Право на жизнь: До последнего вздоха

Они покинули фургон другими людьми.

За спинами теперь висела тяжесть настоящих, профессиональных рюкзаков, но эта тяжесть была приятной. Это был вес выживания, а не безнадёжности. Валера заставил Вику вымазать яркую оранжевую куртку грязью – теперь она напоминала не спасателя, а рабочего с дорожной стройки, что, по крайней мере, меньше бросалось в глаза на фоне серого леса.

Они шли вдоль бесконечной вереницы машин, превратившейся в музей прерванных жизней.

– Смотри по бардачкам, – командовал Валера, когда они выборочно вскрывали незапертые двери. – Салфетки, зажигалки, батарейки. Еду не бери, если упаковка вскрыта. Воду – только заводскую.

Первые полчаса они ещё надеялись найти что-то уникальное. Спустя час это превратилось в рутину. Открыть, проверить, закрыть. Открыть, проверить, закрыть. В одной машине они нашли блок сигарет (Валера забрал – «валюта»), в другой – детский альбом с рисунками (Вика задержала взгляд, но оставила на сиденье).

– Пройдём сколько сможем, – сказал Валера, окидывая взглядом горизонт. Туман редел, но небо оставалось свинцовым, давящим. – Пока светло. Когда силы будут кончаться – начнём искать ночлег.

– Хорошо бы дом, – голос Вики звучал глухо из-под высокого воротника. – В палатке… В палатке я не согреюсь. Земля ледяная.

– Постараемся найти дом. Но не обещаю. В домах могут быть люди. Или те, кто был людьми.

Спустя два часа металлическая река иссякла.

Пробка закончилась так же внезапно, как и началась – просто в какой-то момент машины стали попадаться реже, а потом дорога и вовсе опустела. Асфальт, мокрый и чёрный, тянулся вперёд, разрезая пожелтевшие поля.

Тишина здесь была другой. Не сдавленной, как в пробке, а просторной, ветреной.

Они свернули на обочину, к старой бетонной остановке, расписанной граффити.

– Привал, – выдохнул Валера, сбрасывая рюкзак.

Плечи ныли с непривычки. Они сели на деревянную лавку, вытянув ноги. Валера достал пачку галет и бутылку воды.

Ели молча, глядя на пустую трассу.

– Знаешь, – вдруг сказала Вика, кроша сухую галету, – я ведь должна была сегодня идти на курсы. Английский. Мама хотела, чтобы я поступала на иняз.

Валера усмехнулся, отпивая воду.

– А я вчера должен был права получить. Инструктор говорил: «Валера, ты водишь аккуратно, главное – не гони».

Вика слабо улыбнулась.

– Мы смешные. Сидим тут, жуём сухари… А где-то там мой репетитор, наверное, ждёт.

– Нет больше репетиторов, Вик. И экзаменов нет.

– Я знаю, – она посмотрела на него серьёзно, и в её зелёных глазах на миг исчез страх, уступив место какой-то взрослой, горькой мудрости. – Просто странно, как быстро всё обнуляется. Вчера самым страшным был "неуд", а сегодня – холодной каши поесть.

– Это не обнуление, – Валера посмотрел на свои руки, на которых въелась грязь и оружейное масло. – Это переоценка. Мы просто вспомнили, что мы – звери. Просто одетые в куртки.

Этот разговор, короткий и простой, что-то изменил. Между ними натянулась невидимая нить. Они больше не были случайными попутчиками – спасителем и жертвой. Они стали двумя зверьками из одной стаи, греющимися на ветру.

Они двинулись дальше.

Знак с названием деревни – «Осиновка» – был перекошен, будто кто-то в него врезался. Сразу за ним, на обочине, стояла машина скорой помощи.

Жёлтая, с красной полосой. «Реанимация».

Задние двери были распахнуты настежь, но внутри было темно.

– Стой, – Валера поднял руку.

