золотой крестик.

«Устали, мадемуазель?» – спросила она, не поворачиваясь.

Элоди вскочила, делая реверанс. «Мадам… я не заметила вас».

«Это потому, что я, как и вы, ищу иногда уголок тишины в этом вечном карнавале. Можете садиться».

Ментенон обернулась. Её умное лицо не выражало ни дружелюбия, ни неприязни – лишь спокойное наблюдение.

«Мадам де Монтеспан довольна вами. Она говорит, вы учитесь быстро. Почти слишком быстро».

Элоди насторожилась. В этих словах был подтекст. «Я стараюсь оправдать оказанное мне доверие, мадам».

«Доверие… – Ментенон медленно подошла и села в кресло напротив. – Интересное слово. Здесь его часто путают с полезностью. Вы полезны мадам. Пока вы скромны, умны и не претендуете на её свет, вы – прекрасное украшение её свиты, живое доказательство её доброты и проницательности. Но если вы… засверкаете собственным светом…»

Она не договорила, дав словам повиснуть в воздухе.

«Я не стремлюсь сверкать, мадам, – тихо сказала Элоди. – Я всего лишь хочу… выжить здесь. И помочь своей семье».

Ментенон кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на понимание. «Выжить. Это мудрая цель. Более мудрая, чем стремление к мимолётной славе. Но здесь, чтобы выжить, иногда нужно сделать выбор. Между… разными видами огня».

Элоди не поняла. «Мадам?»

«Мадам де Монтеспан – это пламя костра. Яркое, жаркое, притягательное. Но оно сжигает дрова быстро и бросает неровные, пугающие тени. Есть и другой свет. Ровный, постоянный, как свет лампады перед алтарём. Он не ослепляет, но указывает путь. И он не обжигает тех, кто приближается с чистыми помыслами».

Элоди слушала, затаив дыхание. Мадам де Ментенон, набожная и строгая, предлагала ей… что? Покровительство? Или просто предостерегала? Она говорила аллегориями, как проповедник.

«Я…я благодарна за ваши слова, мадам. Но я обязана мадам де Монтеспан».

«Обязанности бывают разными, – мягко возразила Ментенон. – Есть долг перед благодетелем. А есть долг перед своей совестью и перед Богом. Иногда они вступают в противоречие. Я молюсь, чтобы вам не пришлось делать этот выбор слишком рано. А теперь простите, мне пора. Да хранит вас Господь, дитя моё».

Она поднялась и вышла из комнаты так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя запах ладана и чувство глубокого беспокойства.

Этот странный, полунамёками наполненный разговор не давал Элоди покоя. Что знала Ментенон? Что предвидела? Она была воспитательницей королевских детей, её влияние росло. Могла ли она стать союзником? Или её набожность была лишь другой маской, под которой скрывалась такая же жажда власти?

На следующий день случилось то, чего, кажется, и ждала мадемуазель д’Обиньи, готовя свою ученицу к худшему. Элоди получила приглашение на «утренний туалет» – левер – к мадемуазель де Фонтанж, нынешней юной фаворитке короля.

Приглашение, на изысканной бумаге с гербом Фонтанжей, было вручено лично пажом. В нём в изысканных выражениях выражалось желание «познакомиться с жемчужиной, которую столь лестно отзывается мадам де Монтеспан». Это была ловушка, столь очевидная, что даже Элоди её разглядела.

«Отказаться нельзя, – констатировала д’Обиньи, изучая записку. – Это будет воспринято как оскорбление и трусость. Принять – значит войти в логово львицы. Мадемуазель де Фонтанж красива, глупа, как пробка, и ослеплена своей мимолётной удачей. Она видит в каждой молодой женщине угрозу. А вы… вы после ужина у Монтеспан стали для неё угрозой вдвойне».

«Что мне делать?» – спросила Элоди, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине.

