По ту сторону: Зов крови

Между мужчинами будто пролегла трещина – Рюджин был переполнен гневом и горечью, ощущая непрошибаемое предательство не только товарища, но и всего мира. Его рука дрожала, готовая к смертельному удару, но Ая уже исчезла – растворилась в земле, будто мираж, оставив за собой только мерцающий след маны. Ощущение тяжёлого выбора, безысходности и не до конца высказанного отчаяния повисло в воздухе, едва слышно вибрируя в камне и сердце каждого.

Рюджин чувствовал, как внутри него разгорается ледяное отчаянье, – оно пронзало грудь острой болью, разливаясь по венам тяжёлым грузом. Всё происходящее казалось неправильным на самой глубинной, инстинктивной ноте: тот, кому он доверял больше всех, кого лично тренировал с самого детства, кого считал не только братом, но и близким другом, оказался на стороне врага. Слова Кайсуна отскакивали от его сознания, как дождевые капли от раскалённого клинка – он не хотел и не мог их услышать. Ткани на теле Рюджина затрещали от перегрузки энергии. В этот миг он уже не контролировал свою истинную форму: его силуэт окутала мана, и из плеч вырвались золотые крылья, словно сотканные их пламени дракона. На его голове изгибались мраморно-белые рога, а за спиной бил хвост, оставляя на обломках пола разбитые кристаллы и едва мерцающие молнии.

– Предатель! – голос Рюджина был неузнаваем: в нём звучали отчаяние, ярость, глубинная тоска и предательская надежда, что всё это просто глупая ошибка.

Кайсун, напротив, стоял, вытянув вперёд руки, удерживая его не просто физическим усилием – вокруг ладоней плясали языки синего пламени, сдерживающие мощь противника, странным барьером, огораживающего этот вихрь ярости от тела девушки и Азариха за его спиной. Наконец, не выдержав такого натиска, стены вокруг затрещали. Понимая, что мирного урегулирования конфликта не состоится, Кайсун прихватив с собой Рюджина, выбил потолок, вылетев наружу, будто пущенная лучником огненная стрела. Их магии столкнулись в воздухе: силы Кайсуна держали Рюджина в узле, будто приковывая к себе энергетическими цепями, чтобы тот не смог прорваться к императорским покоям.

Каждый удар Рюджина сопровождался вспышкой магической боли – повсюду плясали языки алого пламени: они сталкивались с барьерами Кайсуна, разлетаясь, будто фейерверк на праздник. Крики Кайсуна отзывались эхом в густом воздухе: «Рю! Я не предавал тебя! Послушай меня!» Но взгляд бушующего дракона был затуманен: боль смешивалась в его душе с памятью о юношеских клятвах, уроках во внутреннем дворце, и о том, как в Кайсуне впервые пробудилась магия огня: «Мы с тобой теперь братья! Огненные братья! И всегда будем на одной стороне!»

В этот миг драконьи черты Рюджина достигли высшей точки: его рык, похожий на раскаты грома, разнёсся по стенам дворца. Их борьба была не только схваткой силы – это было столкновение былого доверия и нынешней предательской обиды. В воздухе засверкали прозрачные, острые, как стекло, энергетические клинки: магия Рюджина была резка, порывиста, смертоносна. Схлёстываясь с магией противника, извиваясь будто две змеи, они вспыхнули яркой вспышкой, ослепляя всех вокруг, словно взрывом солнца. Осколки света посыпались с неба, где барьеры не выдерживали давления, превращаясь в ночные звёзды, опадавшие на плечи зевак внизу.

Воспользовавшись моментом, Рюджин стремглав обогнул Кайсуна. Его сердце бешено колотилось, а каждое действие отдавалось гулом в ушах – было ли это страхом, воодушевлением или чем-то ещё, он не мог разобрать. Плащ захлёстывал ноги, когти выбивали ритм тревоги по мраморным плитам стен и пола. Охрана у дверей покоев императора, не ожидавшая такой прыти ни от кого – тем более от старшего наследника, была застигнута врасплох. Рюджин разбросал их в разные стороны потоками энергии, а порыв ветра сорвал массивные двери, ведущие в личные покои императора, с петель. Послышался крик, но Рюджин уже не слышал ничего кроме стука собственного сердца. Его душа разрывалась от вариаций той картины, которую ему предстояло лицезреть… Но стоило юному дракону попасть внутрь, как его широкие плечи затряслись, а слёзы сами собой брызнули из глаз. Не в силах справиться с накрывшем его водопадом эмоций, юноша без сил упал на колени под властью гравитации и противоречивых чувств.

