Полная версия
Осколки Хрустальной ночи
Ольга Игомонова
Осколки Хрустальной ночи
Часть 1
Глава 1
Кенигсберг, ноябрь 1938 года
Хмурый ноябрьский день клонился к закату. Над Кенигсбергом сгущались тяжелые тучи, предвещавшие затяжной дождь. Река Прегель щедро наполняла городской воздух сыростью и запахом тины, а полицейские патрули на перекрестках вызывали у редких прохожих ощущение тревоги и неопределенности.
Фанни Герц бежала по улице, крепко прижимая к груди сумку с нотами. Ее тонкое пальто не спасало от пронизывающего холода: промозглый ветер пробирал до костей. Изящная шляпка, которую на прошлой неделе подарила ей фрау Гольдман, уезжая в Америку, тоже не могла согреть и служила всего лишь модным аксессуаром.
Фанни летела домой, как на крыльях. После уроков музыки она всегда ощущала невероятный творческий подъем, а сегодня ее одухотворенное состояние особенно резко контрастировало с осенним ненастьем и депрессивной атмосферой нацизма, царящей в городе. Для такого возвышенного настроения у девушки была особая причина: сегодня ей впервые удалось ощутить то удивительное состояние вдохновения, о котором так много говорят музыканты, причем она смогла не только войти в состояние творческого потока, но и реализовать его практически.
Свидетелем этого потрясающего события оказалась ее педагог по фортепиано фрау Бергер, которая раньше была известной пианисткой, а теперь давала частные уроки музыки еврейским детям. Фанни занималась у нее уже несколько лет и знала, насколько строгим и требовательным преподавателем была фрау Бергер: ни один урок не обходился без ее резких замечаний и безжалостной критики музыкальных способностей учеников. Но сегодня Фанни смогла совершить практически невозможное, и это событие потрясло девушку до глубины души.
Фанни бежала по улице, вспоминая все подробности сегодняшнего урока. Фрау Бергер на каждом занятии давала ученикам новое фортепианное произведение для чтения с листа, и с каждым разом эти задания были все сложнее и сложнее. Исполнять незнакомую музыку по нотам, которые видишь впервые, непросто даже для опытных музыкантов, но профессиональные исполнители обязаны хорошо владеть этим навыком. Для Фанни эта часть урока всегда была самой трудной: несмотря на все старания, ей практически никогда не удавалось избежать ошибок. При чтении нот с листа пальцы девушки предательски попадали на чужие клавиши, вызывая смущение юной пианистки и недовольство придирчивого педагога.
Сегодня фрау Бергер выбрала для Фанни особенно сложное произведение – первую часть семнадцатой сонаты для фортепиано ре минор Бетховена. За непредсказуемость музыки, резкую смену темпа, быстроту пассажей и сложность аккордов эту сонату называют «Бурей», и в качестве учебного упражнения она является серьезным вызовом для любого пианиста. Но эта странная турбулентная бетховенская музыка захватила Фанни буквально с первых нот, и у девушки возникло какое-то особенное возбужденное состояние. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного: ее пальцы буквально летали над клавиатурой огромного рояля «Блютнер», который занимал половину гостиной фрау Бергер, а пожилая учительница слушала игру юной пианистки молча, как завороженная.
Обычно упражнение по чтению с листа ограничивалось двумя-тремя страницами нотного текста, после чего строгая преподавательница недовольно прерывала игру ученицы и начинала высказывать свои многочисленные замечания и разбирать ошибки исполнения. Но сегодня фрау Бергер позволила девушке доиграть сонату до конца, а когда прозвучали последние ноты, никаких замечаний не последовало. Вместо этого пожилая учительница заявила:
– Поздравляю, Фанни, это было блестяще. И дело даже не в том, что ты исполнила все чисто и без ошибок – при определенной тренировке исполнять технически сложные музыкальные произведения могут многие исполнители. Но сегодня тебе удалось войти в то особое эмоциональное состояние, которое отличает талантливых музыкантов от простых любителей, причем ты смогла не только уловить это состояние, но и передать его в музыке слушателям. Запомни эти ощущения, постарайся их проанализировать и понять, что именно помогло тебе войти в состояние потока: если ты научишься вызывать в себе такие ощущения, не дожидаясь пресловутого вдохновения или озарения свыше, то сможешь стать прекрасной пианисткой.
