Брачная ночь

– Ли-иида, постой! – Двадцатипятилетний холостой Иван уже почти догнал девушку.

– Я тебя сразу и не узнал, – сказал он, восхищенно глядя на печальную Лиду. – Я провожу.

– Ну, проводи, – согласилась она, хотя по большому счету, ей было все равно.

Иван был заметным парнем, удивительно, что еще не женат, все искал особенную девушку, чтобы в сердце ворвалась раз и навсегда. И никогда бы не подумал, что заглянувшая на свадьбу к сестре ее подружка Лида, так встряхнет его чувства.

– Лида, а можно я и завтра приду? – спросил он, когда подошли к дому. – Прогуляемся. А хочешь, в город съездим, в кино, в парк сходим?

– А что это ты, Ваня, вдруг культурную программу решил мне предложить? Понравилась что ли я тебе?

– А что скрывать? И понравилась! Раньше приезжал к родителям, не замечал тебя, а сейчас отпускать не хочется, вот так бы на всю жизнь и остаться вместе.

– Ну, Иван, ты почти сватаешься… не рано ли в первый же вечер?

– Не рано. Хочешь, хоть завтра в ЗАГС?

Лида задумалась: – А что, может и так, – она открыла калитку, – а сейчас я домой пойду, устала я.

– Я завтра в это же время на мотоцикле подъеду, ждать буду, пока не выйдешь.

Лида ничего не сказала, даже не обернулась. Она попыталась представить себя женой Ивана, и задумка, отомстить Маринке, охватила ее, почти поглотив всю.

Дома Лиду встретила мать, увидевшая в окно Ивана. Она взволнованно подошла к дочери, словно на расстоянии разгадав замысел Лиды, и сказала: – Жизнь – не игрушка, Лидушка, запомни, совсем не игрушка.

Лида, уткнувшись матери в плечо, разрыдалась: – Мамочка, мамочка, как ты права, жизнь – не игрушка. А разве сердце мое игрушка? Разве им можно так играть? Это только кажется, что яблоки в чужом саду слаще, горечь на всю жизнь остается. Жаль, Маринка не поняла этого.

Лида закуталась в одеяло, пытаясь уснуть, но мысли врывались, как ветер, будоражили ее сознание. Совсем неожиданным было то, что старший брат Марины заметил Лиду с первого взгляда и влюбился в нее. Она подумала, как бы все это могло быть, если бы они с Иваном поженились, как бы изменилось довольное лицо Маринки, узнай она, что Иван, ее родной брат, выбрал в жены Лиду.

А Иван не шутил, он всерьез думал о девушке, ни слова не говоря младшей сестре о своих чувствах.

Утром Лида первым делом вспомнила эту горькую для нее свадьбу, вспомнила Михаила, на лице которого не дрогнул ни один мускул, как будто не осталось в нем никаких чувств. Вспомнила Ивана. «Да-аа, сюрприз был бы для Маринки, узнай она, что предстоит нам породниться», – и тут же Лида отогнала эту мысль.

Больше всего ей запали в душу мамины слова: «Жизнь – не игрушка». Права мама: стоит ли ради того, чтобы досадить предавшей ее подруге и любимому человеку, ломать свою жизнь. И пусть Иван, статный и симпатичный, но чужой он ей, не готова Лида ломать свою жизнь. Время надо.

В те три дня, что Иван жил у родителей, он почти не отходил от Лидиного дома. А она уже сотый раз отказывалась от прогулки с ним, считая, зачем парню голову морочить, если не любит его, и вряд ли полюбит.

Так и уехал Иван ни с чем, но с надеждой, что передумает Лида. Он и потом еще приезжал, чтобы ее увидеть.

***

Лида окончила сельскохозяйственный техникум, и после экзаменов осталась жить в небольшом городке, который был районным центром. «С глаз долой, из сердца вон», – подумала она о Михаиле и, надеясь поскорее забыть его.

