Линейка Штангеля

В разгрузочную, шумно сопя, вкатилась Сопатка. Скинула на низкую скамью короб и, крякнув, с хрустом распрямилась. Она вся блестела от пота. Особенно живот, он походил на зеркало.

– Филонишь, шмарь?

– Блаженствую. Как улов?

– Ща!

Сопатка откинула крышку и склонилась над коробом. Голова и руки внутрь. Натурально страус. В этот момент из тоннеля вынырнул мелкий с такой же тяжелой ношей. Уставился на хвостовое оперение этого страуса. Не то чтобы было, чем залюбоваться, на прииске лишнего жирка не нагуляешь, но парень впал в ступор крепко. Сам от усталости еле на ногах стоит, а туда же. Страус извлекла из короба голову и обернулась к нему.

– Нравится?

Парень пискнул, бросил ношу и удрал обратно. Все верно, надо и другим помочь. Сопатка широко ухмыльнулась и продемонстрировала жемчужину улова.

– Видал такую дузу? – Огромная.

– Ух. Килограмм пять?

– Возможно. Таких еще три штуки взяли.

– С подарками?

– Нет. Пустые.

Сопатка шумно выпила воды, затолкала амедузу в короб. Стали подтягиваться остальные. Сначала Бамберг, потом Торопырик. Малышня еще не явилась.

– Стремный, это чего за крень? – Сопатка уже натянула хламиду, которую она упорно считала платьем и осматривала свой первый короб. – Тут две дузы же было!

Я хотел объяснить но замешкал. Привычно втянул голову в плечи ожидая своего сторожа. Издаваемые при этом звуки были, безусловно, очень содержательны. – Эээ. Держу пари, в такое объяснение не каждый бы сразу врубился.– Не врубился. – Пырь оказалось вернулся в разгрузочную и услышал предъяву Сопатки – Дуза сдрыгнула?

– На меня Сопаткина амедуза напала. Пока отбивался вторая куда то сбежала. – Сопатка услышав это согнулась от хохота. Бамберг и Торопырик недоверчиво покосились на короб.

– Я пытался ее скинуть.

Конечно они мне не поверили.

– Вот. – Я залез в первый короб, продемонстрировал им амедузу. Но на ней не осталось ни следа от избиения камнем. И конечно же эта сволочь уже приняла свой нормальный вид, без всякого намека на волоски и, тем более, коленку. Никто не высказался. С сумасшедшими не спорят. Особенно с такими, кто в приступе безумия котлетки укладывает. Я кожей чувствовал, как им страшно. Бамберг не сводил взгляда с моих расцарапанных ног. Напряжение разрядила Сопатка.

– Где моя долбанная дуза? – Она повернулась к Пырю – Огромная была!

Ни какая не огромная. Та, что лезла мне на загривок. Рука сама потянулась за спину.

– Я не вру.

– Все ясно. – Сопатка Бросилась осматривать другие коробы. – Ослиные уши лепишь? Кому в короб перекинул?

– Никому. – При этих словах она подскочила ко мне, впилась крепкими пальцами в волосы в взглядом в глаза. – Говори! Говори!

И тут произошло невиданное. Я не дрогнул, посмотрел в ответ, оттолкнул ее и улыбнулся. Все замерли. Сейчас меня должно было бы скрутить. Ничего подобного. По позвоночнику прокатилась колючая волна и… Среди россыпи удивленных глаз мои были самыми круглыми. Мне захотелось схватить Сопатку в объятья и расцеловать ее. Проклятье снято. На радостях я толкнул ее еще раз.

– На какой крен мне ее перекладывать? Куда мне ее воровать? Куда я ее спрячу? Как и ранее мой визг оказал волшебное действие. Сопатка недовольно отошла. Пырь хмыкнул под нос, и скомандовал выносить улов. Все засобирались. Меня оставили ждать следующие группы малявок. Последней из разгрузочной выходила Сопатка. Она остановилась, обернулась ко мне, вытянула в мою сторону руку с тощим длинным пальцем, погрозила

– Мордун обо всем узнает!