Вспоминая все это, девушка с любопытством поглядывала на тучи, затянувшие небосвод, но приближение дождя ее не пугало. Погода в Кенигсберге всегда была непредсказуемой и изменчивой, и в городе даже бытовала такая поговорка: если вам не нравится погода Кенигсберга, подождите пятнадцать минут, и она изменится. Но сегодня у Фанни не было никакого желания ждать изменения погоды: она спешила домой, размышляя о том, стоит ли рассказывать родителям о похвалах фрау Бергер. Конечно, ей очень хотелось поделиться с ними своими успехами, но отец всегда призывал ее быть скромной и никогда не хвастаться своими достижениями.
Под ногами девушки шуршали безжизненные осенние листья цвета той самой знаменитой баварской горчицы, которая продавалась в бакалейной лавке ее отца и считалась лучшей в городе.
Подумав об отце, Фанни невольно улыбнулась. Давид Герц был чистокровным евреем, но содержал свою бакалейную лавку с немецкой аккуратностью. Мудрый бакалейщик всегда считал, что залогом успеха любого бизнеса являются порядок, пунктуальность, трудолюбие и честность. Этих принципов Давид Герц придерживался во всех аспектах своей жизни и часто повторял жене и дочери знаменитую немецкую пословицу Ordnung muss sein, которая была главным девизом его жизни и в переводе на идиш означала «должен быть порядок».
Фанни с детства любила помогать отцу в лавке. Да, она мечтала стать профессиональной пианисткой и не хотела связывать свое будущее с торговлей, но ей всегда нравилось наблюдать за работой отца. Она любовалась идеальной чистотой на полках с продуктами, ровными рядами банок с консервами и соусами и набором гирь-разновесов, которые позволяли бакалейщику точно взвешивать покупателям любое количество продуктов. Эти гири чем-то напоминали Фанни русскую расписную деревянную куклу, внутри которой находились другие куклы, но меньшего размера, и каждая следующая кукла была уменьшенной копией предыдущей – такую игрушку она видела в детстве у своей подруги Бетти.
Фанни хорошо помнила те времена, когда ее семью никто не называл евреями, и в любой лавке или аптеке города продавцы с одинаковым почтением обслуживали клиентов любой национальности: и немцев, и евреев, и малолитовцев, и поляков.
Раньше бакалейная лавка Давида Герца славилась широким ассортиментом и качественными продуктами, но в последние годы все изменилось. Ассортимент продуктов в лавке постепенно стал примитивным и скудным, а запах кофе, который прежде казался неистребимым, исчез вместе с натуральным кофе и другими колониальными товарами, которые во времена Третьего Рейха стали большим дефицитом. На смену ароматным кофейным зернам пришел странный кофейный напиток из ячменя с добавлением синтетического кофеина, но даже такой ячменный кофе стал для еврейских магазинов практически контрабандным товаром, поэтому Давид Герц предлагал его с большой осторожностью и только постоянным покупателям: по новым антиеврейским законам любой кофе считался товаром только для немцев и был запрещен для продажи в еврейских магазинах.
Количество покупателей в лавке тоже уменьшалось с каждым днем. С принятием антиеврейских законов началась масштабная эмиграция евреев из Германии, и еврейское население Кенигсберга быстро сокращалось. Давид Герц гордился тем, что среди его постоянных покупателей до сих пор оставалось немало немцев, которые приходили за продуктами в его лавку даже несмотря на новые законы Третьего Рейха, запрещающие немцам любые отношения с евреями. Опытному бакалейщику пока еще удавалось сводить концы с концами, но Давид Герц хорошо понимал, что вопрос об эмиграции своей семьи ему придется решать уже в ближайшее время.
Фанни знала обо всех этих проблемах, но сегодня думать о плохом или беспокоиться о том, что еще не произошло, ей совершенно не хотелось. У нее было прекрасное настроение: урок музыки прошел замечательно, а вечером ей предстояло свидание с Клаусом.
Глава 2
Семья Герцев занимала небольшой двухэтажный дом недалеко от реки Прегель – главной транспортной артерии Кенигсберга. Второй этаж был жилым, а на первом располагалась их семейная бакалейная лавка, которую Давид Герц открывал каждый день ровно в семь утра. Раньше Зельда Герц помогала мужу обслуживать покупателей, но теперь торговля стала вялой, и Давид обычно работал один. Как правило, лавка была открыта только до обеда, а во второй половине дня бакалейщик мог открыть ее только накануне праздников, которых у евреев не было уже давно.