Замуж Лида вышла через три года, у Марины с Михаилом к тому времени уже дочка бегала.

Встреч друг с другом они старались избегать, и за эти годы видела она Марину и Михаила лишь издали. И незаметно пробежали еще два года.

Генка, ставший бригадиром, дальше не продвинулся, а, наоборот, сняли его с бригадирства. Одно дело должность получить, а другое – удержаться на ней. Частенько его видели выпившим, бормотавшим себе что-то под нос, возвращаясь поздно вечером домой.

В один из таких вечеров забрел Геннадий к Михаилу. – Дома твоя? – спросил он, намекая на Марину.

– К матери ушла.

– А-ааа, – Генка оперся об косяк и слегка заплетающимся языком сказал: – Сволочь я, Мишка, влез между вами. Это же я тогда поддался на уговоры твоей змеёвки, бригадиром мне захотелось быть, вот и полез Лидку лапать.

– Ты чего несешь? – Мишка подошел к Генке и схватил его за грудки: – Ты чего несешь? Тебе в пьяную голову это пришло?

– Я хоть и выпивши, но не пьяный, надоело мне этот груз в себе носить, вот и рассказываю. Маринка тогда меня уговорила Лиде сказать, что ты на берегу ее будешь ждать, а я и согласился: пообещала, что отец ее меня бригадиром поставит.

– Придумал ты все с пьяных глаз, – тряхнув Генку, со злостью сказал Мишка, – я же сам видел, как вы на берегу…

– А вот это видел? – Генка оттолкнул Михаила и показал свои огромные рабочие ручищи. – Она и пикнуть не смогла, когда я схватил ее, вот это ты и видел. И поверил, как дурак. Эх, Мишка, лучше бы ты не поверил тогда.

Михаил вцепился в Генку и почти выкинул его из дома в ограду. – Еще раз повтори: правда, это или нет? И Генка, без запинки, вновь рассказал, как все было.

Михаил устало опустился на ступеньки крыльца: скоро должна была подойти Марина с дочкой Аленой. Жену Михаил так и не смог полюбить, хоть и была она ему верной и заботливой. Как к хозяйке, как к матери их общего ребенка, придраться не к чему. И что надо мужику? А вот видно чего-то надо. Не было у него тех чувств, как когда-то к Лиде, и ничего он с этим поделать не мог. А потом решил, что и не нужны они вовсе эти чувства, и без них люди живут годами.

А теперь, когда Генка все рассказал, как на духу, перевернулось что-то в душе у Михаила. К Лиде не побежишь, замужем она, сын растет. Но и с Маринкой после такого жить не сможет, хотя больше всего себя винил. Молодой и вспыльчивый был, даже не выслушал Лиду, приклеив ей ярлык «гулящей».

– А ты чего это на крыльце? – увидев мужа, спросила Марина, ведя за руку Алену.

– Папа! – крикнула дочка и повисла у него на шее. Все вместе вошли в дом. Отправив Аленку в комнату играть, потребовал от жены рассказать всю правду про то свидание на берегу, когда Лиду в неверности обвинил.

Странно, но Марина вовсе не испугалась, отпираться не стала. – А ты, Мишенька, и сам был готов поверить, – сев на диван, заявила жена. – Хотел бы, ни за что не поверил, так что вини себя.

– А я и виню, и жить с тобой не стану, – Михаил рывком стащил чемодан с антресолей, – у родителей поживу, а ты оставайся.

Маринка подскочила и повисла у него на шее, заголосив: – Ты что, бросаешь меня, а как же наше общее дитё? Одна я должна растить ее?

– Помогать буду, даже не сомневайся, но мы все равно разведемся.

Лицо Маринки перекосилось от злости: – Как это разведемся? Неужели я плохой женой была все эти пять лет? И какой нам смысл разводиться, у Лидки тоже своя семья, так что ничего тебе там не светит.

