Фаворитка. Привилегия или ловушка

Элоди сделала ещё один реверанс и, пятясь, двинулась к выходу. У самой двери её остановил голос.

«И, дитя мое… забудь о своей провинциальной чувствительности. Здесь каждый твой вздох, каждую слезинку превратят в оружие против тебя. Вытри глаза, прежде чем войти в зал. Или научись плакать с улыбкой на устах. Это высший пилотаж».

Дверь закрылась. Элоди, под присмотром д’Обиньи, побрела обратно в свою комнату. Вечером ей принесли ужин на подносе: изысканный, крошечный – суфле из фазана, компот из груш, вино в хрустальном бокале. Она почти ничего не могла проглотить.

Когда на дворе стемнело, и дворец засверкал тысячами огней, как огромный корабль в ночном море, Элоди подошла к окну. Где-то внизу, в крыле, где располагались апартаменты короля, горели особенно яркие окна. Доносилась далекая, приглушенная стенами музыка. Там танцевали, смеялись, строили козни, творили историю.

Она положила ладонь на холодное стекло. В отражении в черном зеркале ночного окна на неё смотрела незнакомка с высокой прической. Элоди де Воклен осталась где-то там, в карете, на пыльной дороге из Лангедока. Здесь, в этом сверкающем лабиринте, начинала жизнь другая. Та, кому предстояло выйти на бал под руку с Тенью былой фаворитки и встретить взгляд самого Солнца.

Она прошептала в тишину комнаты, заученную, но теперь наполненную новым, страшным смыслом фразу: «Его Величество Король Людовик Четырнадцатый, Божьей милостью Король Франции и Наварры…»

И добавила уже от себя, так тихо, что не услышала бы даже прижавшееся к стеклу призрачное отражение:

«Спаси меня. Или погуби. Но позволь… просто взглянуть на тебя».

Первая ночь в Версале была долгой и бессонной. А за окном, в парке, статуи богов и нимф, белые при лунном свете, хранили безмолвную, многовековую тайну этого места. Они видели многих таких, как она. Приходящих, сияющих и исчезающих. Лабиринт только начался.

Уроки выживания в хрустальном муравейнике

Рассвет в Версале начинался не с пения птиц, а со скрипа полозьев уборочных тележек, отдаленных команд гвардейцев, меняющих караул, и приглушенного звона колокольчика к первой утренней мессе. Элоди проснулась от этого нового ритма, на мгновение забыв, где она. Роскошная клетка вокруг была чуждой и холодной. Но времени на раздумья не было. Ровно в семь утра в дверь вошла мадемуазель д’Обиньи с таким видом, будто начиналась военная кампания.

«Вставайте, мадемуазель. Час умывания и облачения. В восемь – урок танцев у месье Бошара в Зеркальной галерее. Он терпеть не может опозданий».

День, ставший первым в бесконечной череде, оказался выверенным до минуты испытанием на прочность. После быстрого завтрака – чашка шоколада и круассан, показавшийся Элоди самым восхитительным, что она пробовала в жизни, – её повели в пустующую, залитую холодным утренним светом Зеркальную галерею. Семнадцать арок, семнадцать огромных зеркал отражали бесконечную перспективу паркета, позолоты и её одинокую, робкую фигурку. У высокой французской двери, ведущей в салон Войны, их уже ждал месье Бошар, легендарный танцмейстер короля.

Это был сухопарый мужчина с лицом, напоминавшим ястреба, и невероятной, почти неестественной грацией в каждом движении. Он не улыбнулся.

«Монтеспан прислала ещё один неогранённый алмаз? Посмотрим. Встаньте. Ноги – третья позиция. Нет, Боже правый, не как балерина в балагане! Пятка к середине стопы! Колени выверните!»

Его трость с серебряным набалдашником то и дело щёлкала по её лодыжкам, заставляя вздрагивать. Он разбил менуэт на сотню микроскопических движений: как перенести вес, как скользить, а не шагать, как держать кисть руки – «будто держите райскую птичку, которую не хотите отпустить, но и не хотите задушить». Каждое движение повторялось десятки, сотни раз. Музыкант в углу, казалось, дремал над своей флейтой, наигрывая одну и ту же фразу.

«Вы думаете, танец – это развлечение? – голос Бошара резал воздух. – Это дипломатия ног. Это беседа без слов. По тому, как вы подходите, как отступаете, как делаете реверанс, здесь прочтут всё: ваше происхождение, ваши амбиции, вашу благосклонность или презрение. Ваш реверанс, мадемуазель, пока что кричит: «Я из глухой провинции и боюсь собственной тени!»