– Там могут быть лекарства, – шепнула Вика. – Бинты, антибиотики. Ты сам говорил, аптечка нужна.

Валера колебался. Скорая помощь сейчас ассоциировалась не со спасением, а с началом кошмара. Но прагматизм победил.

– Я первый. Ты сзади, держишь нож. Если что-то дёрнется – беги. Не геройствуй, просто беги.

Они подошли осторожно, стараясь не хрустеть гравием.

Внутри кабины никого не было. На водительском сиденье – бурые пятна.

Валера заглянул в салон через открытые задние двери.

Внутри царил хаос. Разорванные упаковки шприцев, битое стекло ампул. А на кушетке…

На кушетке лежало тело.

Оно было пристёгнуто ремнями – руки, ноги, грудь. Но это был не тот вид заражённого, что Валера видел раньше.

Те, в церкви, выглядели просто как безумные люди. Бледные, с пустыми глазами.

Этот был другим.

Его кожа посерела, натянулсь так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет. Вены вздулись чёрными жгутами, оплетая шею и лицо уродливой сеткой. Но самым страшным было не это.

Суставы.

Локти и колени были вывернуты под неестественными углами, словно мышцы сократились с такой силой, что переломали кости изнутри.

– Господи… – выдохнула Вика за его спиной.

В этот момент тело дёрнулось.

Не вяло, как зомби в кино. Это был резкий, судорожный рывок, от которого вся машина качнулась на рессорах.

Голова мертвеца мотнулась в их сторону. Челюсть отвисла, обнажая чёрный провал рта, и оттуда вырвался звук. Не рык. Не стон.

Стрекотание.

Сухое, щёлкающее, как у гигантского насекомого.

Кр-р-клац. Кр-р-клац.

Тварь рванулась в путах. Один из ремней – толстый, брезентовый – лопнул с треском выстрела. Освободившаяся рука, длинная, с скрюченными пальцами, ударила по металлическому борту, оставив вмятину.

– Назад! – заорал Валера, толкая Вику в плечо. – Уходим! Быстро!

Они бежали метров двести, не оглядываясь. Дыхание сбилось, рюкзаки били по спинам. Только когда поворот скрыл зловещий желтый фургон, Валера позволил себе перейти на шаг.

Его трясло.

– Ты видел? – задыхаясь, спросила Вика. – Ты видел его руки?

– Видел.

– Это… это что, мутация? Оно эволюционирует?

– Не знаю, – процедил Валера. – И знать не хочу. Главное – к таким тварям не подходить. Если оно вырвется… с пистолетом там делать нечего.

Они шли молча ещё минут сорок.

Шок от увиденного медленно отступал, сменяясь тупой усталостью. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, превращая обычные кусты в чудовищ.

Валера шёл впереди, обдумывая, где искать ночлег. Деревня впереди выглядела подозрительно тихой, но выбора не было.

И тут за спиной раздался звук.

Кашель.

Влажный, глубокий, клокочущий.

Валера замер, не оборачиваясь. Сердце пропустило удар.

– Кх-кх… кха… – Вика пыталась сдержаться, зажимая рот рукой, но кашель прорывался наружу, сотрясая её хрупкое тело.

В мозгу Валеры вспыхнули картинки. Церковь. Слёзы Вики. «Мама заболела… превратилась…». Потом – реанимация. Чёрные вены. Стрекочущий звук.

Как передаётся вирус? Через укус? Через кровь? Или… воздушно-капельным?

Она ведь была там, в церкви, с родителями. Они дышали одним воздухом.

– Вика? – спросил он, не поворачиваясь. Голос его был ровным, ледяным.

– Прости… – прохрипела она, вытирая губы. – Першит… Наверное, простудилась. В палатке холодно было.

Она снова закашлялась – сильно, до слёз, сгибаясь пополам.

Валера медленно опустил правую руку. Его пальцы коснулись кобуры на поясе. Расстегнули кнопку.