В это время дверь из комнаты открылась и Аленка, поняв, что папка куда-то уходит, подбежала и обняла его коленки. – Папочка, не уходи, – заплакала она. Следом разрыдалась Маринка.

Не смог он уйти. Остыл, обдумал все: и впрямь смысла нет, только ребенку нанесет душевную рану. Но отношения с женой стали еще холоднее. Вроде в доме все есть, Маринка старается: разносолы готовит, с дочкой занимается, а близости, именно душевной, нет у нее с Михаилом.

***

Прошло еще десять лет

Алене уже пятнадцать. Дом у Михаила – полная чаща, хозяйство держат. И как-то случилось, что заболела у них тёлочка. А было это в субботу, под вечер. Кинулись к местному ветеринару, а он пьяный в стельку. И тут подсказали им, что Лидия Николаевна к матери с сыном приехала, а ведь она ветеринарный врач, – она уж точно поможет. Ничего не оставалось делать, как позвать ее.

Лида почти не изменилась, только косы теперь нет, и волосы ровно подстрижены. При встрече с Михаилом, услышал он только спокойное «Здравствуй, Михаил», – и все, более никаких эмоций. Дело она свое знала, животное осмотрела, сказала, что делать нужно, чем поить и кормить. Попрощалась и пошла к калитке. Марина пыталась деньги сунуть, но Лида только отмахнулась от нее.

И вроде бы даже взглядом с Михаилом не пересеклась, а он после ее ухода как с ума сошел, слег в тот же вечер. – Надо было не звать ее, – сокрушалась Марина, – теперь вот занемог.

А Михаил и правда занемог, и сам не понимал, что у него болит, догадался уже позже: душа это болит.

Несколько дней ходил задумчивым, а потом тихо сказала Марине: – Развестись нам надо, Аленка почти выросла, но я и дальше помогать буду, а с тобой мы все равно как чужие.

– Не можешь простить мне, что я тогда боролась за тебя? Разве плохо ты жил со мной? А может вы с Лидой и года бы не прожили…

– Всякое могло быть, – согласился Михаил, – но это была бы наша жизнь. Понимаешь, наша!

Михаил, как и десять лет назад, вновь стал собирать чемодан. Марина встала перед ним, глаза блеснули какой-то озлобленностью: – Все равно не сможешь уйти, приворожила я тебя, никуда тебе от меня не деться.

Михаил рассмеялся: – Не верю я в бабские сказки. А если и впрямь приворожила, то сейчас проверим: смогу ли я уйти, смогу ли я без тебя.

Он собрался, взял документы и ключи от машины, достал деньги: – Это получка, возьми, Аленка джинсы, кажется, просила, возьми, что посчитаешь нужным.

– Миша! – Марина кинулась вслед за ним, повторяя почти один в один ту самую сцену, когда он пытался уйти еще десять лет назад. Но в этот раз он молча отстранил жену и вышел.

Странно, но он вдруг почувствовал какое-то облегчение, хотя их семейная сцена была тягостной. Он еще не знал, как поступить дальше, одно знал: поживет пока у родителей, будет дочери помогать, да и Маринка, если что по хозяйству попросит, не откажет.

Встретить Лиду почти не надеялся, да и зачем лезть в чужую семью. Но попросить у нее прощения он давно уже хотел, только случая такого не представилось.

***

Прошло еще три года

Михаил давно развелся с Мариной, и она уже не противилась, а наоборот, впервые в жизни увидела, что еще вполне интересна противоположному полу. Когда всю жизнь любишь одного человека без взаимности – одно дело, а когда начинают тебя любить, здесь совсем другие ощущения. В душе Марина давно отпустила Михаила, и сама перед собой раскаялась, что захотела «сладких яблочек» из чужого сада. Только показались они ей слишком горькими.

Михаил как не пытался забыть Лиду, не получилось, и решил искать с ней встреч. Он приезжал в райцентр каждый выходной, в надежде, что увидит ее случайно. Но Лида сама приехала в деревню к матери, и в субботу вышла помыть скамейку за воротами.

