Журнал экспедиции, открывшей исток Нила. Том II

Затем я написал Гранту еще одно письмо, которое должны были доставить эти люди.

Лумереси вскоре услышал о бусах и тканях, которые я им подарил, и он впал в ярость, назвал их самозванцами, оскорбил их за то, что они не явились к нему до того, как пришли ко мне, и сказал, что не позволит им уйти. Затем последовал спор. Я сказал, что это мое дело, а не его, и он не имел права вмешиваться, а васуи должны идти. Тем не менее, Лумереси был упрям, и решил задержать их, потому что я был его гостем, он не позволил бы никому обмануть меня. Для него было большим оскорблением, что Суварора попытался вызволить меня из его дома.

Когда этот скандал утих и Лумериси ушел, я сказал васуи не обращать на него внимания, а делать то, что я им приказал. Они ответили, что у них есть приказ доставить меня, и если Лумереси не разрешит им отправиться за Грантом, они остановятся здесь, потому что они знали, что если Суварора обнаружит, что его люди задерживаются надолго, он отправит сюда больше людей освободить их. Однако мир еще не наступил. Лумереси, обнаружив, что васуи спокойно устроились у меня в лагере, приказал им уйти из своих владений, угрожая силой, если они не подчинятся. Я старался изо всех сил уговорить васуи остаться, но они сказали, что уйдут, чтобы сообщить о случившемся Сувароре, и через восемь дней они вернутся, приведя с собой что-то, вид, которого вызовет у Лумереси трепет от страха. Дальнейшие уговоры были бесполезны, поэтому я дал им еще больше ткани и отослал их. Барака, который, казалось, считал эту щедрость безумной, ворчал, что, если у меня так много лишней ткани, было бы разумней одарить ею своих людей, чем «выбрасывать на ветер».

На следующий день (26-го августа), так как я все еще чувствовал себя плохо, я отправил четырех человек к Гранту с просьбой прислать лекарства. Посланникам потребовалось четыре дня, чтобы прибыть назад с информацией о том, что Бомбей еще не вернулся из Казе, но что Грант, надеясь получить людей, планирует начать марш примерно 5-го числа следующего месяца. В то же время они принесли мне информацию о том, что ватуты блокировали вождя Рухе после того, как угнали весь скот в близлежащих деревнях, и объявили о своем намерении затем расквитаться с Лумереси. Вследствие этого Лумереси ежедневно собирал своих «седых бород» и держал военные советы в своей барабанной комнате. Его подданные постоянно посылали ему просьбы прислать вооруженные отряды для защиты, но он не намеревался помогать им.

31-го августа прибыл еще один караван из Карагве, в котором я нашел старого друга, наполовину арабского происхождения, по имени Саим, который, когда я жил у шейха Сная в Казе в моей предыдущей экспедиции, научил меня готовить вино из подорожника. Он, как и остальные носильщики в караване, носил рубашку из коры фигового дерева под названием «мбугу». Поскольку мне часто приходится использовать это слово в «Журнале», я могу здесь дать объяснение его значения. Упомянутый носильщик сказал мне, что все люди на экваторе носили такое же покрытие и делали его из множества сшитых вместе кусков коры, которые они срезали с деревьев. Такая операция не убивала деревья, потому что, если покрыть «рану» листьями, пока она была свежей, через некоторое время появлялась новая кора. Туземцы размягчали кору, превращая ее в ткань путем погружения ее в воду с последующими сильными ударами молотком.

Саим рассказал мне, что прожил десять лет в Уганде, пересек Нил и торговал с территориями на востоке, вплоть до Масаиленда. Он полагал, что Ньянза (озеро Виктория), давала начало реке Рувума; эта река, которая вытекала из Ньянзы, после того, как она протекала между Угандой и Усогой, дальше пересекала Уньоро, а затем в обход озера Танганьика, впадала в Индийский океан к югу от Занзибара. Он также сказал, что киганду (язык, на котором говорят в Уганде), он знал так же хорошо, как и свой собственный язык, а поскольку мне нужен был переводчик, он с радостью пошел бы ко мне на службу. Это было именно то, что я хотел – невероятная удача. Я с жадностью ухватился за его предложение, подарил ему новый костюм, в котором он выглядел вполне джентльменом, и предложил отправить его на следующий день с письмом к Гранту.