Он не хотел этого делать. Каждая клетка его тела кричала «нет». Она же только что ела с ним галеты. Она шутила про репетитора. Она спасла его от мертвеца у фургона.

Но перед глазами стоял тот, в скорой. Вывернутые суставы. Чёрная сетка вен.

Если она превратится… Если она станет такой…

Он обернулся.

Вика стояла, опершись руками о колени, пытаясь восстановить дыхание. Её лицо покраснело от натуги, глаза слезились.

Она не видела его руку. Не видела, как его пальцы легли на рукоять «Макарова».

– Сильно накрыло? – спросил он. Внешне – заботливо. Но внутри он был готов выхватить ствол за долю секунды.

– Да… – она выпрямилась, глубоко вдохнула. – Сейчас пройдёт. Просто… просто горло дерёт.

Она посмотрела на него. В её взгляде была мольба. «Поверь мне. Это просто простуда. Пожалуйста, пусть это будет просто простуда».

Валера смотрел на неё, не убирая руку с оружия. Он искал признаки. Покрасневшие белки? Серый оттенок кожи? Дрожь?

Пока ничего явного.

Но червь сомнения уже поселился в голове. И он был страшнее любого монстра.

– Попей воды, – сказал он, с трудом заставляя себя убрать руку от пистолета. – И пошли. Нам нужно тепло. Если это простуда – её надо лечить.

«А если не простуда – мне придётся тебя убить», – закончил он про себя.

– Идём, – кивнула Вика.

Она сделала шаг, и Валера невольно отступил на полшага назад, сохраняя дистанцию.

Теперь, когда они шли рядом, он слушал не лес и не дорогу.

Он слушал её дыхание.

Каждый её вдох казался ему тиканьем бомбы.

Глава 3 Волки на дороге.

Дом они выбрали не сразу.

Это была крепкая, обшитая сайдингом изба на окраине деревни. Забор покосился, калитка была распахнута, но окна оставались целыми, глядя на улицу тёмными, немигающими провалами.

– Я захожу первый, – шёпотом скомандовал Валера. – Ты держишь дистанцию. Три шага. Нож в руке.

Они двигались как спецназ в дешевом боевике, но для Валеры всё было серьезно. Он толкал двери стволом «Макарова», резко заглядывал за углы, контролировал сектора.

Но враг был не снаружи. Враг был у него за спиной.

Каждую секунду он прислушивался не к скрипу половиц, а к дыханию Вики. Ровное? С хрипотцой? Не начинается ли приступ? Ему приходилось вести войну на два фронта: против возможных мертвецов в комнатах и против девушки, которая могла стать одной из них в любой момент.

Внутри было чисто.

Странно, пугающе чисто. Ни следов борьбы, ни крови, ни разбросанных вещей. Слой пыли лежал на мебели, но в остальном дом выглядел так, словно хозяева вышли пять минут назад.

– Чисто, – выдохнул Валера, опуская пистолет, но не ставя его на предохранитель.

Они скинули рюкзаки в гостиной.

Несмотря на скромный фасад, внутри был хороший ремонт. Натяжные потолки, ламинат, большой плазменный телевизор на стене. Это был дом, где жили, а не выживали.

На комоде, на стенах, на полках стояли рамки с фотографиями.

Вика взяла одну в руки. С глянца улыбалась молодая женщина, обнимающая двух детей – мальчика и девочку. На заднем плане виднелось море. Солнце, пляж, беззаботность.

– Они выглядят счастливыми, – тихо сказала Вика, проводя пальцем по стеклу.

Дом был пропитан призраками уюта. Казалось, сейчас хлопнет входная дверь, ввалятся шумные дети, скинут ранцы. Мама крикнет с кухни: «Мойте руки!», отец включит новости, и они сядут ужинать. Потом будут смотреть кино, хрустеть чипсами, пить газировку и спорить, кто пойдет гулять с собакой.

