Демонские игры часть вторая. Хроники Ада: Учение

Его слова впивались в меня, как шипы, вызывая очередные видения: грешники, превращающиеся в чудовищ, и ангелы, чьи крылья горят серебром под золотым светом вечного солнца Рая.

— Осколки их силы до сих пор блуждают по мирам, кристаллизируясь в идеальные...

— Магические камни? — мой голос дрожал. Но не от страха, а от жажды понять, как эта мощь, что едва коснулась меня, может стать моей навсегда.

— Да, — ответил он. — Капли той мощи, что способна формировать новые реальности.

— Но почему эта сила пробудилась во мне? — сама память об этой силе заставляла сердце биться чаще.

— Не знаю, — признался Люцифер, и в его голосе впервые мелькнула тень неуверенности. — Эта сила неподвластна мне. Не думал, что вообще увижу её когда-либо.

— Ты можешь научить меня управлять ею? — мой голос был полон азарта.

— Нет, но я заметил, что ты перешел в это состояние с помощью моей энергии, — сказал он, его глаза сверкнули. — Ты впитал мою мощь, и она стала мостиком к этой силе. Если ты научишься идеальному контролю магии, мы вместе сможем раскрыть секрет, как призвать эту силу снова.

— Тогда приступим к тренировкам прямо сейчас! — жажда силы пылала в груди, как адское пламя, готовое сжечь всё, что стоит на пути. Я хотел ощутить это снова, разорвать саму ткань мироздания, и заглянуть за завесу реальности.

— Нет, — отрезал он, его голос был тверд, как камень. — Твое тело не готово. Оно едва выдержало этот всплеск — у тебя обширные внутренние повреждения, сломано несколько костей. Иди, отдохни, иначе следующая попытка станет последней, и даже я не соберу твоё тело из праха.

Я сжал челюсть, чувствуя, как гнев вскипает, но подчинился, понимая, что он прав. Моё тело было изранено, будто после битвы. Кожа горела будто после ожога, а каждый орган молил о пощаде. Я направился в комнату, на которую он мне указал. Каждый шаг отдавался болью, будто шипы вонзались в подошвы, напоминая, что я чужак в этом мире.

Вошел в комнату, что Люцифер отвел мне. Воздух внутри ударил в ноздри запахом ржавого железа и пыли. Дверь за мной закрылась с глухим лязгом, возвестив о новом витке моей жизни. Просторная комната ощущалась одиночной камерой, даже карцером. Стены давили. В центре комнаты стояла кровать — ложе из ржавых гвоздей. Их острия смотрели в мою сторону, желая отведать свежей крови. Я лег на них, ожидая боли, но мой панцирь, затвердел, словно адаптируясь к новому дому. Гвозди скрипели подо мной, царапая броню, но не пробивали, оставляя лишь ощущение дискомфорта, будто я лежал на груде сломанных мечей и копий.

Внезапно дверь тихо заскрипела, медленно открываясь. Я подумал, что это один из безликих слуг пришёл занести мне ужин. Но шаги были мягче, живее… слишком живые.

— Господин Декраол, — послышался тихий голос, будто боявшийся потревожить саму тьму. — Я принесла вам ужин.

Я обернулся. У двери стояла девушка — если её можно назвать девушкой. Она была странно неуместной в этом месте. Кожа её была гладкой, на вид мягкой, с лёгким красноватым оттенком, словно её тело хранило тёплый свет, который здесь давно исчез. На лице игриво плясали веснушки, придавая лицу живость, что резко контрастировало с демонической сущностью.

На спине были маленькие крылышки — больше похожие на игрушечные, чем на настоящие, с тонкой перепонкой и почти прозрачным краем, будто их можно было сломать пальцем. Длинный тонкий хвост с острым кончиком в форме сердечка извивался за ней, подчёркивая её грациозность и одновременно добавляя игривый намёк на опасность. Волосы, длинные и рыжие, спадали до середины спины, переливаясь в полумраке замка золотыми и медными оттенками. Когда она двигалась, они слегка колыхались, создавая иллюзию живого пламени.