Это был тот случай, когда два человека, расставшись по глупости почти восемнадцать лет назад, встретились вновь и стояли друг против друга. Больше всего Михаил волновался, что Лида замужем – не хотел ничем навредить ее семье. Но оказалось, что Лида развелась еще два года назад.

Запоздалое «прости» услышала она в тот вечер, а потом они сидели на чистой скамейке и долго говорили, оказывается, им так много надо было сказать друг другу.

Когда через неделю Михаил предложил Лиде выйти за него замуж, она засомневалась: – Так много лет прошло. Хватит ли нам, Миша, жизни, чтобы свою семью построить, ведь мы не молоденькие.

***

Безвозвратно ушло то время. И уже у Аленки дети в старших классах учатся, а сын Лиды военным стал и мотается по стране.

– А помнишь, ты говорила, хватит ли нам жизни семьей пожить, – спросил поседевший Михаил жену. – А вот видишь, сколько лет вместе, не зря говорят, лучше поздно, чем никогда.

– Помню, говорила, – ответила Лида, поставив на стол пирог, – и, слава Богу, что и нам времени хватило, – сказала она, подав мужу кружку со свежезаваренным чаем.

А потом они вышли на крыльцо, когда уже совсем стемнело. Воздух после летнего дня освежился, и прохлада была такой приятной, что не хотелось идти домой. Ночное небо было усыпано звездами. – Смотри, как много звезд, – сказала Лида, – помнишь, также смотрели на небо в молодости… да так засмотрелись, что на сеновале оказались с тобой…

– Помню, Лидушка, – Михаил обнял за плечи жену, – всё я помню, никогда не забывал, ты ведь моя самая первая и самая верная. Навсегда.

Внебрачная внучка

Такого шума в семье Прохоровых не было слышно с самой постройки дома. А выстроен добротный бревенчатый дом еще отцом Егора Кузьмича, известного в селе механизатора, хозяйственного и характерного мужика, как называли односельчане.

– Ты куда глядела? Ты где была, когда Нинка хвостом по районам крутила?

– По каким районам, тятя? В райцентр ездила…

– Молчать! Еще голос подаёшь… «щучка»! – Кузьмич топнул ногой, и даже жена Клавдия вздрогнула.

– Уймись, Егор, чего уж теперь…

– Ага, теперь чего… нагуляла… «щучка»…

«Щучка» – редко у него вырывалось, это уж когда разозлится. Однажды на сельском собрании обвинила его Макариха, известная сплетница, что мешок совхозного овса заграбастал для своего хозяйства. А Кузьмич за свою жизнь никогда и нитки не украл; и так его это обвинение из себя вывело, что устроил он прилюдно настоящий разнос Макарихе и обозвал ее «щучкой», ну, а народ понял, что он имел ввиду.

Вот и сейчас, когда незамужняя дочка сидит перед родителями с животом, не выйдя замуж, а жениха (да и какой он жених, так, чуть погуляли) и след простыл, не выдержал Кузьмич и назвал родную дочь «щучкой». Ну и потом еще неласковыми словами «огрел».

– Всё, ты, – тряся указательным пальцем перед самым носом жены, продолжал Кузьмич кричать на весь дом: – твоя работа, не доглядела девку… стыд какой на мою седую голову. – Кузьмич, наконец, выдохся, как ливень после бури, и, громыхнув стулом, уселся, положив руки на стол. – Кольки нет, со старшим братом не забалуешь, не посмел бы прохвост на Нинку полезть, старший-то брат заступился бы…

Клавдия, услышав про старшего сына, завыла, отвернувшись и уткнувшись в полотенце, висевшее на гвоздике.

Старший сын Николай погиб еще десять лет назад, и осталась у Прохоровых только младшая Нинка, на которую Егор возлагал надежды… а какие надежды, он и сам толком не знал.