«То, чему вас учили. Смирение, скромность, безупречные манеры. Не вступайте в перепалки. Не пытайтесь блистать умом. Вы – тень. Бледная, незаметная провинциальная тень. Если она попытается вас унизить… примите это с достоинством. Любое ваше сопротивление она использует против вас, выставив завистливой и дерзкой. Ваша сила – в вашей незаметности. Пока что».

Утром, надев самое простое из своих новых платьев – светло-серое, без отделки, – и минимально причесав волосы, Элоди в сопровождении молчаливой служанки отправилась в апартаменты мадемуазель де Фонтанж. Они располагались в лучшей части дворца, с видом на партер, и по роскоши едва ли уступали покоям Монтеспан. Воздух здесь был иным – легкомысленным, пьянящим от запаха молодости, пудры и каких-то сладких, головокружительных духов.

Салон был полон. Человек двадцать молодых мужчин и дам окружали центр притяжения – Мари-Анжелику де Фонтанж. Она полулежала на кушетке, одетая в утренний

Язык вееров и молчаливых договоров

Урок, который начала преподавать мадемуазель д’Обиньи после инцидента с духами, был уроком тихой, изощренной мести. Он не касался танцев или реверансов. Он касался информации.

«Здесь правят три вещи: милость Короля, золото и сплетня, – говорила гувернантка, уставившись на Элоди своим непроницаемым взглядом. – Первое – непредсказуемо. Второе – у вас отсутствует. Остается третье. Вы должны научиться её собирать, фильтровать и использовать. Не для нападения – пока. Для защиты».

Она научила Элоди «слушать стены». Не буквально подслушивать, а быть сверхвосприимчивой. Замечать, какая фрейлина перешептывается с каким кавалером, кто кого избегает, в чьих глазах мелькает страх при упоминании того или иного имени. Мадемуазель д’Обиньи, за годы службы при дворе, знала всё и обо всех. Она начала делиться этим знанием скупо, дозированно, как яд или лекарство.

«Видите ту даму в лиловом? Герцогиня де Лоррен. Она заклятый враг мадам де Монтеспан из-за старой истории с землями в Эльзасе. Но она обожает ликёр из черной смородины. Если бы вам нужно было отвлечь её внимание, стоило бы завести разговор о новых рецептах дижестива… А этот старый маркиз? Он должен огромные деньги игроку из Парижа. Один намёк на это в присутствии его зятя – и он станет шелковым…»

Элоди слушала, и Версаль представал перед ней уже не просто сверкающей декорацией, а гигантским, пульсирующим организмом, пронизанным сетью тайных связей, долгов, обид и слабостей. Каждый блестящий кавалер, каждая улыбающаяся дама носили на себе невидимые ярлыки, и д’Обиньи учила её читать их.

Но самым важным инструментом, помимо ушей, стал веер. Не просто аксессуар, а настоящее оружие, со своим сложным языком. Мадемуазель д’Обиньи посвятила этому целый вечер.

«Открыть веер быстро и резко – „вы мне неинтересны“. Медленно помахать им перед лицом – „за мной следят“. Опустить закрытый веер вниз – „мы можем быть друзьями“. Прикоснуться открытым веером к губам – „молчите“. А вот это, – д’Обиньи сделала едва заметное движение, проведя веером по левой щеке, – означает „будьте осторожны, нам угрожают“. Запомните. И никогда не используйте жест, значение которого не знаете досконально. Один неверный взмах – и вас могут понять превратно со всеми вытекающими».

Элоди тренировалась перед зеркалом, отрабатывая плавные, небрежные, но точные движения. Её веер из перламутра и кружева стал продолжением руки, щитом и сигнальным флажком одновременно.

Первая возможность применить новые знания представилась на одном из petits soupers – маленьких ужинов, которые устраивала мадам де Монтеспан для своего ближнего круга. На этот раз, кроме привычных лиц – Ментенон, дю Мэна, Вермандуа – был приглашен ещё один гость: Шарль-Оноре д’Альбер, герцог де Люин, пожилой, но всё ещё влиятельный царедворец, известный своей обширной сетью осведомителей и острым умом. Он был тем, кого называли «другом всех и никого». Взгляд его был похож на взгляд старого филина – мудрый, всевидящий и немного отстраненный.