На ней было лёгкое платье, ткань которого просвечивала, но при этом не показывала того, что под ней, будто дразня. Она выглядела одновременно безобидно и вызывающе — словно не принадлежала этому миру, что на самом деле пугало.

Эта девушка — суккуб. Я видел их на улицах Темнореза, живые куклы для развлечения демонов, питающиеся их энергией и отдающиеся себя взамен. Она стояла опустив взгляд в пол, будто ей самой противно то, что она должна делать. В руках у неё был поднос, на котором был бокал красного вина и подгоревший кусок мяса.

— И кто ты такая? — холодно спросил я. Мой взгляд скользил по ней снизу-вверх в поисках подвоха.

— Меня зовут Аурелия, — сказала она чуть слышно, будто извиняясь за сам факт своего существования. Само её имя звучало как насмешка над этим миром, слишком мягко, слишком чисто. — Владыка Люцифер велел, чтобы я… была рядом, когда вы отдыхаете.

Я поднялся. Шаг за шагом подошёл ближе. Её взгляд метался, словно она боялась смотреть мне в глаза. Странно, от неё не пахло серой или пеплом, напротив, в её аромате угадывались цветочные ноты. Настоящая. Слишком настоящая, чтобы не казаться ловушкой. Её присутствие буквально резало мозг, выводя из себя.

— Мне всё равно как тебя зовут, — наклонился я к её лицу. — И уж тем более, для чего ты здесь. Люцифер посылает мне шлюху, будто я один из тех, кому нужна эта грязь.

— Я… не шлюха, — тихо сказала она, её руки дрожали, а глаза были на мокром месте. — Я просто… выполняю приказ.

Мгновение тишины, и я выбил поднос из её рук. Еда и кубок упали на пол со звоном, разбрызгав содержимое. Она вздрогнула всем телом. Пальцы судорожно сжались, губы дрогнули, плечи поднялись к заострённым ушам, словно она пыталась сжаться в точку, чтобы исчезнуть. Она отшатнулась на один шаг назад и опёрлась на дверь, словно пыталась не упасть.

— Убирайся, — сказал я холодно, — и больше не приходи.

Она склонилась, всё ещё дрожа, собирая осколки подноса, и ушла. Её взгляд на секунду встретился с моим. В нём был ужас, страх смерти. Но ещё я увидел в них себя, точнее то, чем стал. И от этого стало ещё больнее. Я остался один, глядя на пятно на полу. Меня злило не то, что она здесь. Меня злило, что её страх смог вызвать во мне реакцию.

Наконец я лёг в кровать. Ворочался, пытаясь найти положение, где давление гвоздей не напоминало бы о старых ранах. Но мысли, вихрем носившиеся в голове, не давали покоя. Сила древнейших, о которой говорил Люцифер, жгла разум раскаленным углём. Я представлял миры, перестраивающиеся по моей прихоти, миллионы слуг, задерживающие дыхание, когда слышат мой голос, трон из черепов тех, кто посмел противиться мне. Я жаждал этой мощи, но страх, что она разорвет меня изнутри, не отпускал.

Усталость в итоге победила, и я провалился в сон, тяжелый, точно падение в бездну. Сны были хаосом. Я видел Мать, чья фигура, сотканная из света, растворялась в пустоте, её крики эхом отдавались в пространстве. Я видел Сестру, чья плоть разрывалась когтями Брата, кровь хлестала, как водопад, заливая Ад. И я видел себя, стоящего над руинами мира, где последним звуком было моё собственное сердцебиение.

Я проснулся, не зная, сколько прошло времени — часы, дни или вечность — но голова была тяжелой, словно от похмелья, а тело ныло, словно его терзали сотни невидимых бесов.