Элоди стиснула зубы. Усталость, унижение и ярость кипели в ней. Она смотрела на своё отражение в одном из бесчисленных зеркал – красное от усилий лицо, сбившуюся прядь волос, – и внезапно поймала себя на мысли: «Нет. Я не позволю». Она выпрямилась, отбросила плечи назад, представив тот самый стальной прут, о котором говорила д’Обиньи. Взгляд её стал сосредоточенным и холодным. Она снова сделала па. Медленно, собранно.

Бошар замолчал, наблюдая. Щелчок тростью прозвучал, но на сей раз одобрительно по паркету.

«Ладно. Похоже, в вас есть что-то, кроме страха. Продолжаем».

После трех часов танцев был урок музыки. Пожилой итальянец, месье Альбинони, учил её аккомпанировать себе на клавесине, петь простые арии. «Голос у вас чистый, но без страсти, мадемуазель! Представьте, что вы поёте не для этой комнаты, а для одного-единственного человека, который находится за тридевять земель!»

Затем – парикмахер. Отработка прически. Как сидеть смирно, пока на голове возводят сложные сооружения из собственных и накладных волос, шпилек, лент и пудры. Как не моргнуть, когда пудру, пахнущую фиалками и ирисом, щедро сыплют с огромной пуховки. «Не чихайте, ради всего святого! Вся работа насмарку!»

Потом – портниха, мадемуазель Тереза, с очередной примеркой. Платье для бала обретало форму на манекене, но Элоди должна была стоять часами, пока кроили, накалывали, приметывали. Ткани были так прекрасны, что на них больно было смотреть: тяжелый серебристо-голубой атлас, который переливался, как вода в сумерках; кружево point de France, тонкое, как паутина, привезенное из Брюсселя; подкладка из мягчайшего белого крепа.

«Вы – лунный луч, мадемуазель, – бормотала портниха, зажав булавки в углу рта. – Не солнце, нет. Мадам де Монтеспан – солнце, ослепляющее. Вы должны быть его отражением. Прохладным, загадочным, недостижимым».

Обед проходил в её комнате, в одиночестве. Суп, рыба, дичь. Еда была изысканной, но безвкусной от усталости. После обеда – самый трудный урок: урок этикета и светской беседы с самой мадемуазель д’Обиньи.

Они сидели в её комнате. Д’Обиньи разыгрывала роли.

«Итак, я – герцогиня де Ноай, известная своей набожностью и злым языком. Вы встречаете меня в салоне. Начинайте беседу».

Элоди, помня генеалогию, сделала реверанс. «Мадам герцогиня, как поживает ваша дочь, мадемуазель де Ноай? Я слышала, она недавно перенесла лихорадку».

«Недурно для начала. Но тон слишком искренний. Сделайте его чуть более отстраненным. И помните: герцогиня терпеть не может, когда упоминают о болезнях. Она считает это дурным тоном. Переигрывайте».

И так снова и снова. Герцог, министр, заносчивая фрейлина, пожилой маршал. Как отвечать на двусмысленный комплимент? Как мягко осадить наглеца? Как поддержать разговор о скучнейшей теме – например, о новых методах осушения болот? Элоди училась вплетать в речь легкие, изящные шутки, училась слушать с видом живейшего интереса, училась скрывать скуку и раздражение за веером.

Но самый важный урок пришел не от д’Обиньи. Он случился вечером, когда Элоди, с позволения гувернантки, вышла подышать воздухом в Мраморный двор – единственное место, где она могла быть относительно одна. Она стояла, глядя на западное крыло, где в окнах апартаментов дофина горели огни, и слушала, как откуда-то из глубины дворца доносится музыка – репетиция оркестра к вечернему концерту.

К ней приблизились две молодые фрейлины, щебетавшие, как птички. Они оглядели её с головы до ног – Элоди была в простом платье для прогулок, подаренном Монтеспан, но без особых украшений.

«А, это новая протеже мадам, – сказала одна, блондинка с насмешливыми глазками. – Лангедокская диковинка. Слышала, её учили менуэт, а она путала правую ногу с левой».

«Правда? – вторила ей другая. – Ну что ж, мадам любит брать под крыло… ну, знаете, скромных. Чтобы на их фоне её собственное сияние не меркло».