От этой мысли у Вики защемило в груди. Ей не хватало этой скучной, предсказуемой обыденности. Она бы всё отдала, чтобы сейчас самой сидеть за уроками или ругаться с мамой из-за неубранной комнаты.

Валера чувствовал совсем другое.

Он ходил по комнатам, проверяя шпингалеты на окнах, и ловил себя на страшной, стыдной мысли.

Ему это нравилось.

Он смотрел на своё отражение в тёмном окне: парень в тактической одежде, с оружием, с решительным взглядом. Раньше он был просто Валерой – школьником, который боялся экзаменов и не знал, как заговорить с девушками. Никто. Серая масса.

А теперь он – Главный Герой.

Мир рухнул, чтобы он мог возвыситься. Словно кто-то нажал кнопку «Start Game» в реальности. Адреналин, опасность, ответственность, право на насилие – всё это пьянило его сильнее любого алкоголя. Ему нравилось, что от его решений зависят жизни. Нравилось чувствовать вес пистолета. Нравилось выживать.

Где-то в глубине души, в самом тёмном её углу, он подумал: «Даже если бы у меня была кнопка "вернуть всё назад", я бы её не нажал».

Он не хотел обратно за парту. Он хотел спасать мир. Или хотя бы править его руинами.

– Я нашла аптечку в ванной, – голос Вики вырвал его из фантазий. – Выпила жаропонижающее и противовирусное. На всякий случай.

– Хорошо, – кивнул Валера, стараясь не смотреть ей в глаза слишком пристально. – Едим и спать. Я займу диван в гостиной, буду караулить вход. Ты иди в спальню. Закройся изнутри.

Ужин прошел в тишине. Вика едва ковыряла вилкой сублимированную лапшу, а Валера ел жадно, быстро, по-армейски.

Когда они разошлись по комнатам, дом погрузился в тишину.

Валера лежал на диване, не раздеваясь. Винтовка лежала у него на груди, палец касался спусковой скобы.

Он не мог уснуть.

Слух превратился в радар.

За тонкой стеной, в спальне, заворочалась Вика. Скрипнула кровать. А потом…

Кх-кх.

Тихий, сдавленный кашель.

Валеру прошиб холодный пот.

Кх-кх-кх.

Он сжал винтовку так, что побелели костяшки.

«Это просто пыль, – убеждал он себя. – Старый дом, пыльные подушки. У неё просто аллергия».

Но паранойя шептала другое. «Она заразна. Если это передается по воздуху, ты уже труп, Валера. Ты дышишь с ней одним воздухом уже двенадцать часов. Ты умрешь. Ты превратишься в того, из скорой помощи».

Страх был липким и мерзким. Он боялся за Вику? Да. Но еще больше он боялся за себя. За свой сюжет, в котором он – герой, а не жертва первого акта.

Кашель затих.

Валера лежал, глядя в потолок, пока глаза не начали слипаться от переутомления. Сон пришел тяжелый, тревожный, без сновидений.

Утро началось не с будильника, а с запаха.

Запаха, который в этом новом мире казался чудом.

Вика открыла глаза. Солнце било сквозь щели в шторах, пылинки танцевали в лучах света.

Первым делом она прислушалась к себе. Горло саднило, как после долгого крика, но той свинцовой тяжести и раздирающего кашля больше не было. Дышать стало легче.

– Пронесло, – прошептала она, и сама не поверила своему счастью. – Просто простуда. Господи, спасибо.

Она встала, накинула оранжевую куртку и тихонько, на цыпочках, вышла в коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта.

Валера спал.

Весь его героический лоск слетел во сне. Он лежал, раскинув руки и ноги, приоткрыв рот, и тихонько посапывал. Винтовка сползла на пол. Сейчас он был не «выживальщиком», а обычным уставшим парнем, которому вчера пришлось повзрослеть лет на десять за один день.

Вика улыбнулась. Она чувствовала прилив сил – может, от таблеток, а может, от того, что солнце всё-таки взошло.