– Давай, а еще ему будет интересно узнать у кого с Бырчей шашни. – Вырвалось у меня.

Сопатка присмирела, обернулась на вход, проверить что свидетелей нет.. Женщиной Мордуна была Морква. Но и с Сопаткой у него эти, как их, отношения. Держу пари, никто и не думал что с крыши видны окна прачечной. По крышам у нас только один бродит – я.

– Извини Стрема. Я переборщила. День сегодня тяжелый.

– Действительно тяжелый. И ты извини, я пошутил про Бырчу.

– Остроумно. – Сопатка хмуро зыркнула. – Особенно про нападение дуз смешно.

Она демонстративно хихикнула и исчезла. Я уселся в углу на скамью и закурил сопаткину сигарету. Как обычно в таких случаях, с опозданием, пришла мысль о том, что Сопатка обязательно отыграется. Надо будет ее задобрить. Впрочем, нет. Если дать слабину она меня сожрет. Сопатку большинство побаивается. Да и я, если откровенно все еще боюсь ее. Мерзкая репутация – штука полезная. Надо такой же обзавестись.

Придется теперь ходить с оглядкой. Но куда же делась эта чертова дуза?

Четвертая. Праздник.

Котлета оправдала себя. Храмыга был счастлив. Настолько счастлив, что, схватив в охапку телохранителей, куда-то умотал, оставив остальных предоставленными самим себе. Событие само собой примечательное. Морква получила задание приготовить праздничный ужин и, право, собрать команду поварят из малявок. Полбутыл, парень, заработавший вчера плетей и запертый в подвал, получил амнистию.

Дети все еще гнули спины, стаскивая коробы на склад, но делали это воодушевленно. Такого богатого сбора действительно давно не было. Я не смог игнорировать их и тоже впрягся. Таскали мы много. Откуда их там столько взялось? Неужели набежали на одного толстяка? Это не первая котлета на моей памяти, но, точно, самая богатая.

Часа через три я отмокал в душе в одиночестве. Остальные уже радостно убежали готовиться к трапезе, кто-то крикнул, будет яичница.

Размышлял о том, куда делась амедуза, и рука сама тянулась за спину. На прииск я попал около года назад. Но до сегодняшнего дня по-настоящему не задумывался о том, кто такие амедузы и откуда берутся. Собственно, никто не задумывается. Мы тащим их наверх ежедневно, и меньше их не становится. Почти. Хаварь, старик, по слухам обитающий на этом прииске всю свою жизнь, талдычит, что в прежние годы их было много больше. Впрочем, он же утверждает, будто помнит времена, когда их не было вовсе. Полная чушь. Откуда тогда взялись краснодеревщики?

Я слышал, как однажды Храмыга заявил: на амедузах держится весь наш мир. Мол, «если б не было бы дуз, то не видали б нафтовых дюз». Может, так и есть. Взлетающие из далекого Капашага ракеты увозят к звездам в первую очередь их – со всех уголков государства. А Храмыга наверняка знает, что говорит. Ведь он единственный добытчик в верхнем городе.

Горячую воду, конечно, отключили в самый разгар мытья. Стиснув зубы, я стоически продержался под душем еще секунд пять и завернул кран. Прошлепал по холодному кафелю к раковинам. Из запотевшего зеркала на меня уставился некто взъерошенный. Стригся я исключительно сам – вот вам и результат. На конкурс цирюльников лучше не заявляться. В остальном вполне приличная рожа.

Только вот нос чересчур длинный, губы чересчур тонкие и глаза чересчур широко воткнуты. Уши чересчур растопыренные. И еще взгляд затравленный. Да, все еще затравленный.

Я дал себе слово не делать этого. Я стоически этого не сделал. Опять не сделал. Но кто-то внутри меня оказался предателем. Этот кто-то дождался, когда я повернусь, чтобы отойти к вешалке с одеждой, и ловко подставил зеркалу мою спину. Я держался еще секунду. Моя выдержка не знает границ.