Сегодня в лавке с самого утра не было никаких посетителей: промозглая погода не располагала людей к ходьбе по магазинам, а нацистские патрули на улицах и вовсе отбивали у евреев всякое желание выходить из дома без острой необходимости. Давид простоял за прилавком полдня в полном одиночестве, тяжело вздыхая и раздумывая о безрадостных перспективах своего бизнеса и жизни в целом. Так и не дождавшись покупателей, он в очередной раз проверил товарные запасы, которые таяли с каждым днем, и отправился домой, повесив на дверь лавки большой амбарный замок.
* * *
Подбегая к своему дому, Фанни увидела, что лавка закрыта, а в окнах гостиной горит свет. Так и не решив, стоит ли рассказать родителям о том, что фрау Бергер похвалила ее исполнение с листа, она тихонько прошмыгнула в свою комнату.
До встречи с Клаусом оставалось еще немного времени. Фанни присела к зеркалу, чтобы еще раз расчесать свои волнистые черные волосы, и улыбнулась своему отражению. При каждой мысли о предстоящем свидании в глазах девушки загорался озорной огонек, а ее сердце начинало биться сильнее. В такие моменты она ощущала безграничное счастье, которому не могли помешать ни нацистский режим, ни ужесточение антиеврейской политики в Германии, ни слухи о предстоящей войне, ни проблемы еврейской эмиграции. Фанни верила в свою счастливую судьбу и знала, что у нее все будет хорошо. Ей всего семнадцать лет, ее жизнь только начинается, и она уже сейчас окружена замечательными людьми: у нее любящие и заботливые родители, прекрасный педагог по фортепиано, а самое главное – у нее есть Клаус.
Клаус Кох… Даже само имя ее возлюбленного звучало радостно, позитивно и вдохновляюще. У Фанни оно ассоциировалось с самой светлой и сверхмажорной музыкальной тональностью фа мажор с повышенной четвертой ступенью. В такой тональности бывает музыка лидийского лада, которая создает ощущение незавершенности, интригует этническим колоритом и исполняется крайне редко.
Вспомнив Клауса, юная пианистка возбужденно вздохнула: она увидит его снова уже через пару часов, и эти последние часы перед свиданием всегда тянулись особенно медленно.
Фанни до сих пор не верилось, что она встречается с таким замечательным парнем. Клаус Кох был воплощением мечты любой девушки: высокий и стройный красавец, умница, студент философского факультета Кенигсбергского университета (Альбертины), поэт-романтик и бескомпромиссный бунтарь. Фанни восхищалась его талантом, эрудицией и философскими рассуждениями о жизни и считала его чем-то средним между Шиллером и Гете. Клаус был чистокровным немцем, и этот факт девушке особенно льстил: по Нюрнбергским расовым законам, принятым в нацистской Германии в 1935 году по инициативе Адольфа Гитлера, брачные союзы и внебрачные связи между евреями и немцами были строго запрещены. Нарушителям этих запретов грозило уголовное преследование и суровое наказание «за осквернение расы» ― каторга или тюрьма.
Но принципиальный и бесстрашный Клаус не признавал эти варварские расовые законы. Когда он впервые пригласил Фанни прогуляться с ним по набережной, она иронично спросила, не боится ли он находиться на людях в обществе еврейки. В ответ юный немец окинул девушку самоуверенным взглядом и заявил, что он свободный человек и не собирается соблюдать законы, которые ограничивают его личное право выбора: он будет общаться, с кем захочет и когда захочет, а если это кому-то не нравится, то ему на это наплевать.
Вскоре их встречи стали регулярными. Фанни не раз подшучивала над Клаусом, говоря, что за отношения с ней ему грозит как минимум каторга, а может быть даже тюрьма, и парень всегда отвечал, что все это полная ерунда. Девушка безмерно восхищалась бунтарским поведением своего друга и считала его очень храбрым, мужественным и порядочным человеком. В глубине души она в тайне надеялась на то, что презрение Клауса к антиеврейским законам является реальным подтверждением его любви.