Открыв глаза, я заметил у кровати кресло, чужеродное в этой комнате, где все дышало разрухой. Оно было новым, без единой царапины, без засохших пятен или следов огня, что делало его почти кощунственным в этом царстве тьмы. В кресле сидел Люцифер, его фигура, окутанная дымом сигары, казалась призраком, который наблюдает за миром живых. Он держал бокал с жидкостью, чей дубовый аромат смешивался с запахом серы и табака, создавая удушливую ауру, от которой горели лёгкие и слезились глаза.

— Знаешь, сигары и бренди — лучшее изобретение смертных, — произнес он, выдыхая дым, что завивался в воздухе зловонными облаками.

— Ты сидел здесь, пока я спал? — мой голос был хриплым, пропитанным раздражением, словно кто-то вонзил нож в горло и медленно прокручивал его. Мысль о том, что он смотрел на меня, пока я был беззащитен, вызывала отвращение.

— А ты думаешь, у меня много дел? — усмехнулся он. — Я страдаю от скуки. За сотни тысяч лет я повидал всё и что-то новое всегда вызывает интерес.

— Все равно не особо приятно, когда кто-то наблюдает за тобой во сне, — огрызнулся я, садясь на край кровати, гвозди скрипнули подо мной, будто протестуя. Встряхнул головой, пытаясь прогнать тяжесть, что давила на череп.

— Но на Земле это считается знаком симпатии, — сказал он, и его ресницы смешно захлопали. Но в этом жесте была насмешка палача, что играет с жертвой, прежде чем опустить топор. — Трудно поверить, что я могу испытывать к тебе симпатию?

— Самому не смешно? — Бросил я на него мутный взгляд, чувствуя, как раздражение нарастает комом. — И что за потаскуху ты подослал мне вчера?

— Ты про Аурелию? — Во взгляде Люцифера мелькнуло недовольство. — Считай её своим личным помощником. Хотя если она тебе не нравится, я с удовольствием сделаю её очередным кирпичиком для своего замка.

— Пусть приносит ужин, — бросил я, желая поскорее сменить тему. — Какой наш следующий шаг?

— Выходи во внутренний двор, — сказал он, допивая бренди одним большим глотком. — Я там прибрался, пока ты спал.

— Щелчок пальцами, и ты уже считаешь себя великим тружеником? — съязвил я.

— Пойдем уже, хватит болтать, — отрезал он и исчез, растворившись в воздухе, как дым, оставив лишь запах табака и спирта.

Я шагнул к двери, чувствуя, как пол под ногами дрожит, словно живой. Дверь, чёрная железная плита, покрытая шрамами ожогов и царапинами, жалобно скрипнула, когда я толкнул её, и коридор за ней раскрылся пастью чудовища. Я вышел из своей комнаты, остановился посреди коридора, глядя в обе стороны, и осознал, что не знаю, куда идти. Это место было живым лабиринтом. Проходы могли образоваться с одной стороны и исчезнуть с другой.

— Откройся, что ли, — бросил я, не ожидая результата.

Вдруг стена передо мной дрогнула. Её плоть расступилась с влажным хрустом. Проход открылся, обнажая новый проход, в конце которого мерцал свет внутреннего двора. Я не решался сделать первый шаг, чувствуя, как холод пробегает по спине — боялся, что стены могли сомкнуться в любой миг, раздавив меня, как насекомое. Усилил магический щит, окутывая тело аурой, что могла выдержать удар меча, но все равно чувствовал себя уязвимым, как жертва в гильотине. В руке материализовался меч, его лезвие пылало черным пламенем, готовое раскрутиться с такой скоростью, чтобы разрезать стены на куски, оставляя лишь кровоточащие ошметки их плоти.

Глубоко вдохнул тяжелый воздух. Сердце колотилось молотом, бьющим по наковальне. Каждый удар отдавался в висках. Если бы я мог потеть в этом облике, пот лился бы рекой, оставляя за собой лужи, смешиваясь со слизью под ногами. Я сделал шаг в зловещий тоннель. Меч дрожал в руке, его пламя шипело, будто предчувствуя битву. Каждый шаг был испытанием, словно я ступал по краю пропасти, где один неверный шаг — и бездна поглотила бы меня.