Затем я с громким вздохом прыгнул обратно к раковине и впился взглядом в отражение. Самая что ни на есть заурядная спина. С прыщиком между лопатками. Я таращился, пока не заболела вывернутая шея.

Неужели та амедуза и правда сбежала? Ну нет. Можете считать меня параноиком – я знаю, она никуда не ушла. Она засела у меня на загривке и отрастила этот долбанный прыщ. Так это она избавила меня от проклятья?

В душевую влетел один из малышей. Чуть не сбил меня с ног. Я отвесил ему пинка. Снова колючая волна по позвоночнику. Он смешно повалился на мокрый пол и растерянно посмотрел на меня. Мне стало неуютно и стыдно. Вчера точно так смотрел я. Следом пришло понимание, в свое время, когда-то давно, подобным взглядом смотрел на кого-то и Мордун.

– Извини, я тебя не заметил, – ляпнул я. Ничего умнее не придумал.

– Там это, ужин.

Я кивнул и засобирался.

Всего на нашем Складе обитает около шести десятков персонажей. Это если не считать собак, кошек, стаи голубей и совсем уж бесполезных человекообразных. Большая часть жителей состоит из детей не старше двадцати, работающих на прииске.

Помимо нас тут живут охранники, функция которых, по моему разумению, сводится не столько к предотвращению попыток побега, сколько к защите территории. Побеги, конечно, случаются, но не очень часто. Нелегкая заносит сюда под разными предлогами. И очень скоро каждый понимает, что место это не из лучших.

Каждый скормленный работнику кусочек хлеба надо отработать. А цены не бросовые. Так и получается, что единственный способ освободиться – это успешный побег. Но, во-первых, успешный – ключевое слово. Ловить беглецов Храмыговы халуи умеют, да и нюхачи у них есть. А во-вторых, бежать большинство и не пытается. Почти все мы за пределами прииска лучшей жизни не видели. Потому мы скорее испугаемся, если пригрозят нас выгнать. Такие, как Мордун, которые выбились в надсмотрщики или охранники. Такие, как Бырча, изгои. Такие, как я.

Когда-то, помню, я впервые входил в Верхний город, меня переполняли радужные мечты. Думал, вот теперь свободно заживу. Они переполняли меня еще целый день. Мечтая о славном будущем, я не брал в расчет проклятье и ничтожность.

Осталось одно – просить милостыню. Алта – не тот город, где нищенство считается прибыльным делом. Подавать у нас не принято, и за хлебное место приходится сражаться. Вонючие старушенции и плешивые инвалиды оказались мне не по зубам.

Не думаю, что смог бы выжить без помощи одного из таких обрубков. Смердящий доброхот Параня взял надо мной шефство. Забирал всю мою выручку и взамен давал бесценные уроки жизни. Тогда я узнал, что может быть намного паршивей, чем то, от чего я бежал.

На прииске же я оказался после смерти Парани, пару лет назад. Пришел к воротам Склада, умирая от голода, и упал под ноги Моркве. Думаю, это не худшая участь. И не худшее место.

За эти годы я ни разу не раскаялся, что когда-то решил изменить свою судьбу. Ну, знаешь, почти не раскаялся.

Накрыли нам в актовом зале. Что такое актовый, я не знаю, но так написано на двери. Зал на верхнем этаже, обычно пустой и пыльный. Сегодня его подмели, вытащили в центр столы. Открыли огромные окна. Свежо. Вечерний город это то еще зрелище. Закатное солнце огромным оранжевым пузырем зависло над линией гор. Башни нижнего города в такие часы еще красивее. Мне опять показалось, что я вижу точки, крылатых, на горизонте. Конечно, показалось. Я не мог видеть их так далеко.