Строго говоря, никакой внебрачной связи между Клаусом и Фанни не было, и назвать их нарушителями закона было никак нельзя. Их взаимоотношения ограничивались прогулками по самым безлюдным местам города и долгими, но почти целомудренными поцелуями, которые пока еще не подразумевали дальнейшего развития отношений. Однако для романтичной юной пианистки даже такая невинная юношеская дружба казалась настоящим вызовом той чудовищной несправедливости, которая процветала в нацистской среде. Она горячо любила своего друга и искренне верила во взаимность своих чувств.
Глава 3
Короткий ноябрьский день стремительно угасал в наступающих сумерках, и гостиная в доме Герцев быстро погружалась в темноту, но Давид Герц не спешил включать свет: сгущающийся мрак лучше соответствовал его тревожным мыслям. Он сидел на диване, отложив в сторону газету и согнувшись под тяжестью проблем, смотрел перед собой невидящим взором и горестно вздыхал, пытаясь найти выход из безвыходного положения и отложить принятие трудного решения.
Его невеселые размышления прервала Зельда . Когда она вошла в комнату и щелкнула выключателем, гостиную залил яркий свет, и женщина вздрогнула от неожиданности, увидев мужа:
– Давид? Я думала, что тебя нет дома. Почему ты сидишь в темноте?
– Не знаю. Я просто задумался.
– О чем?
– Да все о том же. Мы надеялись, что гонений на евреев в Германии все-таки не будет. Боюсь, что наши надежды не оправдались.
Зельда в испуге присела на диван рядом с мужем:
– Что это значит?
– Нацисты начали зверствовать, и не только в нашем Кенигсберге. Страшные новости приходят из всех немецких городов. Похоже, в последнее время гитлеровский антисемитизм перерос в настоящий антиеврейский террор. Люди говорят, что гестаповцы издеваются даже над детьми.
– Но чего еще они хотят? Нацисты лишают нас заработка, закрывают еврейские лавки и магазины и буквально выгоняют нас из страны. Они не позволяют нам лечиться у немецких врачей, а нашим детям запрещают учиться в немецких школах. Мы и так выживаем с трудом, неужели может быть еще хуже?
– Думаю, что это не предел. Газеты пишут, что в Вене создано Центральное бюро по еврейской эмиграции, и теперь евреи бегут из страны, куда только могут. А гестаповцы отбирают у евреев ценные вещи и деньги, заставляют за гроши продавать дома и магазины или попросту конфискуют в пользу Рейха все, что только можно, без всякой компенсации. Всех недовольных или сопротивляющихся избивают и не щадят ни женщин, ни стариков. Говорят, что во многих немецких городах нацисты забивают евреев до смерти прямо на улицах.
– Неужели это правда? Разве можно так издеваться над людьми?
– Ты же знаешь, что по новым законам Рейха нацисты не считают нас людьми: мы для них расово неполноценные. Говорят, что недавно нацисты арестовали и насильственно депортировали в Польшу всех польских евреев, которые жили в Германии десятилетиями или даже столетиями. Просто загрузили их в поезд, перевезли через польскую границу и там высадили. Наверное, скоро доберутся и до нас.
– Неужели нам тоже придется уезжать?
Давид тяжело вздохнул:
– Боюсь, что этого не избежать. Но для нас это не самое страшное, все может быть гораздо хуже. Люди говорят, что многих евреев отправляют в концентрационный лагерь Дахау для принудительных работ или медицинских опытов.
– Какой ужас! Ты думаешь, нам тоже это грозит?
– Если мы успеем уехать, то у нас будет шанс избежать худшего.
– Но куда мы поедем? И почему вообще мы должны уезжать? Мы родились и выросли в Кенигсберге, здесь могилы наших предков, здесь родилась наша дочь, здесь у нас квартира и бакалейная лавка. Мы не можем все это бросить!
– Боюсь, что у нас нет выбора.
– А куда мы поедем? Куда уезжают все?
– Все уезжают, куда только могут: во Францию, Бельгию, Голландию. Некоторые едут в Америку или Палестину. Кто-то едет к родственникам, кто-то просто уезжает в неизвестность, надеясь на лучшее.
– Но у нас нет родственников за границей. Куда же мы поедем?
Давид снова вздохнул и тихо ответил:
– Не знаю. Я думаю, что у нас еще есть немного времени все это обдумать.
– И что мы сможем с собой взять?