Пройдя половину пути, я заметил, что стены не шевелились, их плоть оставалась неподвижной, но казалось, что это затишье — ложь, маскировка перед атакой. Ускорил шаг, крылья за спиной задрожали, их черное пламя вспыхивало, готовое унести меня вперед, если ловушка начнёт смыкаться. Казалось, что сердце билось настолько быстро, что отдельные удары слились в единый поток. Наконец, я достиг конца коридора. Свет двора слепил, несмотря на то что в Аду свет не ярче, чем в лунную ночь на Земле. Проход за мной сросся с тем же влажным хрустом, будто плоть сшивают грубыми нитями, и даже кончик крыльев не был задет. Я выдохнул. В Аду нельзя чувствовать себя в безопасности, этот урок был усвоен задолго до Люцифера. И только благодаря этому я до сих пор жив.

— Тебе пора забыть про свою паранойю, — раздался голос Люцифера, эхом отразившийся от стен двора. Он стоял у края площадки, его фигура, окутанная тьмой, казалась частью этого места. — Здесь тебя никто не тронет.

— Ты вчера пытался меня убить, — прошипел я, сжимая меч. Его пламя вспыхнуло сильнее, готовое обжечь любого, кто приблизится. Воспоминание о боли, когда его игла вспорола мои внутренности, все еще было живым в сознании.

— Но не убил же, — усмехнулся он.

— А если бы я не открыл силу древнейших? — спросил я, смотря на него исподлобья.

— Я бы не добил, лишь покалечил. Магия быстро заживляет твои раны, через пару часов ты был бы как новый, — меланхолично ответил Люцифер.

— Тебя это веселит, да? Ощущения не из приятных, — прорычал я, чувствуя, как ярость закипает в груди.

— Хватит ныть, пора начинать тренировку, — отрезал он, его голос снова отдавал холодной сталью. — Первый урок — восприятие.

— Какое еще восприятие? — нахмурился я, ожидая уроков магии или боя на мечах, а не чего-то столь абстрактного. — Думал, мы будем учиться убивать, контролировать магию, создавать руны.

— Ты встречался с пересмешниками? — спросил он, игнорируя мой вопрос.

— Один раз, — ответил я, вспоминая ту тварь, чей смех сводил с ума, разъедая разум. — Они слабые, их легко уничтожить.

— Слабые? — на его лице появилась ядовитая ухмылка. — Один такой убил твоего предшественника, не самого сильного, но всё же. Смех пересмешника свел его с ума, и тот перерезал себе горло, захлебываясь собственной кровью, пока его разум растворялся в хаосе.

— Я убил пересмешника в тот раз, — помню это ощущение, когда его смех проникал прямо в мозг, доводя до безумия.

— Сколько ты пытался? — в его голосе звучал сарказм.

— Пару часов, — признался, чувствуя, как раздражение вскипает.

— И ты видел труп? — его вопрос был пощёчиной по самолюбию.

— Нет… — и тут я вспомнил, что лишь ранил его, а сама тварь могла сбежать. Моя гордость треснула, как щит под яростным напором.

— Ты должен убивать их одной мыслью, — сказал он, указывая на двор, окруженный стенами. — Это закрытая площадка, сверху щит, так что не пытайся улететь. Тренируйся. Один такой добился своего с Ротегом за десять часов, здесь их тринадцать, у тебя двадцать четыре часа. Приступай. — Он отступил к стене, и она поглотила его, как пасть, оставив меня одного.

Смех пересмешников хлынул из всех углов двора, словно токсичный газ, пропитанный безумием, что вгрызался в разум тысячью паразитов, медленно поедающих мозг. Их смех был повсюду, но ни одной твари я не видел — лишь их тени мелькали, словно призраки. Смех не просто раздражал, он разъедал мысли, будто кислота, растворяющая даже самые прочные доспехи, мешая сложить даже простейший план. Пытался сосредоточиться, но разум путался, словно его топили в кипящей смоле, где каждая идея тонула в хаосе. Ярость кипела в груди магмой, готовой вырваться и сжечь все вокруг, но смех пересмешников был сильнее, он душил удавкой, что медленно стягивала горло.