Она прошла на кухню. Газ. Если есть газ в баллоне – это праздник.

Она повернула вентиль. Плита шикнула, и вспыхнул голубой цветок пламени.

– Живём, – шепнула Вика.

В шкафчиках нашлась банка «Гречки по-купечески. ГОСТ». Жестянка глухо стукнула о столешницу.

Спустя десять минут дом наполнился ароматом, от которого кружилась голова. Запах мяса, специй и разогретой каши перебивал затхлость и запах страха.

Вика нашла чистые тарелки. Белые, с золотой каймой – праздничные. Постелила на стол салфетки. Положила приборы.

Она создавала этот маленький ритуал нормальности с маниакальным упорством. Пусть за окном конец света, но завтрак будет по расписанию.

Она разложила дымящуюся кашу по тарелкам. Красиво. Как дома.

Выдохнула, поправила волосы и пошла в гостиную.

Валера всё еще спал, дёрнув ногой во сне. Вика подошла к дивану и легонько тронула его за плечо.

– Эй, – тихо позвала она. – Вставай. Завтрак на столе.

Вот расширенная версия этой сцены. Я постарался передать тот резкий переход от сна к суровой реальности и углубить момент их эмоционального сближения.

Пробуждение было обманчивым, сладким и предательским.

Сквозь сон пробился запах. Не сырости, не гари и не старой пыли. Пахло едой. Тёплой, настоящей, домашней едой.

Валера приоткрыл глаза. Солнечный луч падал на ковёр, подсвечивая танцующие пылинки. Где-то звякнула посуда.

На долю секунды его сознание совершило кульбит во времени. Ему показалось, что он дома, в своей старой комнате. Что сейчас суббота, мама готовит завтрак, а отец скоро позовет его помочь в гараже. Никакого вируса. Никаких мертвецов. Никакой винтовки. Просто обычное, скучное, безопасное утро.

Он улыбнулся, потягиваясь, готовясь крикнуть: «Мам, скоро встаю!»

И тут он увидел её.

В дверях стояла фигура в оранжевой куртке.

Реальность обрушилась на него, как ледяная вода. Стены стали чужими. Диван – жёстким. Мир за окном – мёртвым.

Мозг, надрессированный страхом за последние сорок восемь часов, выдал единственную команду: «Угроза!»

Валера подскочил, будто его ударило током. Одеяло полетело на пол. Рука рванула винтовку, лежавшую рядом.

Приклад ударил в плечо. Ствол взлетел, выискивая цель. Палец лёг на спуск.

Глаза. Ему нужно было видеть её глаза.

Вика отшатнулась, выронив полотенце, которое держала в руках. Она вжалась в дверной косяк, её зрачки расширились от ужаса. Перед ней был не сонный напарник, а убийца, готовый нажать на курок.

Секунда тишины звенела в ушах натянутой струной.

Валера смотрел.

Её глаза были зелёными. Ясными. Испуганными, заплаканными, но человеческими.

Никакой чёрной сетки вен. Никакой серости на коже. Никакого безумного стрекотания. Она стояла перед ним – живая, тёплая, растрёпанная и абсолютно здоровая.

Она не превратилась.

Ствол винтовки дрогнул и опустился.

Валера почувствовал, как улыбка – глупая, нервная, неуместная – сама собой расползается по лицу.

– Не заразилась… – выдохнул он.

Он швырнул винтовку на диван, словно она была раскалённой, и в два прыжка преодолел расстояние между ними.

Вика даже не успела пискнуть, как он сгрёб её в охапку.

Это не было объятие любовников или друзей. Так отец обнимает дочь, которую вытащили из-под завалов. Так солдат обнимает товарища, вернувшегося из разведки живым.

Он сжал её крепко, до хруста костей, зарывшись носом в её волосы, пахнущие дешёвым шампунем и дымом.