– Как, ты говоришь, его фамилия? – перестав плакать, спросила Клавдия.

Нина, тихо всхлипывая, пробормотала: – Лисковский… Володя.

– Тьфу ты, и фамилию-то с первого раза не выговоришь, – проворчал Егор. – Ну и где его теперь икать?

– Уехали они. Говорят, в город уехали, – сказала дочка.

– А он знал?

– Я сказала.

– И чего? – грозно приподняв брови, спросил отец.

– Не поверил.

– Доигралась, что и не верят тебе… распутница…

– Да не терзай ты ее, – заступилась Клавдия, – девке рожать же придется, чего ты ей нервы сворачиваешь… да и не при царе горохе живем, семидесятые на дворе…

Егор поднялся, снял с вешалки старенький помятый пиджачок, накинул фуражку и, махнув худощавой рукой, сказал: – Делайте что хотите, стыдоба одна с вами… нагуляла на стороне…

***

Клавдия с Ниной ездили потом в райцентр, но о Лисковских ничего нового не узнали. Как сказал Егор Кузьмич: «улизнул ваш Лисковский».

Нина притихла и почти не выходила из дома, чтобы любопытные взгляды односельчан не касались ее. Клавдия тоже отмалчивалась, уходила от разговора о дочери. Ну, а Кузьмич – так у него вообще ничего не узнаешь, одним взглядом мог остановить. Нахмурит брови на худощавом лице, взглянет с такой строгостью, что собеседник сразу умолкнет.

Несмотря на его средний рост и худощавость (про таких горят: не в коня корм), он отличался и физической силой, и сильным характером. Дочь Нину с того дня не трогал, но и ласковым словом не жаловал. Обиделся. Не такого он будущего хотел для дочери, которая осталась после гибели Николая единственным ребенком. Николай-то, сразу после армии погиб, не успев семьей обзавестись. И вот теперь Нинка на сносях, глядишь, может внука родит.

***

К рождению внучки Кузьмич отнесся равнодушно.

Клавдия, повязав праздничный светлый платок, присела за стол напротив мужа. – Егор, ну так надо же записать дитё рожденное…

– Записывайте… я тут при чем? Сама нагуляла, сама пусть и записывает.

– Так фамилию надо… отчество… а этого, будь он неладен, и близко нет… да и не признал же сразу, еще когда Нина беременной была, а сейчас и подавно…

– Ну, говори, чего надо-то? – с раздражением спросил Кузьмич.

– Ну, так на нас – на Прохоровых придется записать… да и отчество надо… придется твое отчество взять…

– Стыдоба, – буркнул – Егор, – берите, раз забыла, что сначала замуж выходят, а потом детей рожают.

Девочка родилась крепенькой, здоровой и крикливой. Было по первости: не давала спать.

Склонялась над дочкой Нина, Клавдия ворковала над внучкой, успокаивая ее… и только Кузьмич равнодушно выходил из дома, найдя для этого причину.

– Егор, пригляди за дитем, а я к Марусе сбегаю за дрожжами.

– И чего я буду за ней глядеть? Понимаю что ли в этом…

– А то ты Нинку не нянчил… забыл что ли? Уж три месяца… подойди хоть. Нинка в больницу уехала, побудь тут…

– Ну и ты там с Маруськой языком не лязгай, а то не дождешься тебя.

Клавдия, обрадовавшись, что Егор остается с внучкой дома, быстро стала одеваться. – Я скоренько…

За окном уже появились первые осенние листья, но было тепло, как это обычно бывает в начале осени. Егор, глянул в окно и одобрительно хмыкнул, радуясь погоде, которая, как по заказу, для уборки огорода. Его мысли о хозяйстве прервал плач девочки.

Он вошел в комнату Нины, склонился над кроваткой, которую дочь купила в райцентре; даже имя Анна, которым назвали внучку, не могло отогреть его сердце. Анной звали покойную мать Егора, которая любила и баловала Нину до самых взрослых лет.