Элоди почувствовала, как кровь приливает к лицу. Старый, провинциальный порыв – опустить глаза, сжаться, исчезнуть – боролся с чем-то новым, холодным и острым, что зарождалось внутри. Она вспомнила слова отца: «Ты – Воклен». И слова Монтеспан: «Душа – либо роскошь, либо приманка».

Она медленно повернулась к фрейлинам. Не улыбаясь. Её взгляд, цветом весеннего неба, стал внезапно прозрачным и ледяным, как горное озеро. Она сделала легкий, почти небрежный реверанс – точь-в-точь как герцогиня, роль которой они только что разыгрывали с д’Обиньи.

«Мадемуазель де Бриссак, мадемуазель де Шеврёз, – её голос звучал тихо, но так четко, что перекрыл их щебет. – Как мило, что вы обратили на меня внимание. Я действительно из Лангедока. У нас там есть поговорка: даже самый скромный полевой цветок видит, как высоко летают вороны, и не считает это достижением. Доброго вам вечера».

Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, держа спину так прямо, как учил Бошар. За её спиной воцарилась ошеломлённая тишина, а затем взрыв возмущённого шёпота. Но в нём, как уловила Элоди, помимо злобы, появилась и тень неуверенности.

Вернувшись в комнату, она дрожала, но не от страха, а от странного, головокружительного чувства победы. Она дала отпор. Не грубо, не по-деревенски, а так, как это делают здесь. Она использовала их же оружие.

Мадемуазель д’Обиньи, сидевшая за шитьём, подняла на неё взгляд. Казалось, в её глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на уважение.

«Столкновение в парке? – спросила она сухо. – Вы ответили?»

«Да, мадемуазель».

«И?»

«Я сказала, что даже полевой цветок видит, как высоко летают вороны».

На губах д’Обиньи дрогнул почти невидимый уголок.«Не изящно, но остро. Им этого хватит на пару дней. Теперь они будут вас бояться чуть больше, чем презирать. Это прогресс. Но запомните: остроумие – это шпага. Вынул – будь готов убить или быть убитым. Не вынимай без крайней нужды».

Перед сном, когда служанка помогла ей снять сложное дневное платье и облачиться в ночную сорочку, Элоди снова подошла к зеркалу. Лицо было бледным от усталости, но в глазах горел новый огонь – не робкого ожидания, а вызова. Она больше не была той испуганной девочкой из кареты. За один день её обточили, как алмаз, сняв первые, самые мягкие слои. Было больно. Было унизительно. Но она выстояла.

Она потушила свечу и легла в постель. Из открытого окна доносился запах ночного парка, влажной земли и подстриженных тисов. Где-то вдали, в королевских покоях, всё ещё играла музыка. Мелодия была печальной и прекрасной.

«Сталь под бархатом, – подумала Элоди, засыпая. – Мадемуазель д’Обиньи права. Они хотят сделать из меня куклу. Но я буду куклой с стальным каркасом. И однажды… однажды нити, которые дергают другие, порвутся».

Она не знала, что в этот самый момент в своём кабинете, над картами будущих кампаний, король Людовик XIV, отложив перо, спросил у своего камердинера: «Ну что, Бонтан, как там новая птичка в клетке Монтеспан? Говорят, её привезли из Лангедока?»

«Да, государь. Мадемуазель де Воклен. Говорят, скромна и учится быстро».

«Скромность… – Король взглянул на пламя свечи. – Редкое качество при моём дворе. Надо будет взглянуть на эту редкость. Как-нибудь… случайно».

И он снова погрузился в бумаги, но в его уме, всегда занятом мыслями о власти, славе и контроле, затерялась маленькая деталь: имя. Элоди де Воклен. Цвет глаз, сказали ему, как небо после дождя.

А в своей опочивальне, устав от дня, но не от мыслей, мадам де Монтеспан диктовала письмо. «…она сообразительна и, кажется, поняла правила игры. Сегодня дала отпор Шеврёз. Не без изящества. Возможно, из неё действительно выйдет толк. По крайней мере, она будет лучше, чем та пустая кукла Фонтанж, которую король сейчас держит при себе из одной лишь жалости…»

Лабиринт Версаля поглощал новую жертву. Но эта жертва, сама того не ведая, уже начала отращивать когти и учиться читать карту своего заточения. Игра начиналась по-настоящему.

Вечер при свечах

Прошла неделя, отмерянная ударами метронома в танцевальном зале и тиканьем часов в её комнате. Элоди вошла в ритм версальской жизни, как в строгую, сложную симфонию. Её тело запомнило па менуэта и реверансы, ум научился скользить по поверхности светских бесед, не погружаясь в глубину, а сердце… сердце она старательно прятала под слоем безупречных манер, как прячут драгоценность в потайной карман.