– Всё-таки просто кашель, – прошептал он ей в макушку, чувствуя, как уходит чудовищное напряжение ночи. – Просто чёртов кашель.

Вика замерла, ошеломлённая. Ещё секунду назад она думала, что он её застрелит. А теперь он дрожал, прижимая её к себе.

Её руки неуверенно поднялись и легли ему на спину, поглаживая жёсткую ткань куртки.

– Я же говорила, – тихо сказала она, уткнувшись носом ему в плечо. – Я же говорила, что это простуда.

Они стояли так минуту, слушая дыхание друг друга. В этом разрушенном мире, где каждый человек был потенциальной угрозой, тепло чужого тела стало самым дорогим ресурсом.

Завтрак казался пиром.

Обычная консервированная гречка с мясом была вкуснее всего, что Валера ел в дорогих кафе до катастрофы. Они сидели друг напротив друга, стучали ложками и иногда переглядывались, улыбаясь одними уголками глаз.

– Вкусно, – с набитым ртом сказал Валера. – Ты волшебница.

– Это ГОСТ, Валер, – хмыкнула Вика, но ей было приятно. – Тут сложно испортить.

Когда тарелки опустели, Вика собрала их, прошла к раковине и небрежно бросила в мойку. Фарфор звякнул о фаянс.

Там уже стояла кружка – с засохшим кофейным ободком и надписью «Лучший папа». Она стояла там, может быть, два дня. Может, неделю. Хозяин допил кофе, поставил кружку и ушёл, думая, что вернётся вечером, чтобы её помыть.

Он не вернулся.

И они тоже не станут мыть посуду.

Вика смотрела на грязные тарелки, лежащие поверх этой кружки. Слой новой жизни поверх слоя старой смерти. Мысль была философской, но какой-то пустой. Она просто вытерла руки о штаны и вернулась в гостиную.

Уходить сразу не хотелось.

Сытость и тепло расслабляли. Снаружи ждала дорога, неизвестность, серые поля и твари в машинах скорой помощи. А здесь был диван.

Они сели рядом. Валера достал карту области – мятый, потёртый на сгибах лист бумаги, который он нашёл в бардачке одной из машин.

– Нам нужно поговорить, – сказал он, расправляя карту на коленях. Тон его изменился, стал деловым, но в нём больше не было той отчуждённости, что вчера.

– О чём? – Вика поджала ноги под себя, устраиваясь удобнее.

– О том, что дальше.

Валера провёл пальцем по линии трассы.

– Мы здесь. Осиновка. До города, где мои, ещё километров восемьдесят. Если идти пешком – это дня три, учитывая, что нам придётся обходить населённые пункты.

Он поднял на неё взгляд.

– Вика, я вчера…

Он запнулся. Признаваться в своей слабости было трудно. Признаваться в том, что он готов был убить её, было ещё труднее.

– Я вчера почти решил, что ты – всё, – глухо сказал он. – Я не спал всю ночь. Слушал, как ты кашляешь. И думал, хватит ли у меня духу нажать на спуск, если ты встанешь и пойдёшь на меня.

Вика посмотрела на свои руки.

– Я знаю. Я видела, как ты держал руку на кобуре на дороге.

– И ты не сбежала?

– А куда мне бежать, Валера? В лес? К тем, кто хрустит костями? Ты – мой единственный шанс. Даже если ты опасен.

Валера кивнул, принимая эту жестокую правду.

– Я больше не буду сомневаться, пока не увижу глаза, – пообещал он. – Как сегодня. Но ты должна обещать мне: если тебя укусят или ты почувствуешь, что меняешься… ты скажешь. Сразу.

– Обещаю.

Повисла пауза. Валера снова посмотрел на карту, но мысли его были далеко.

Ему было стыдно за свой страх, но ещё больше его пугало другое. Ему нравилось это чувство контроля.

Он оглядел комнату. Чужой дом. Чужие вещи. А они сидят здесь, как хозяева новой жизни.