1-го и 2-го сентября. Большой шум и суматоха охватили теперь всю округу, потому что ватуты прокрались сюда и убили женщину, которая была ранее захвачена ими на войне, но потом бежала и с тех пор жила здесь. Чтобы отомстить за это, Лумереси возглавил свою толпу и вышел на поиски врагов, сопровождаемый также и моими людьми; но им ничего не удалось добиться, кроме как отпугнуть врагов и вернуть себе тело мертвой женщины. Затем возникла другая тревога, потому что было обнаружено, что три женщины-вахума пропали без вести; и, поскольку они больше не появлялись, Лумереси подозревал, что люди из последнего каравана забрали их, как рабынь. Он послал за начальником каравана и вернул его, чтобы тот ответил на обвинения. Конечно, мужчина поклялся, что ничего не знает по этому поводу, в то время как Лумереси поклялся, что должен задержать начальника каравана до тех пор, пока женщины не будут освобождены, поскольку это не первый раз, когда его женщины были похищены таким образом. Примерно в то же время местный житель, который ходил в Соромбо, чтобы купить коров, вернулся со стадом и был сразу же схвачен вождем, поскольку во время его отсутствия одна из дочерей Лумереси была обнаружена с ребенком, и когда ее спросили, кто был отцом, она указала на этого мужчину. Чтобы компенсировать ущерб, нанесенный вождю Лумереси, поскольку таким образом, рыночная стоимость его дочери сократилась наполовину, Лумереси конфисковал весь скот, который этот человек пригнал с собой.

С 3-го по 10-е сентября. По прошествии двух дней, одна из трех пропавших женщин-вахума была обнаружена в соседней деревне. Как она сказала, она сбежала, потому что ее муж жестоко обращался с ней, ее пороли, чтобы научить вести себя, как желал ее супруг. Сообщалось, что других пропавших видели в краале вождя Мьонги. В то же время ходили слухи, что мужья, которые отправились искать исчезнувших жен, по возвращению столкнутся с требованием Мьонги заплатить выкуп, поскольку женщины теперь являются его законным имуществом в соответствии с признанным законом «буни» (правом собственности находки и компенсации за ее хранение).

В течение следующих четырех дней в разговорах не было никаких других тем, кроме грядущей войны. Ватуты были со всех сторон, угоняя скот, грабя и сжигая деревни, и местные вахумы были перепуганы до такой степени, что некоторые скрытно уходили со всеми своими стадами к соседнему вождю, у которого случайно гостил один из «седых бород» Лумереси. Старейшина с помощью своих людей поймал бежавших, высек их и отправил всех обратно, упрекая за их неблагодарность к своему вождю, который принял их, когда они искали убежище, а теперь они покинули вождя при первых же слухах о войне.

10-е сентября. Теперь, желая получить больше информации о Гранте, я приказал нескольким из моих людей отнести ему письмо; но все они боялись встретить по дороге ватутов. Как раз тогда пришло сообщение о том, что один из сыновей Лумереси, который приехал в столицу Укханги, чтобы купить коров, был схвачен Рохиндой (вождем Укханги и братом Сувароры) в результате того, что вождь Исамиро сообщил ему, что Лумереси забрал у меня неисчислимые богатства. Рохинда намеревался удерживать у себя сына Лумереси, пока тот не отправит меня в Укханги, чтобы он сам мог обобрать меня таким же образом. Лумереси был очень озадачен этим и искал моего совета, но ничего не мог получить от меня, потому что я в душе смеялся над ним и сказал, что это было следствием того, что он был слишком жадным.

С 11-го по 15-е сентября. Из Мчимеки прибыл Масуди со своим караваном. Унгурью «Свинья», который сбил меня с пути, был, кстати, его кирангози или проводником каравана. Масуди рассказал нам, что он наиболее сильно пострадал от потерь, когда его люди убегали один за другим, как только они получали зарплату. Он полагал, что Грант скоро присоединится ко мне, так как, когда собранное с полей зерно закончится, люди в Рунгуа, естественно, будут искать возможности наняться в караваны. Он понес большой убыток из-за алчности Мьонги, которому он заплатил налог за проход в виде ружья, пороха и огромного количества тканей. То же самое Масуди был вынужден заплатить вождю Рухе с добавлением двадцати медных проволок и одного тюка красных коралловых бус. Это побудило меня немедленно отправить всех людей, которых я мог освободить от службы здесь, к Гранту, предостерегая его избегать владений Рухе, поскольку Лумереси обещал мне, что он не допустит, чтобы у меня еще забрали хотя бы одну вещь.

Лумереси к этому времени получил несколько уроков по политике умеренности, которые я ему преподавал; ибо когда он попытался выжать из Масуди столько же, сколько взял Рухе, дикарь все же уступил и позволил торговцу дешево уйти. Он видел достаточно примеров с соседними вождями, чтобы убедиться, что система неограниченного налогообложения или грабежа, в конце концов, окажется проигрышной игрой, от которой в то время пострадали Унямьембе и Угого, территории, по которым избегали проходить караваны.