Версаль открывался ей постепенно, как многослойная карта. Она узнала, что король – это не просто человек, а целое расписание: Lever (утренний подъем), Coucher (отход ко сну), променад, обед в узком кругу, совет, месса. Его день был ритуалом, в котором придворные играли роль жрецов, жаждущих хотя бы мельком увидеть божество. Она научилась различать оттенки власти: вот горделиво прошествовал военный министр Лувуа, с лицом мрачным и властным; вот, щебеча, пролетела кучка молодых фрейлин королевы; вот, окруженный почтительным полукругом литераторов, прогуливался Жан Расин, чьи трагедии она знала почти наизусть.

Мадам де Монтеспан вызывала её к себе через день. Эти аудиенции были невыносимы и поучительны одновременно. Фаворитка могла милостиво расспрашивать её о прогулках, а в следующую секунду, с ледяной улыбкой, бросить: «Говорят, ты вчера слишком долго смотрела на маркиза де Данжо. Он красив, не спорю, но нищ и глуп. Его внимание ничего не стоит, кроме проблем. Не опускайся до уровня фрейлин, моя дорогая».

Элоди училась слушать, кивать и не оправдываться. Она становилась идеальным сосудом для чужих ожиданий. Но по ночам, в тишине своей комнаты, она иногда брала в руки миниатюру с портретом матери и смотрела на неё, пока не начинало щипать в глазах. Она тосковала не по дому, а по самой себе – по той, что могла смеяться громко, читать что хочется и думать вслух.

Новость принесла мадемуазель д’Обиньи утром, с лицом ещё более непроницаемым, чем обычно.

«Мадам де Монтеспан делает вам честь. Вы приглашены на вечерний ужин в её внутренние апартаменты. Будут избранные. Четверо гостей. Включая… одну особу королевской крови».

Элоди, которую в тот момент причесывали, чуть не дернула головой, за что получила тихий укор парикмахера. «Особу королевской крови?» – её голос прозвучал сдавленно.

«Спокойно, мадемуазель, – сказала д’Обиньи. – Это не официальный прием. Это интимный вечер. Именно там и вершатся истинные дела. Ваше платье уже готово. Прическа будет сложнее. Вам предстоит не блистать, а… растворяться. Быть идеальным фоном. Но при этом – всё видеть и всё слышать. Это ваш первый настоящий экзамен».

Весь день Элоди провела в состоянии легкого оцепенения. Мысли путались. Кто будет там? Сам король? Нет, это невозможно. Брат короля, Месье? Или, может, один из принцев крови? Страх и жгучее любопытство боролись в ней.

К вечеру её превратили в произведение искусства. На неё надели платье из темно-зеленого бархата, цвета лесной тени, с минимумом отделки – лишь тонкое серебряное шитье по краю декольте и рукавов. Цвет был выбран не случайно: он не отвлекал внимания, но подчеркивал бледность её кожи и золотистые отсветы в волосах. Прическа была ниже и скромнее, чем балльная, локоны лежали мягкими волнами, лишь слегка припудренные. На шею надели простое жемчужное ожерелье – скромный, но безупречный знак принадлежности к кругу Монтеспан. В уши – маленькие жемчужные серьги.

«Никаких духов, – категорически заявила д’Обиньи. – Вы – чистый лист. Пусть пахнут другими».

Когда она была готова, её повели не в парадные салоны Монтеспан, а по узкому, богато украшенному коридору в самые сокровенные её апартаменты – petits appartements, куда имели доступ лишь избранные. Дверь открыл молчаливый лакей.

Комната, в которую она вошла, была обставлена с той сокрушительной, интимной роскошью, которая говорит о власти больше, чем любые тронные залы. Стены были затянуты штофом цвета спелой вишни, мебель – из черного дерева с инкрустациями из слоновой кости и перламутра. Камин, вырезанный из цельного куска мрамора, пылал жарким огнем, отражаясь в позолоте рам немногочисленных, но явно очень ценных картин. Воздух был густ от аромата кофе, дорогого табака и все тех же тубероз.

За круглым столом, накрытым скатертью из брабантских кружев, уже сидели несколько человек. И первое, что увидела Элоди, заставило её сердце на мгновение остановиться.