— Огненное море! — прокричал я, призывая магию, что должна была залить двор пламенем, способным спалить саму реальность до углей. Но вместо ревущего океана огня вспыхнула лишь жалкая искра, чей свет мгновенно угас на ветру. Пространство озарилось на миг, но тут же потухло, оставив лишь запах паленого камня и насмешливое «хи-хи-хи», что эхом разнеслось, будто сам двор смеялся надо мной. Стены казались нависшими, готовыми раздавить меня, как насекомое.

— ХВАТИТ! — взревел я. Мой крик разрывал воздух.

Меч материализовался в руке, его лезвие пылало черным пламенем, выжигая свет вокруг. Я бросился вперед, махая клинком в слепой ярости, целя в тени, которые мелькали, словно крысы в тёмной подворотне. Лезвие рассекало воздух, лишь изредка цепляя что-то невидимое, оставляя за собой запах горелой плоти. Гнев бурлил, как раскалённый котёл, готовый лопнуть. Меч, чувствуя это, извергал сгустки пламени, которые разлетались по двору, поджигая всё на своём пути. Огонь заполнил пространство, языки пламени лизали стены, оставляя черные шрамы, но пересмешники не унимались. Напротив, их смех становился только громче, ядовитее.

Я вонзил меч в землю, и пламя взорвалось, как вулкан, заливая двор чёрным огнем, что мог спалить кости до пепла. Камни трещали, стены корчились, их плоть горела, смех превратился в крик. Огонь угас, оставив лишь тлеющие костры, и я закрыл глаза, наслаждаясь секундной тишиной, думая, что уничтожил их всех.

Но тишина лопнула, как натянутая кожа. Смех ударил в уши, и я распахнул глаза. Передо мной, словно стая обгоревших мартышек, сидели тринадцать пересмешников, их тела выглядели изуродованными, кожа обуглена, местами лопнувшая. Они сочились слизью, которая мгновенно испарялась, оставляя сладковато-гнилостный запах. Они выглядели, как жертвы пожара, чьи кости торчали из разорванной плоти, но это не результат моей атаки, это их истинный вид, все они были живы и даже не ранены, их глаза сверкали насмешкой. Моё же тело было изранено собственным оружием, которым я наносил себе удары в приступе ярости, когда разум был отравлен. Один из них метнулся ко мне. Его движения казались невыносимо затянутым, и всё же я не успел увернуться. Он ударил меня хвостом по лицу. Его слизь обожгла кожу, оставив ощущение, будто мне вспороли щеку.

Ярость вновь захлестнула меня. Крылья вспыхнули чёрным пламенем. Кровь, сочащаяся из пор, кипела, заливая землю, где мгновенно кристаллизовалась. Мой разум был хаосом, мысли растворились в реке гнева. Я не думал, не осознавал, что я делаю — лишь чистая, ничем не сдерживаемая злоба клокотала во мне. Безумие проникало в саму душу, каждая мысль звучала смехом. Я и сам был готов расхохотаться. Но внезапно хаос отступил, словно буря утихла, оставив ясность, острую, как лезвие. Смех пересмешников стал далеким эхом, больше не разъедающим разум, и я увидел их — не самих тварей, а колебания воздуха, как рябь от жара, где их тела прятались, уворачиваясь от моих ударов.

Я поднял меч над головой, его пламя вспыхнуло сильнее, как чёрное солнце, нависающее над обречённым миром. Резкий взмах — и лезвие рассекло ближайшего пересмешника, его плоть разорвалась гнилой тканью, кровь хлынула, а тело упало на землю с мокрым шлепком. Он издал вопль, похожий на скрежет гвоздя по стеклу и, наконец, умолк навеки. Остальные заволновались, их тени заплясали в танце страха, но теперь я видел их движения.