Перед ним стоял император Ронан, с удивлением взирая, на ворвавшегося в его опочивальню, старшего сына.

***

Вслед за Рюджином в покои стремительно ворвались слуги и стражники, ошарашенные происходящим. Крики, грохот лат, сбивчивые вопросы – никто не мог понять, что заставило наследника столь безрассудно ворваться в личные покои правителя, наплевав на все законы и правила дворца. Но как только глаза их упали на императора Ронана, что стоял крепко на ногах и внимательно осматривал окружающих, растерянность сменилась сперва изумлением, затем восторгом. Ведь ещё недавно владыка был прикован к постели тяжёлой, изматывающей болезнью, едва ли способный вымолвить хотя бы слово. Теперь же перед ними был совершенно другой демон – живой, будто помолодевший, с ясными глазами, спокойной улыбкой и прежней твёрдостью в движениях. Стоило одному из стражников опомниться, как дворцовые покои взорвались возгласами – кто-то закричал от радости, кто-то просто не мог поверить и громко звал всех свидетелей. «Император! Император!» – раздавалось со всех углов.

Слуги и стража спешили передать новость дальше – уже через несколько минут во дворец сбежались встревоженные врачи, одетые в белоснежные одежды. Они почти толкались в дверях, стараясь пробиться к Ронану, осмотреть его, убедиться, не обман ли это. Но измерения пульса, прикосновения ко лбу, вопросы и даже осмотр старых шрамов – всё подтверждало очевидное чудо. Император был полон сил – здоров, как никогда раньше.

Дворец заполнился торжеством и ликованием: из дальних залов слетались все неравнодушные, придворные и даже самые закоренелые скептики. Кто-то со слезами, кто-то с подавленным смехом или молитвой, а сам воздух наполнился волнующей надеждой и радостью. В этой буре эмоций, торжества и изумления, единственным, кто по-настоящему знал о деталях случившегося, был Рюджин. Он стоял чуть поодаль, тревожно наблюдая за отцом; его душу точил тяжёлый груз тайн. Он не мог никому сказать – ни о ярости, что привела его сюда, ни о настоящих причинах выздоровления правителя. Его глазам – всё ещё затуманенным слезами – открылась иная, скрытая истина, которую ему предстояло впредь носить с собою в одиночестве.

Когда, наконец, лекари убедились в полном здравии императора, тот приказал всем покинуть его покои. Он разделял их тревоги и чувства, однако, первостепенной задачей поставил разговор с сыном. Особенно сильно это возмутило прибывших на вести родственников Ронана – даже его супруга и остальные дети были вынуждены смиренно ждать во дворе, даже не взглянув на правителя.

Последним неохотно покинул покои личный слуга императора, медленно затворив внешние двери за шумной толпой придворных; наступила густая, почти осязаемая тишина. В ней было что-то священное, будто сама судьба придала нескольким минутам отца и сына особое значение. Император – в этот момент не величественный правитель, а просто родной отец, – устало присел на край резного ложа. В его глазах теплилась усталость, но куда сильнее – нежность. Рюджин, только что державший себя из последних сил, вдруг словно распался на части: скомканные переживания выплеснулись дрожью по всему телу. Юный дракон бросился к Ронану и обхватил его, уткнувшись лицом в плечо. Объятия были крепкими, даже судорожными – столько опасений и любви накопилось за последние годы… Император осторожно прижал сына к себе и погладил по спине, позволяя ему, наконец, выплакаться у его ног и почувствовать себя в безопасности.

В этот миг каждый вздох, каждое прикосновение наполнились смыслом. Между ними не было должностей, королевских титулов, – только родная кровь, только две души, что вновь обрели друг друга после долгого мрака разлуки и тревог. В воздухе повисла особая атмосфера единения, густая, как утренний туман на реке – тягучая, греющая, искренняя. Рюджин чувствовал, как быстро стучит его сердце – страх за отца всё ещё не отпускал, но вместе с ним пришло и облегчение, будто он вынырнул из ледяной воды на солнечный свет. Его терзали вопросы, но пока напуганный юноша цеплялся за дорогого ему демона руками и душой, позволяя себе быть по-детски слабым, император, ощущая эту бурю эмоций, просто молчал. Тишина в покоях была наполнена светом и надеждой. Ощущение, будто само время дало им эту передышку, чтобы насладиться мгновением близости, грело их растерзанные сердца любовью друг к другу.