Рядом с Монтеспан, в кресле с прямой спинкой, сидела невысокая, худощавая женщина в строгом платье темно-серого, почти черного цвета, с белым кружевным воротничком. Её лицо было умным, серьезным, с пронзительными карими глазами, в которых читался недюжинный интеллект и глубокая, скрытая сила. Это была Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон – воспитательница внебрачных детей короля от Монтеспан, женщина набожная, сдержанная и, как поговаривали, приобретавшая все большее влияние на Людовика. Рядом – самодовольный, упитанный мужчина с чувственным ртом, герцог дю Мэн, старший из тех самых детей, ещё подросток, но уже с манерами взрослого вельможи. И… ещё один мужчина, постарше, в изысканном, но не кричащем камзоле, с лицом усталым и насмешливым. Принц де Конти? Нет. Элоди, пробежавшись по заученным генеалогиям, узнала его: Луи де Бурбон, граф де Вермандуа, один из legitimés – признанных королём внебрачных сыновей. Та самая «особа королевской крови», пусть и с приставкой «признанная».

Не было главного Солнца. Элоди почувствовала странное облегчение, смешанное с разочарованием.

«А, вот и наша тихая мышка, – голос Монтеспан прозвучал чуть громче, чем нужно. – Подходи, дитя. Граф, позвольте представить: мадемуазель Элоди де Воклен, моя новая жемчужина. Элоди, его высочество граф де Вермандуа».

Элоди совершила безупречный, глубокий реверанс, рассчитанный именно на его ранг.

«Ваше высочество».

Граф кивнул, его взгляд скользнул по ней без особого интереса. «Мадам говорит о вас с теплотой, мадемуазель. Добро пожаловать в нашу… семейную беседу».

Слово «семейная» он произнес с легкой, едва уловимой иронией. Элоди поняла: это круг самых близких Монтеспан – её дети, их воспитательница, доверенное лицо из королевской семьи. И её, Элоди, допустили сюда. Это был и знак огромного доверия, и способ поставить на место: ты здесь, но ты – на периферии, почти служанка.

Мадам де Ментенон подняла на неё свои проницательные глаза. Её взгляд был подобен лучу света, выхватывающему суть из темноты.

«Мадемуазель де Воклен, – её голос был тихим, но невероятно четким. – Мадам де Монтеспан говорит, вы любите читать. Что вы читаете сейчас?»

Вопрос был простым, но Элоди почувствовала в нём ловушку. Сказать о Расине или Корнеле? Но Ментенон, как поговаривали, не одобряла светский театр. Сказать о благочестивых текстах? Это было бы лицемерно и легко раскусимо.

«Я перечитываю«Максимы» месье де Ларошфуко, мадам, – ответила Элоди, выбирая нейтральную, философскую территорию. – Они кажутся мне особенно… проницательными в этой обстановке».

На губах Ментенон дрогнула тень улыбки. «„Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки“. Уместная цитата для Версаля. Вы мыслите, мадемуазель. Это похвально».

Ужин проходил неспешно. Блюда сменяли друг друга: прозрачный бульон с трюфелями, филе куропатки под соусом из белого вина, салаты из диковинных овощей, сыры, компоты. Вино лилось рекой. Элоди почти не ела, сосредоточившись на разговоре, который вертелся вокруг двора, но был полон скрытых смыслов и намеков.

Герцог дю Мэн важно рассуждал о новой модели пушки, граф Вермандуа ворчал на нерасторопность интендантов, Монтеспан отпускала язвительные комментарии в адрес отсутствующих дам. Мадам де Ментенон говорила мало, но когда говорила – все умолкали. Она завела речь о необходимости новых богоугодных заведений, о моральном состоянии двора. Элоди ловила её взгляды, направленные на Монтеспан, – в них не было вражды, но было спокойное, непререкаемое несогласие, превосходство иного порядка.

И вдруг, в середине разговора о предстоящей охоте, дверь в апартаменты приоткрылась. В проеме на мгновение показалась фигура в темно-синем камзоле, без парика, с непокрытой, лишь слегка напудренной головой. Все замерли, как по команде. Даже Монтеспан выпрямилась в кресле, её лицо озарилось сложной смесью надежды, триумфа и старой страсти.

Король.

Он не вошел. Он просто стоял на пороге, опираясь одной рукой на косяк. Его взгляд, быстрый и всеохватывающий, обвел стол.

«Я не помешаю? – голос его был спокойным, но в комнате воцарилась абсолютная тишина. – Я слышал смех. Решил, что здесь веселее, чем над моими счетами».

«Ваше Величество, вы всегда желанный гость, – первая пришла в себя Монтеспан, жестом указывая на свободное место рядом с собой. – Мы как раз говорили о том, как герцог собирается впервые взять ружье на большую охоту».