В полночь (с 15-го на 16-е сентября) я был разбужен поспешным вторжением нескольких мужчин, которые заявили, что они были носильщиками Гранта, которые бежали от него. В бессвязных, коротких и взволнованных предложениях они рассказали, что оставили Гранта, стоящим под деревом, с одним пистолетом в руке. Все вангуана были либо убиты, либо отогнаны людьми Мьонги, которые внезапно появились и напали на караван, стреляя, убивая людей копьями и грабя, пока ничего не осталось. Носильщики, увидев Гранта в одиночестве, не в силах помочь ему, побежали, чтобы сообщить мне и Лумереси, как лучшее, что они могли сделать. Несмотря на то, что я не верил истории во всех ее подробностях, я чувствовал, что что-то серьезное должно было случиться; поэтому, без промедления, я отослал последних из моих людей, достаточно сильных, чтобы идти и помочь Гранту, неся с собой мешок с бисером. Затем Барака вышел из моей палатки и сказал громким голосом, специально для моего назидания: «Зачем мне больше думать о поездке в Карагве? Я все время говорил, что это невозможно»; Услышав это, я поставил его перед всеми оставшимися людьми, он прочитал ему лекцию: «Что бы ни случилось, я должен умереть или продолжить путешествие, потому что угроза позора не позволила бы мне отступить, как это делал Барака». Барака ответил, что он не боится – он только хотел сказать, что люди не могут действовать против непреодолимых обстоятельств. «Непреодолимые обстоятельства?! – сказал я – Разве я не могу продолжать путь с первым попутным караваном или купить целый караван, если мне захочется? Это невозможно? Ради бога, не пытайся больше пугать моих людей, потому что ты уже чуть не уничтожил этим экспедицию».

На следующий день (17-го сентября) я получил письмо от Гранта, повествующее обо всех его катастрофах:

«16 сентября 1861 года

Мой дорогой Спик, караван был атакован, разграблен, а людей угнали в страну Мьонги.

Проснувшись рано утром, я поднял лагерь, стремясь воссоединиться с Вами, и пока грузы паковались, мое внимание привлек яростный спор между десятниками носильщиков и восемью вооруженными людьми, присланными вождем Мьонгой. Люди этого вождя настаивали на том, чтобы я провел день в его деревне. Им вкратце сказали, что, поскольку Вы уже сделали ему подарок, он не должен ожидать визита от меня. Придерживаясь (в чем я не сомневаюсь), инструкций своего хозяина, они предложили себя в качестве проводников и шли с нами, пока мы не сошли с выбранного ими маршрута. Тогда люди Мьонги быстро вышли вперед и остановили нашу группу, выставив копья.

Эта угроза укрепила нашу решимость, и мы двинулись дальше мимо угрожающих нам копий. После того, как мы прошли, примерно, семь миль, громкий визг из леса встревожил нас, и мы подверглись внезапной атаке двухсот людей. В одно мгновение они проникли в центр каравана и напали на бедных носильщиков. Борьба была короткой, под угрозой стрелы или копья, приставленных к груди носильщиков, у них была отнята их одежда и украшения, а грузы были унесены прежде, чем могло быть организовано сопротивление. Только три человека из ста остались рядом со мной, остальные, единственной мыслью которых было спасение их жизни, сбежали в лес. Только один человек, маленький и щуплый Рахан, стоял с взведенным ружьем, защищая свой груз, против пяти дикарей с поднятыми копьями. Больше никого не было видно. Двое или трое наших были убиты, некоторые были ранены. Бусы, коробки, ткани и т. д. лежали разбросанными среди деревьев. Я чувствовал себя разбитым. Моя попытка пойти и потребовать возмещение от Мьонги была им отвергнута, и я в полном отчаянии уселся среди толпы негодяев, насмехавшихся вокруг меня, и обнаглевших после успеха этого дня. Некоторые были одеты в ту же одежду, что украли у моих людей.

После полудня около пятнадцати человек с грузами были посланы ко мне с сообщением от вождя, что нападение было ошибкой его подданных – что одному человеку за это отрезали руку, и что все наше имущество будет возвращено.