– Это не проблема. При депортации нацисты разрешают евреям брать только самое необходимое. Каждый человек может взять только документы, один чемодан вещей и десять марок денег.
– Но это невозможно! ― возмущенно воскликнула Зельда. ― Как можно куда-то переезжать с одним чемоданом и десятью марками?
– Зельда, это не переезд, это бегство. Мы должны бежать из Германии, чтобы спасти свою жизнь. Но проблема в другом. Недавно вышло какое-то постановление, по которому наши заграничные паспорта считаются недействительными. Так что теперь нам нужно оформлять новые паспорта, в которых ставится специальный знак в виде буквы йот, что значит «еврей».
Едва сдерживая слезы, Зельда пробормотала:
– Я слышала, что с беженцев берут пошлину.
– Берут, и немалую. Они называют ее налогом с беженцев. Но откуда взять такие деньги, я просто не представляю, мы и так едва сводим концы с концами. Наша бакалейная лавка не дает почти никаких доходов: немцы в нее больше не заходят, а у евреев денег хватает только на самое необходимое. Большинство евреев остались без работы, у них практически нет денег, поэтому они почти ничего не покупают. Судя по всему, у евреев сейчас небольшой выбор: или депортация, или голодная смерть. Хотя есть и третий, самый страшный вариант, о котором даже думать не хочется.
– Неужели концлагерь?!
Давид опустил голову и молча кивнул, стараясь не смотреть на жену, по лицу которой текли слезы.
* * *
Этого тревожного разговора родителей Фанни не слышала. Юная девушка старалась не думать о таких глобальных проблемах – она хотела мечтать о будущем и радоваться жизни, и сегодня все ее мысли были заняты предстоящим свиданием. Она в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, полюбовавшись своей модной шляпкой и мысленно поблагодарив фрау Гольдман за такой приятный подарок, и отправилась на встречу с Клаусом.
Перед выходом из дома Фанни заглянула в гостиную, чтобы предупредить родителей о своем уходе. Отец встретил девушку широкой улыбкой и наигранной радостью, которой он попытался замаскировать свои тяжелые мысли:
– А вот и наша доченька-красавица! Куда это ты собралась?
– Пойду прогуляюсь.
Увидев плачущую мать, Фанни встревожилась:
– Мама, что-то случилось?
Не желая обременять дочь проблемами, Зельда начала поспешно вытирать слезы, но Давид молчать не стал:
– Случилось, но не сегодня.
Фанни испуганно взглянула на отца:
– А что случилось?
– Нацизм случился, дочка. Гонение на евреев. Да ты и сама это знаешь.
Не в силах сдерживать свою тревогу, Зельда добавила:
– Фанни, отец говорит, что нам нужно эмигрировать.
Фанни ахнула:
– Нам?! Эмигрировать?!! Куда же мы поедем?
Внезапно осознав, куда именно им нужно уезжать, Давид уверенно ответил:
– Туда, где мы не будем дрожать от ужаса при виде людей в военной форме, и где слово «еврей» не является смертным приговором. Туда, где мы сможем спокойно трудиться, не волнуясь за жизнь своих близких. Туда, где мы с матерью сможем дождаться внуков и дожить до старости.
– Но мы не можем все бросить! – испуганно воскликнула Фанни.
Стремясь успокоить дочь, Давид постепенно и сам начал принимать неизбежное. Его голос зазвучал тверже:
– Мы оставим здесь то, что сумеем нажить снова, и возьмем с собой только нашу веру, нашу надежду, наше трудолюбие и любовь к ближнему. И никто и ни при каких обстоятельствах не сможет отнять у нас эти ценности.
Но Фанни такие туманные перспективы испугали еще больше. Она с тревогой взглянула на отца и нерешительно спросила:
– Когда мы уезжаем? И куда?
Но Зельда не позволила мужу честно ответить на вопрос дочери и резко пресекла дальнейшую дискуссию:
– Фанни, дочка, еще ничего не решено. Может быть, все обойдется, и нам не придется никуда уезжать. Это отец просто так говорит, умозрительно.
Но Давид не отступал:
– Нет, не умозрительно. Уехать нам все равно придется, но пока еще действительно ничего не решено. Ладно, Фанни, иди погуляй, пока на наших улицах еще более-менее спокойно. Ты одна идешь?
– Нет, с Клаусом.