Девочка куксилась, потом уставилась на Егора, разглядывая его.

– Ну и чего надоть тебе, несмышленыш? – тихо спросил он.

Девочка вновь заплакала.

– Мокрая, поди, – он проверил. – Нет, сухая… а чего надо?

Взяв погремушку, тряхнул ее, отвлекая ребенка.

Но погремушка не помогла. Егор посмотрел в окно. – И где ее носит? – проворчал он. – Потом подошел к кроватке и осторожно взял девочку на руки. Впервые за три месяца после рождения взял на руки внучку.

С детьми, когда родились, с Колей и Ниной, водился и помогал Клавдии. А тут, как взъерепенился на дочь, что, будучи не замужем, родила, так вообще не касался, как там они с малышкой управляются. «Не мое это дело» – так считал.

И вот держит внучку на руках, а сам не знает, как ее успокоить. А она, эта кроха, вдруг перестала плакать, лежит себе, разглядывает деда.

Егор и сам притих, сел на диванчик, держит ребятёнка и, сам того не замечает, как умиляться начал. – Ишь, ты, глазастая, любопытная… притихла… хорошо у деда на руках… Расти давай, да не болей…и не плачь почем зря.

Клавдия так и застала мужа с ребенком на руках. Хотела взять Анечку из его рук, да он сам осторожно в кроватку положил.

И с того времени чаще стал к внучке подходить. А больше всего Клавдию, да и Нину, удивляло, что на руках у деда Анюта не плакала. Сразу затихала.

***

На крохотном пятачке у магазина, где любили «обменяться мнением» сельские сплетницы, услышал Егор однажды, как Людмила Сомова брякнула: «Ну, так ежели не в браке дите родила, так значит, внебрачный ребенок… вон как у Прохоровых… у них же, получается, внучка внебрачная…»

Егор сразу смекнул, про кого речь. Не стал делать вид, что не слышал, подошел вплотную к Людмиле, она даже отшатнулась, и тихо так сказал: – Сама ты… бракованная…

– А я чего? – испугалась Людмила грозного вида односельчанина. – Я ничего… это так, для примера, говорят так…

– Завяжи платок на свой роток, – буркнул недовольно Егор и пошел прочь.

Разговоры в селе утихли, никто уже не обращал внимания на Нину, которая «в подоле принесла», а Егор все больше привязывался к внучке.

В два годика она цеплялась за его руку, когда он присаживался, и вскарабкивалась к нему на колени. Но больше всего трогало Егора ее лепетание: «дедя», – обращалась она к нему, трогая ручонками его морщинистое лицо. – Ишь ты, егоза… а ну, шурш спать! – С улыбкой говорил Егор.

Нина к тому времени уехала в райцентр, там с работой проще. А потом вернулась с женихом. Василий был на пять лет старше Нины, разведенный, но к тому времени еще бездетный.

– Расписаться мы решили, – обрадовала она родителей.

– Ну, так расписывайтесь, – сдержанно одобрил Егор. Клавдия смахнула слезу. – Правильно, доча, мы не хуже других.

Поселились молодые в старом домике покойной матери Егора Кузьмича, и пока обустраивались, Аня по-прежнему жила у дедушки с бабушкой.

Забеременев, Нина забрала дочь. Но при каждом удобном случае внучка бывала у Прохоровых. Да и сама она тянулась к ним. Василий, мужчина степенный, спокойный, но особой любви к чужому ребенку не испытывал. И наконец, дождался первенца – родился сын.

В первый класс Анюта пошла от Прохоровых.

– Папа, в школу надо ребенку, и у нее, как-никак, родители есть, мать я ей… так что забираю Анюту.