— Шар гнева! — рявкнул я, и сгусток чёрного огня устремился к ближайшему, но он ускользнул. Они слишком быстрые. — Море гнева!

Двор залило чёрным пламенем. Его волны вздымались словно цунами, сжигая всё вокруг себя. Пересмешники взмыли вверх, их недоразвитые крылья трепетали, не позволяя полноценно летать, но позволяя уклониться. Я ухмыльнулся, чувствуя, как ясность разума делала меня вновь охотником, а не добычей.

— Кровавые сталагмиты! — выкрикнул я.

Из земли вырвались двенадцать шипов, острых, как копья, пропитанных магией. Они пронзили пересмешников. Их тела насадились мясом на вертел, кровь хлынула, заливая двор. Вопли агонии, эхом отразились от стен, которые задрожали, будто наслаждаясь их страданиями. Пламя угасло, и тишина накрыла двор, зловещая, как безмолвие после битвы. На сталагмитах висели изуродованные тушки, их глаза, полные ужаса, застыли в предсмертной муке.

Я опустил голову, выдохнув, чувствуя, как кровь остывает. Меч в руке перестал дрожать, насытившись смертью. Но инстинкт заставил меня развернуться, выставляя клинок. Стрела, несущаяся ко мне, ударилась о кончик лезвия со звоном, который резанул уши. Люцифер стоял у края двора, медленно хлопая в ладоши.

— Молодец, — сказал он, его голос был холодным, но в нем чувствовалось одобрение палача, который готовил подмастерье. — Отныне для тебя хаос — высшая форма порядка. Твой разум перестал бороться с ним, вместо этого ты влился в него, возглавил его. И когда твой разум поборол сам себя, он обрел ясность, позволяя видеть то, что скрыто. Стрела издала лишь легкий свист, но ты почувствовал её. И доказал, что достоин зваться моим учеником.

Кузница силы

Люцифер пообещал выковать из меня нечто более могущественное, и он держал обещание. Сейчас я был лишь заготовкой, несчастным самоучкой, который возомнил себя мастером, потому что изначально был сильнее многих своих оппонентов. В реальности никто не учил меня держать меч, обучение магии Оранло сводилось к банальному: «Выжми из себя энергию и кинь в сторону противника». Здесь же всё было иначе. Ад жил в бесконечной ночи, но распорядок дня в замке был приближен к земному: с утра занятия по фехтованию.

— Ты держишь меч словно палку, — сказал Люцифер, ткнув меня рапирой в плечо — прямо между пластинами брони. — С таким уровнем владения меча ты даже беса не зарубишь.

С каждым уколом, будь то сталью или словом, моя злость разгоралась, превращая душу в раскалённый уголек. Но чем злее были мои удары, тем больше я пропускал и больше истекал кровью.

— Твоя злость — это топливо, используй её, но не давай ей использовать тебя, — он рассёк сухожилие на локте, и рука повисла плетью, выронив меч.

— Ты не учишь, — бросил я злобно, исподлобья, поднимая меч второй рукой. — Ты только ранишь меня и говоришь прописные истины.

— Не моя вина, что ты не знаешь даже азов, — Люцифер опустил рапиру и облокотился на неё как на трость. — Может я поторопился брать тебя в ученики?

Красная пелена застлала глаза, и я бросился на него, ускоряя бег взмахами крыльев. Люцифер стоял неподвижно, мой меч почти достиг его головы. Внезапно он исчез, а моё тело завалилось вперёд. Обернувшись, лёжа на земле, я увидел свои ноги, отрубленные ниже колена. Они стояли на земле, словно покинутые сапоги.

— Гнев сделает тебя сильнее, когда ты научишься его контролировать. — Люцифер взмахнул рапирой, стряхивая с неё мою кровь. — Приберись здесь, — сказал он, глядя в угол двора.