Людовик медленно вошел. Он был в простом, по меркам двора, одеянии, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Это была не роскошь, а чистая, концентрированная власть. Он кивнул сыновьям, почтительно склонившим головы, кивнул Ментенон, которая опустила глаза с выражением глубокого почтения. Его взгляд скользнул по Элоди, сидевшей в самом конце стола. Он задержался на ней на долю секунды дольше, чем на предметах обстановки.

«Мадемуазель де Воклен, если не ошибаюсь? – произнес он, садясь. – Маркиз де Люссак отзывался о вас как о девушке с тонким умом. Как вы находите наше общество?»

Казалось, все воздух выдохнули разом. Король обратился напрямую к ней. Элоди почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно. Она положила вилку и нож параллельно на тарелку, как учили, и подняла на него глаза. Она не опустила взгляд. Встретила его.

«Оно… как книга на неизвестном языке, Ваше Величество. Сначала видишь лишь красивые завитки букв. Потом начинаешь различать слова. А смысл… смысл, я думаю, открывается не сразу и не всем».

В комнате повисла тишина. Монтеспан слегка нахмурилась. Ментенон с интересом посмотрела на Элоди. Граф Вермандуа тихо фыркнул.

И тогда король улыбнулся. Не широкой официальной улыбкой, а легкой, почти незаметной, тронувшей лишь уголки его губ. В его глазах, усталых и привыкших к лести, мелькнула искра живого интереса.

«Вы правы, мадемуазель. И, как и в книге, здесь важно не только прочесть, но и понять, что осталось между строк. Боша́р доволен вашими успехами?»

«Месье Боша́р снисходителен к тем, кто не щадит своих ног, Ваше Величество», – ответила Элоди, и в её собственном голосе она услышала новую, твердую нотку.

«Это похвально, – сказал король и повернулся к Монтеспан, явно меняя тему. – Атенаис, насчет завтрашнего концерта в салоне Геркулеса…»

Разговор потек дальше, но напряжение в воздухе изменилось. Король пробыл недолго, выпил бокал вина, обменялся несколькими фразами с сыновьями и, извинившись, удалился. Но его краткий визит перевернул всё.

Когда дверь закрылась, Монтеспан повернулась к Элоди. Её глаза блестели холодным, как лезвие, удовлетворением.

«Неплохо, дитя. Совсем неплохо. Вы не смутились. И ответили… с достоинством, но без дерзости. Вы привлекли его внимание. Не слишком явно. Как и нужно».

Мадам де Ментенон, вставая из-за стола, прошла мимо Элоди. Она чуть склонила голову и тихо, так, чтобы слышала только она, произнесла: «Между строк, мадемуазель, часто скрывается правда. И опасность. Будьте осторожны в своём чтении».

Вечер кончился. Элоди, с ногами, ватными от напряжения, вернулась в свою комнату. Служанка помогла ей снять платье. Когда она осталась одна, у камина, она не почувствовала триумфа. Она чувствовала опустошение и странную, щемящую тревогу.

Она привлекла внимание короля. Это была цель, ради которой её сюда привезли? Или это была ловушка, расставленная Монтеспан? Она вспомнила взгляд Ментенон – предостерегающий, почти сочувствующий.

Она подошла к окну. Ночь была темной, но дворец светился, как исполинский светляк. Где-то в его глубинах, в своих покоях, король, возможно, уже забыл о ней. Но искра была брошена. Игра, в которой она была пешкой, внезапно усложнилась. Теперь на неё смотрели не только враги, но и сам игрок, чьи правила были законом.

«Книга на неизвестном языке, – повторила она про себя свои же слова. – Господи, дай мне сил не просто прочесть её, но и написать… хоть одну строчку самой».

Внизу, в парке, прошла ночная стража. Твердые, мерные шаги по гравию звучали как отсчет времени. У Элоди его оставалось всё меньше. Бал приближался.

Интрига из кружева и яда

После вечера у Монтеспан что-то в воздухе вокруг Элоди изменилось. Шепоток, следовавший за ней по коридорам, стал громче, но иначе окрашенным. В нём теперь слышалось не только презрение к «провинциалке», но и настороженное любопытство, а иногда – откровенная злоба. Если раньше её игнорировали, то теперь на неё смотрели. И эти взгляды были разными: у мужчин – оценивающими, с внезапно проснувшимся интересом; у дам постарше – изучающими и холодными; у молодых фрейлин – откровенно враждебными.