Разговор за столом, как обычно, касался дел двора, но на этот раз в нём сквозила лёгкая напряжённость. Говорили о предстоящем бале, о новых указах, ограничивающих роскошь в одежде для не-дворян (тонкий намёк на растущие долги знати), и о здоровье королевы, которое, по слухам, вновь пошатнулось.

Монтеспан, сияющая и чуть возбуждённая, много говорила, стараясь произвести впечатление на де Люина. Элоди, как и положено, молчала, слушая. И именно её тихое присутствие, возможно, заставило герцога обратиться к ней напрямую.

«А вы, мадемуазель де Воклен, – сказал он вдруг, перебивая монолог Монтеспан о достоинствах нового архитектора, – как полагаете, способна ли красота, рождённая в провинции, прижиться в нашей… парниковой атмосфере? Или она неизбежно завянет, не выдержав искусственного жара?»

Вопрос был опасным. С одной стороны, лесть. С другой – намёк на её недолговечность. Все взоры устремились на неё. Монтеспан насторожилась. Ментенон прикрыла глаза, будто молясь.

Элоди медленно положила вилку. Она вспомнила урок д’Обиньи: «С людьми вроде де Люина не спорят. Им задают вопросы в ответ, показывая, что вы поняли глубину, но не собираетесь в неё нырять».

Она подняла глаза на герцога. «Я полагаю, монсеньёр, что всё зависит от корней, – сказала она тихо, но чётко. – Некоторые оранжерейные цветы имеют хрупкие корни и требуют постоянного ухода. А полевые, те, что выживают меж камней, – их корни сильнее. Их труднее пересадить, но если они приживутся… то могут пережить и жару, и заморозки. Вопрос лишь в том, насколько благодатна почва и… насколько искусен садовник».

В ответ воцарилась тишина, а затем герцог де Люин тихо, но искренне рассмеялся. Это был не насмешливый, а одобрительный смех.

«Прекрасный ответ, мадемуазель. Поэтичный и многозначительный. Почва… да, почва здесь действительно уникальна. А садовник… – он бросил быстрый взгляд на Монтеспан, – у нас один, и он ревнив к своим правам. Но вы, кажется, уже пустили первые ростки».

Монтеспан расслабилась, сияя. Её протеже ответила достойно, не осрамив её. Но Элоди поймала другой взгляд – мадам де Ментенон. Та смотрела на неё с невыразимым, сложным выражением: там было и одобрение, и тревога, и что-то ещё, похожее на сожаление.

После ужина, когда гости разошлись, Монтеспан задержала Элоди.

«Вы были превосходны, дитя. Де Люин – старый лис. Он редко кого хвалит. Вы привлекли его внимание в хорошем смысле. Это полезно. Он знает всё, что происходит в этих стенах. Возможно, – она понизила голос, – он даже знает, кто подсказал той пустой кукле Фонтанж идею с духами…»

Элоди вздрогнула. Она не думала, что та выходка могла быть чьей-то подсказкой.

«Вы думаете, это была чья-то интрига?»

«Здесь всё – интрига, моя дорогая. Фонтанж слишком глупа, чтобы придумать такое изящное унижение. Кто-то стоит за ней. Кто-то, кому выгодно, чтобы вы опозорились или чтобы я, как ваша покровительница, выглядела смешно, взяв под крыло неуклюжую девицу. Будьте бдительны».

Возвращаясь в свои апартаменты по полутемным коридорам, Элоди обдумывала слова Монтеспан. Кто? Один из врагов маркизы? Или… кто-то, кто видит в ней угрозу лично? Её мысли были прерваны тихим звуком шагов позади. Она обернулась.

В слабом свете настенных светильников к ней приближалась мадам де Ментенон. Она шла одна, без служанки, завернувшись в тёмный плащ.