Из тени словно выпорхнула Аурелия. Она подбежала к моим отрубленным ногам, присела на корточки и положила руку на землю. Я почувствовал толчок энергии, земля под обрубками разверзлась, и лава поглотила остатки плоти. При этом Аурелия беззаботно улыбалась, будто кормит домашнее животное. Но как только она повернула голову в мою сторону и наши взгляды встретились, она дёрнулась и, не удержав равновесия, села на землю. Стыдливо отвернулась и поспешила встать, отряхиваясь.

— Господин Декраол, вам помочь чем-нибудь? — Она подошла ко мне, убрав руки за спину и отвернув голову.

— Кажется, я ясно дал понять, что ты можешь приносить мне ужин, а большего от тебя не требуется. — Меня бесило, что кто-то наблюдает за моими тренировками, за моим унижением.

— Владыка Люцифер приказал быть рядом, я не могу ослушаться, — произнесла она тихо, чувствуя себя между молотом и наковальней.

— Даже если я буду медленно сжигать тебя, пока кожа на твоём миленьком личике не начнёт пузыриться? — В моей ладони вспыхнуло пламя, небольшое, но достаточное для демонстрации намерений.

— Даже если так… — Хоть её лица не было видно, было ясно, что она сейчас расплачется. Выбор между волей Избранного и волей Люцифера был очевиден.

— Оставь меня одного, девка, — я откинулся на землю, позволяя магии делать своё дело — регенерировать мои ноги.

По звуку быстро удаляющихся шагов стало ясно, что Аурелия поспешила исполнить мой приказ. Я остался один. Смотрел в небо Ада: вечная ночь, без проблеска солнца, лишь тусклый багровый свет, не ярче лунного, и отблески лавы, которая была повсюду. Неделю Люцифер учил меня сражаться, и каждый раз он оставлял меня раненого — усваивать урок. Его рапира, казалось, блокирует исцеление. Раны после занятий не заживают часами. Но я привык к боли. Она всюду следовала за мной, поджидала за каждым углом. Когда я оглядываюсь назад, всё чаще приходит мысль: а был ли я счастлив? Что подвигло меня начать курить и пить? Если у всех жизнь — это зебра, у которой черная полоса сменяется белой, то моя — это чистокровный вороной жеребец, без единого белого волоска. Вот и остаётся лежать под Адским небом и жалеть самого себя.

Между тренировками был обед. Люцифер говорил: «Как бы ты ни был ничтожен, без пищи ты станешь ещё ничтожнее». Не знаю, чем питался он сам, но мой рацион был на удивление скуден. На обед всегда был кусок мяса, который будто быстро обжарили снаружи, а в середине оставили ледяную сердцевину. Ещё было что-то напоминающее суп-пюре — густая жижа без вкуса, но зато с едким запахом кислоты. Боюсь себе представить, что именно там намешано. И стакан воды, что было самым удивительным, максимум в Аду я встречал немного сырости в глубоких пещерах. Раньше я пил ту, которую сам же и наколдовал, но у неё странный вкус, она слишком чистая, фактически дистиллированная, с привкусом железа. А это была адская вода, с запахом серы и вкусом пепла, будто кто-то просто сильно отфильтровал кровь демона.

После обеда были уроки магии. Контроль, как повторял Люцифер, — это то, что отличает настоящего мага от простого демона, который и огонёк не призовёт, пока носом кровь не пойдёт от напряжения. Всё это время я создавал иглы, вкачивая огромное количество энергии в малый объём. Но мне было запрещено их отбрасывать, поэтому часто они взрывались прямо у меня перед лицом, оставляя ожоги, которые долго оставались на коже между пластинами панциря. В первые дни контроля хватало буквально на несколько секунд, при этом на удержание формы тратилось невообразимо много энергии. Так что я выдыхался за пару часов. Спустя неделю прогресс был виден налицо: тот же объем энергии, что позволял удержать иглу пару секунд, уже удерживал её около пятнадцати. Со стороны могло показаться, что это пустяк, но для меня это было невероятным достижением.