– Знаешь, – вдруг сказал он, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. – В фильмах всё по-другому. Там герои всегда знают, что делать. У них есть план, есть вакцина, есть цель. А мы просто идём.

– Ты справляешься, – тихо сказала Вика. – Ты нас вытащил. Ты нашел еду, нашел ночлег. Ты ведешь себя как… как герой.

Слово «герой» сладким ядом разлилось в груди Валеры.

Да. Именно это он и хотел услышать.

Он вспомнил свою жизнь до. Школа, репетиторы, вечное «Валера, убери в комнате», «Валера, готовься к поступлению». Скука. Серость. Он был никем. Статистом в чужом кино.

А здесь? Здесь он решал, жить мужчине в машине или умереть на асфальте. Он решал, куда идти. Он держал в руках смерть.

Страшная, тёмная мысль мелькнула в голове: «Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу, чтобы прилетели военные и спасли нас, вернув обратно за парты. Я хочу дойти до конца».

– Я не герой, Вик, – сказал он вслух, скрывая самодовольство за маской скромности. – Я просто делаю то, что нужно.

– Для меня герой, – просто ответила она.

Валера посмотрел на неё. В её глазах было доверие. Безграничное, щенячье доверие, которое накладывало такую ответственность, что становилось тяжело дышать.

Он свернул карту.

– Ладно. Хватит рассиживаться. Чудес не бывает, самолёт за нами не прилетит.

Он встал, снова превращаясь из расслабленного парня в командира.

– Собирайся. Возьми из дома всё, что может пригодиться: спички, ножи, тёплые носки. Проверь шкафы. Через двадцать минут выходим.

Вика кивнула и пошла в спальню.

Валера остался один в гостиной. Он подошёл к зеркалу в прихожей.

На него смотрел молодой парень с жёстким взглядом, с щетиной, пробивающейся на подбородке, с винтовкой за плечом. Этот парень ему нравился.

Он подмигнул своему отражению.

– Ну что, герой, – шепнул он. – Пошли спасать мир. Или то, что от него осталось.

Они шли по грунтовке, петлявшей параллельно основной трассе, когда тишину леса разрезал инородный звук.

Рев мотора. Натужный, басовитый.

– С дороги! – Валера среагировал мгновенно, толкая Вику в кусты. – Живо!

Они упали в мокрую траву, прижавшись к земле. Валера стянул с плеча ружье, сердце колотилось в горле. Машина – это люди. А люди сейчас страшнее всего.

Из-за поворота, разбрасывая комья грязи, вылетел грязно-зелёный УАЗ «Патриот». На крыше – экспедиционный багажник, кенгурятник усилен наваренной арматурой. Машина выглядела как танк, прорывающийся через апокалипсис.

Она проехала мимо них, но вдруг стоп-сигналы вспыхнули красным.

Взвыли тормоза. УАЗ сдал назад и остановился прямо напротив их кустов.

Заметили. Оранжевая куртка Вики, хоть и вымазанная в грязи, всё равно предательски выделялась.

Дверь водителя распахнулась. На землю спрыгнул мужик – огромный, в камуфляжной горке, с густой бородой лопатой. В руках он держал короткий «Калашников» гражданской версии.

– А ну вылезай, грибники! – рявкнул он голосом, которым можно гвозди забивать. – Я вас срисовал ещё сто метров назад.

Валера понял: бежать бессмысленно.

– Вика, сиди тихо, – шепнул он, а сам поднялся, направляя своё ружье на мужика. – Не подходи! Стрелять буду!

Мужик даже не вздрогнул. Он окинул Валеру взглядом – от грязных ботинок до дрожащего ствола – и усмехнулся. Усмешка была страшная, кривая.

Из пассажирской двери вышел второй – помоложе, в спортивной шапке, жующий спичку. У него в руках была двустволка-обрез.

– Смотри, Семёныч, – лениво протянул второй. – Воин. Рэмбо комнатный.