– Будьте осторожны! Держитесь подальше от патрулей и не разговаривайте с незнакомыми людьми!
– Не беспокойтесь! Мы будем осторожны!
Фанни вышла из гостиной, испытывая противоречивые чувства: в ее душе тревога за будущее тесно переплеталась со счастливым предвкушением предстоящего свидания. Но сегодня ей совершенно не хотелось беспокоиться и хандрить: она спешила на встречу с любимым человеком, и ничто не могло испортить ее возвышенное романтические настроение.
Выйдя на улицу, девушка полной грудью вдохнула холодный городской воздух. Сумрак короткого осеннего дня быстро поглотил все негативное послевкусие, оставшееся у нее после разговора с родителями. Фанни бежала по улице, не обращая внимания на пронизывающий осенний ветер и стараясь хотя бы на некоторое время прогнать навязчивые мысли о возможной эмиграции. С каждым шагом она все больше отдалялась не только от своего дома, но и от всех неразрешимых проблем, вызванных антиеврейскими законами Третьего Рейха. Она думала о своем возлюбленном, и от этих размышлений неопределенность жизненных перспектив казалась ей уже не такой безнадежной, как несколько минут назад. Фанни очень пугали разговоры об эмиграции, которые возникали в еврейской среде все чаще и чаще с каждым днем, но мысли о том, что уже через несколько минут она окажется в объятиях Клауса и почувствует на своих губах вкус его поцелуев, помогали ей забыть этот страх и пробуждали в ее душе ощущение безграничного счастья.
Глава 4
Фанни с сожалением прервала долгий и страстный поцелуй Клауса, которым он наградил ее при встрече, взяла его под руку и повела по улице. Юноша неохотно уступил инициативу подруге, а она пояснила:
– Не спрашивай, куда мы идем – это сюрприз!
Фанни крепко держала Клауса за руку, а другой рукой сжимала в кармане своего пальто ключ от пустой квартиры, который она тайком взяла у матери. Это и был ее сюрприз: ей очень хотелось побыть с Клаусом наедине, а на улицах и в парке, где они обычно гуляли, ни о каком уединении речи не было. Фанни не задумывалась о том, чем они будут заниматься, оказавшись вдвоем в пустой квартире – ей просто хотелось спокойного общения без оглядки на прохожих и без боязни нацистских патрулей.
Девушка знала, что Клаус не боялся общаться с ней открыто и не стремился прятаться в безлюдных местах, встречаясь с еврейкой. Она восхищалась благородством, храбростью и бунтарским поведением своего возлюбленного и очень боялась признаться ему в том, что при каждой встрече на улице с людьми в военной форме ее сердце замирало в ожидании проблем, а их прогулки по парку, куда евреям вход был категорически запрещен по закону, всегда становились для нее настоящей пыткой. Она не хотела говорить Клаусу о своих страхах и лишний раз напоминать ему о том, что она еврейка. Фанни знала, что их отношения могут обернуться для молодого немца серьезными неприятностями вплоть до тюремного заключения, и ей очень льстил тот факт, что ради нее Клаус отважно нарушал эти идиотские антиеврейские законы.
Но в этот промозглый ноябрьский вечер сердце девушки возбужденно трепетало от радости. Сегодня она сможет забыть все свои страхи: у нее есть волшебный ключик, который откроет им дверь к свободе, и они с Клаусом смогут пообщаться наедине, не боясь нацистских репрессий.
Открыв дверь в квартиру, Фанни быстро прошла в темноту, оставив Клауса у входа:
– Подожди минутку, я зажгу свечи. Электричество здесь отключено.
Через мгновение помещение наполнил робкий свет трех парафиновых свечей, и девушка улыбнулась:
– А теперь заходи и будь как дома. Здесь нас никто не потревожит.
Но проходить в чужую квартиру Клаус не спешил. Он неуверенно озирался по сторонам, разглядывая незнакомое помещение. Дом находился в престижном районе города, но квартира выглядела разоренной и заброшенной: вся мебель сдвинута в угол, дверь пустого шкафа отломана, диван накрыт мешковиной. На колченогой этажерке скучал одинокий цветочный горшок с увядшим растением, а на выцветших обоях остались следы от рамок с фотографиями или картинами. У окна стоял круглый стол, на котором Фанни зажгла свечи, приспособив в качестве подсвечников жестяные консервные банки.