На столе настоящий праздник. Хлеб, куски вареного мяса. Свежие яблоки и яичница. Огромные блюда яичницы, как следует обжаренной, с овощами, бобами и, кажется, даже с кусками колбасы. На этой ароматной горе выложены и настоящие неочищенные яйца. Представляешь, не страуса – куриные!

Кто-то пошутил:

– Смотрите, а они, оказывается, белые!

– А ты какие думал?

– Я думал, синие!

Хохот. Все заливаются, тычут пальцами в Пэйджера. Пэйджер покраснел, но, как и остальные, довольно лыбится, поглядывая на блюда. Он у нас синекур. Говорят, синекур есть у каждого знатного в нижнем городе. Сомневаюсь. Я благородных подкрылков встречал не то чтобы часто, но, сидя на паперти, насмотрелся. Бывает, что с синекурами гуляют они, но не так, чтобы прям все. Хотя, может, и не всегда синекура положено с собой таскать. Параня говорил, синекуров по-правильному пажами надо называть, но так, кроме Парани, никто и не называл на моей памяти. Храмыга решил, что ему по статусу синекур положен, и назначен был Пэйджер. Работенка не пыльная. Бегает, распоряжения передает. Иногда одевается в чистое и куда-то с хозяином уезжает. Получает он тумаков даже чаще остальных, как будто. Не от нас, не думай, вот от хозяина-то и получает. Было, и плетей ему выписывали – это когда он с распоряжениями напутает. Он у нас не очень умный. В синекуры выбран за статность и кудрявость.

Расселись по возрасту. Все одеты в свое лучшее, такое, что ревниво берегут для особых случаев. Малявки с одного края, кто постарше, к другому. Пырь махнул мне. Теперь сижу тут. Непривычное ощущение. Праздники такие у нас дело нечастое, раньше я с малявками садился. Торчал среди них, как флагшток. Напротив меня Морква и Сопатка. Одна кивнула, другая зубы показывает.

Храмыга еще не вернулся, и от этого всем радости даже больше. В самой главе стола взрослые. Охрана. Пока нет хозяина, застолье открыл старейший – Хаварь. Прошамкал нам, как здорово, что все мы тут сегодня собрались. Сам он, выступая, не сводил плотоядного взгляда с тарелок, потому речь его была недолгой.

Старикан, говорят, крен. А что за крен, крен его знает. По виду человек как человек, обычный, беспородный. В баню взрослые отдельно ходят, а у нас это уже такая игра получается – разгадать Хаваря. Разглядеть, не выскочит ли из штанины какой хвост или что еще. Иногда думаю: просто кто-то пошутил однажды. Но вот прилипло, и теперь такой у нас миф складской. А так-то крены на прииске есть. Нюхачи, например, но их за общий стол не зовут – вот еще. У них сегодня своя пирушка. В подвале, наверное, где еще. Потому и загадка: Хаварь-то вон он, еще и главный получается. Выходит, не крен? Махнул рукой – кушайте.

Сопатка тут же цапнула яйцо, зубами вскрыла скорлупу и шумно присосалась. Сырые? Так значит, совсем свежие! Мы накинулись, и я не отставал. Только мясо я не стал. Обычно очень люблю и нечасто его пробую, но потеки крови сейчас вызывали тошноту. Сдержал, запил яйцом и загрыз яблоком. А потом что-то такое толкнуло, и все-таки схватил кусок, да покраснее, аж затрясло – вкусно.

Чавкали, ахали, смеялись.

– Ты чего, хлебом не макаешь?

– А будешь скорлупу облизывать?

– За своей тарелкой следи, тоже мне!

Потом пели хором, плясали. Есть у нас некоторые таланты. Дудки дудят, даже есть гитарист. Как девчонки пляшут – это посмотреть все любят. А сегодня Морква еще показала. Вокруг нее малявки гурьбой. Обожают Моркву малявки. Да и все мы ее обожаем, и посмотреть есть на что. Большая, рыжая. Это вам не Сопатка тощая. Но и эта не отстает. Сменила свою хламиду на платьице желтое. Крутится.