– Куды ты ее забираешь? От вас до школы через все село топать. Кто водить девчонку будет? Васька днями на работе, ты с мальцом водишься… нет, пущай у нас остается пока, тут до школы – вмиг добежать. – Егор Кузьмич, положив локоть на спинку стула, словно опору нашел, уверенно сказал: – Пусть дитё тут живет… так и вам сподручнее будет.

– И правда, доча, вам так легче будет, – согласилась Клавдия.

Нина особо и не настаивала, к тому же в любое время могла к родителям прийти, дочку увидеть, да и Анюта прибежать всякий раз может. Но самым убедительным было то, что внучка Анечка привязалась к деду с бабой. А больше всех к деду.

Он и качели ей сделал. Особенные качели, раскрасив разной краской. Даже ребятишки с соседней улицы приходили посмотреть и покачаться. И уроки он тоже с ней делал. И еще до школы научил читать и выводить первые буквы.

– Деда, расскажи сказку, – просила Аня.

– Ох, и нашла рассказчика, – ворчал Егор. Но присаживался рядом, обняв внучку, словно хотел защитить от всех ветров и бед, и начинал рассказывать. Вот так, рядом с ним, она иногда засыпала. А если не засыпала, то говорил свое привычное без всякой злобы: «А ну, егоза, шурш, спать!

Так и осталась Аня в доме Прохоровых. Подрастали ее младшие братья – Сережка и Юрка, с которыми она водилась. И дед, так же с заботой относился к внукам, но к Ане – как-то особенно. Нина даже злилась, что выделял старшую, родившуюся от бросившего ее Лисковского. А ведь мальчишки-то от законного мужа родились.

***

Когда Аня закончила школу и поступила в медучилище, объявился в районе Лисковский. Тогда уже Владимир Павлович Лисковский, заместитель начальника районного отдела внутренних дел.

Егор Кузьмич, постаревший, с поредевшими седыми волосами, в очках, шевеля губами, читал в местной газете о его назначении. Фамилию эту он слышал лишь однажды, а тут вновь обозначилась эта фамилия.

– Слышь, Клава, это не тот, случаем, Лисковский, что от нашей Нинки улизнул тогда?

Клава, по привычке поправив платок, присела напротив, сложив «замком» натруженные руки. – Тот самый, будь он неладен, – вчера Нина сказала мне.

– Ага, тебе сказала, я а, как всегда, в последнюю очередь узнаю.

– Не ворчи, Егор, зашел разговор, вот и сказала.

– Кобель, – отложив газету, проговорил Кузьмич, – ладно Нинка… обидно мне, что внучку не признал… а еще в начальники влез…

– Заместитель он, а не начальник, – поправила Клавдия.

– Всё одно с портфелем.

Так бы и забыли они этот разговор, но дочь Нина вдруг заволновалась, стала суетиться, вновь вернулась к разговору про Лисковского.

– Пап, вы пока Аньке не говорите, – попросила она, – видела я на днях в райцентре Владимира…. важный такой стал, располнел…

– Ну, ладно, чего мне его важность, – оборвал Кузьмич, – говори уж.

– Разведенный он. И детей нет. Вот так. Прожили с женой, а детей нет, получается, Анька моя – единственная наследница…

– Чего-оо? – Егор, как и раньше, нахмурил брови. – Какое наследство?

– Ну, так от родителей в городе квартира осталась. Небольшая… но жилье все-таки, да еще в городе. Да и в райцентре у него тоже квартира теперь есть…

– Ты чего хочешь? – заволновался Кузьмич.

– Папа, он сам покаялся, пожалел, что Анюту не признал… пожалел, что не поверил мне… готов хоть сейчас дочку признать. Видел он ее… фотографию я показывала… говорит, на него похожа, сильно похожа…

Кузьмич встал, выпрямился, насколько это возможно при его сутулой спине и, сложив фигуру из трех пальцев, заявил: – Накося, выкуси… на мою мать Анну Тимофеевну Прохорову Анюта похожа, а не на него… кобеля…

– Ну, папа, тебе не угодишь, человек сам, понимаешь…