С уважением, Дж. В. Грант»

Теперь, судя по сообщению, посланному Гранту Мьонгой, мне показалось, что его люди ошиблись в приказах своего вождя и действовали, превысив его инструкции. Было очевидно, что вождь просто намеревался помешать Гранту пройти мимо или уклониться от пересечения своего района, не заплатив «хонго», иначе он не послал бы своих людей, чтобы пригласить капитана в свой дворец. Несомненно, отряду негров была дана инструкция при необходимости применить силу. Это становится более очевидным из факта его последующего раскаяния и необходимости посылать оправдания, когда имущество находилось в его руках. Поскольку местные вожди понимают, что они должны соответствовать какой-то системе, чтобы спасти себя от войны или игнорирования их территорий всеми путешественниками в будущем. Чтобы помочь Гранту, я умолял Лумереси немедленно отправить ему какую-нибудь помощь в виде носильщиков, но он отказался под предлогом того, что Мьонга ранее воевал с ним, и убьет его людей, если они появится во владениях Мьонги. Это было тем более неприятным, так как Грант в письме на следующий день сообщил мне, что не может снова собрать всех своих людей, и хотел знать, что ему дальше делать. Он получил назад все имущество, кроме шести партий бус, восьмидесяти ярдов американской ткани и множества мелких предметов. Кроме того, были утрачены разные полезные вещи, практически, из каждого тюка. В том же письме он попросил меня доставить женщину народа мхума мужчине, который пришел с носителями его послания, поскольку она занималась любовью с Саимом в резиденции вождя Укулимы и сбежала с моими людьми от своего мужа.

Расспрашивая ее об этом, я узнал, что мужчина, который теперь утверждал, что она его супруга, на самом деле украл ее у ее родителей в Уджиджи, и насильно сделал ее своей женой, но с тех пор жестоко обращался с ней, часто избивал и никогда не давал ей достаточно еды и одежды. Именно по этой причине она влюбилась в Саима; ибо он, сочувствуя ее печальным историям, пообещал хранить ее, пока он путешествует со мной, и в конце концов отправить ее обратно к родителям в Уджиджи. Она была красивой женщиной, с глазами газели, овальным лицом, тонким носом и прекрасными губами. Она отлично подошла бы Саиму, наполовину арабу. Но так как я не хотел, чтобы в моем лагере было много женщин, я дал ей несколько бус и отослал ее с посыльным, который требовал ее, во многом вопреки моим собственным чувствам.

Так как территория Лумереси простирались отсюда на расстояние до восьми миль от владений Мьонги, я посоветовал Гранту попытался перебраться через границу Мсалалы методом нескольких последовательных переходов, а затем я отправлю несколько туземцев, чтобы встретить его. Лумереси не рискнул отправить своих людей в качестве носильщиков для Гранта в лапы Мьонги, он очень хотел, чтобы у него появился еще один белый гость.

20-го и 21-го сентября. Я снова призвал Лумереси помочь Гранту, сказав, что он должен призвать Мьонгу для объяснения жестокого обращения с носильщиками Гранта, которые были его собственными подданными. Иначе его разбой станет известен всем торговцам вплоть до побережья и дорога к нему будет закрыта, а Мьонга потеряет все «хонго» которые он в будущем намерен получать с караванов. Более того, он не сможет отправлять свою собственную слоновую кость на берег. Это обращение возымело эффект: Лумереси призвал своих людей выступить добровольно, и вышли двенадцать носильщиков. Эти люди только ушли, как я получил другое письмо от Гранта, сообщавшего мне, что он собрал почти достаточно людей, чтобы идти дальше, и что Мьонга вернул еще шесть тюков из пропавших грузов и пообещал помогать Гранту во всем.

Однако, на следующий день я получил от Гранта два совершенно противоположных по смыслу сообщения – одно утром, полное ликования, в котором он сказал, что надеется достичь резиденции Рухе в тот же день, так как его штат носильщиков был полностью укомплектован. Другим посланием, доставленным вечером, я был шокирован, узнав, что Мьонга, вернув все грузы, значительно уменьшенные за счет воровства из тюков, потребовал в качестве «хонго» два ружья, два ящика патронов, сорок мотков медной проволоки и 160 ярдов американской ткани. При невозможности уплаты этого «хонго» Грант должен был отдать Мьонге десять вангуана, чтобы построить бому на западной границе его округа. Эта укрепленная бома даст ему возможность сражаться с васонами, которые временами вторгались на его территорию, иначе он не позволит Гранту выйти из своего крааля. Грант не знал, что делать. Он не осмеливался отдать дикарю оружие, потому что знал, что это противоречит моему принципу, и поэтому откладывал ответ до тех пор, пока не услышит мое мнение. Все собранные им носильщики начали нервничать, а двое сбежали. В этой страшной для нас ситуации я отослал Бараку со строгим приказом забрать Гранта любой ценой, кроме жертвы людьми, оружием и боеприпасами, поскольку задержка еще на один день может закончиться дальнейшими поборами. В то же время я предостерег Бараку, чтобы он как можно больше сохранил (а точнее, спас) мою собственность.