Вдруг оказалось, что Храмыга уже среди нас. Сидит в окружении халуев, довольная улыбка пытается по ширине соперничать со шляпой. А шляпа-то у него что надо, попробуй перещеголяй. Постукивает тростью в такт. Не помню, чтобы видел, как Храмыга ест. Он же у нас лом каких мало, говорят. Амедуз-то завались. Может, рот его и не предназначен уже для пищи, а спрятана под одеждой еще одна пасть прожорливая. Или вообще воздух ест. Или дым. Сигареты из зубов не выпускает. Точно, ими, наверное, и питается. Да и сейчас по табачному дыму его заметили. А как прокрался – и не поняли.

Веселье теперь закончилось. Храмыга поблагодарил за труд, объявил, что завтра будем готовиться к ярмарке. Значит, распродавать богатый улов. Ярмарка – это тоже событие. Загалдели. Придется поработать, но зато потом день или даже два – никаких шахт. Да и поглядеть будет на что.

Малявки начали растаскивать столы, прятать яблоки по карманам, прибираться. Морква ими командует. Бырча обхватил меня всеми четырьмя граблями. Он у нас парень крупный и простой. Уже как будто и горе свое подзабыл, и как в пещере меня шарахался. Объелся и счастлив. Видать, у изломов пожрать наиважнейше. Громко прошептал:

– Пошли, совет у нас.

Совет – это, конечно, было сильно сказано. У меня точно никто советов не спрашивал. Собрались все там же, в душевой. Заглядывают сюда прочие нечасто, без необходимости. Да и коридор сюда длинный, гулкий, кто топает, слышно. Поэтому место для таких собраний подходящее.

Компания все та же, считай. Только теперь и амнистированный Полбутыл с нами. Мне всегда было удивительно, как он похож и в то же время не похож на Пыря. Тощий, но не высокий. Грубый, но смешливый. Пырь у нас больше угрожает да бьет не сильно. А Полбутыл бешеный, что не так, сразу по-настоящему в драку. Потому и в подвале часто пропадает. Хотя боятся, конечно, именно Пыря. Сильнее только добрый, пока не психанул, Бырча. А страшнее только Мордун.

Сопатка, смотри-ка, бывает заботливой, меняла Пырю повязку. Бырча грыз яблоки. Поочередно, сразу три, свободной четвертой рукой утирая сусла. Мордун расселся на скамье, долго обводил нас взглядом. На мне задержался. Потом крякнул и с хрипотцой посоветовал:

– Готовьтесь. Завтра Храмыга отправляет гонцами, приглашать на ярмарку. И вы пойдете.

Поковырял в зубах, рыгнул.

– А жирный напел, наш груз они в красном где-то скинули. Обязательно, ясно, надо перехватить. Нам помогут. Пырь, берешь Стрему, все по следам его пройдете, покумекаете. Вас отправлю гонцами как раз по той стороне, вот вам и по пути будет, ясно? Пырь, сможешь?

Пырь вспомнил про рану, сделал скорбное лицо и героически выдохнул:

– Смогу, это-то ясен крен.

– А что за крен не ясен?

– Ну на чо зыркать, где дыбать-то, он напел?

– Да. Искать будете шалаву с тремя титьками.

Полбутыл заржал и покатился по полу:

– Зачетно!

***

Пятая. Веснушка.

Бырча растопырил свое многограбие и с наслаждением вдохнул полной грудью.

– Ах, природа!

Природа текла по бетонному руслу. Журчала, переливалась, хлюпала и всплескивала. Город у нас наклонный, местами сильно наклонный, поэтому вся река как ступени, порог за порогом. На порогах застревал всякий хлам, торчали ветки, похожие на кривые костлявые руки. Я даже залюбовался. Излом Бырча тянет свои к ним, а река тянет свои к излому Бырче. Кто кого схватит и утащит к себе? Ставлю на Веснушку. Она у нас чаще бурная.

Как же это здоров