Не позволяй сломать меня

– Дай мне побыть одной.

– Да, конечно. Только прошу..

– Тим. Потом.

Я не даю ему договорить. Просто поворачиваюсь, захожу в комнату и плотно закрываю за собой дверь.

Пальцы дрожат, когда я тянусь к защёлке – щелчок звучит оглушительно, словно выстрел в тишине. Только теперь я позволяю себе вдохнуть по-настоящему.

Прислонившись к двери спиной и, будто лишившись опоры, медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу, сжав руками колени. Комната кажется слишком тихой, воздух – густым, будто наполнен чем-то невыносимо тяжелым.

Медленно, секунда за секундой, давящее осознание захлёстывает мои больные нервы. Я прокручиваю в голове тот момент, когда Тим прикоснулся к моим губам – и всё во мне сжимается. Перед глазами вспыхивает сцена вновь и вновь, будто кто-то проецирует её на внутреннюю стенку моего черепа, с яркостью, от которой невозможно спрятаться. Я слишком живо помню, что почувствовала. Слишком явственно. Нужно быть мёртвой, чтобы не ощутить этого каждой клеткой кожи.

Я не хочу больше чувствовать чужие губы на своих.

Потому что есть одни – единственные – и память о них прожигает меня изнутри. Я вспоминаю, как Майкл касался меня: с той точной, разрывающей нежностью, которая доводила до слёз. Как скользил по моей коже, оставляя за собой разгорячённые следы. Его губы… чёрт. Они были волшебной границей между болью и забвением. Одного взгляда хватало, чтобы внутри всё взвыло и захотело – его, только его, несмотря ни на что.

Я обхватываю себя руками, сжав бёдра, будто пытаюсь удержать внутри нарастающее давление. Всё тело дрожит, вспоминая его прикосновения, голос, тяжесть его дыхания у самого уха. Желание затопляет.

Эти мысли снова и снова бьют по мне изнутри, уродуя и без того кровоточащее сердце.

Рука непроизвольно скользит под пижамные штаны, и я уже не могу остановиться. Желание овладевает мной – как сила, которой невозможно противостоять. Я прокручиваю в голове сцены – не фантазии, а воспоминания. То, как он целовал. Как зажигал всё тело одним касанием. Как владел мной – забвенно, но так желанно. А я была готова отдать всё, лишь бы получить то, что он был готов предложить.

Мои пальцы делают то, чему научил меня он. Всё внутри отзывается на лёгкие касания. Я представляю, что это он – только он – делает всё это со мной. Только Майкл умеет так. Будто он знал моё тело лучше меня, будто оно было создано под него.

Я кончаю быстро. Захлёбываясь воспоминаниями, ощущениями, фантомным весом его тела надо мной. И в эту секунду мне кажется – он здесь. Будто я снова с ним.

Опустошение и отвращение к себе приходят не сразу. Они не как взрыв, а как стыдливое эхо после вспышки света. Словно в комнате кто-то незримый приподнял покрывало и ткнул пальцем: «Вот она. Вот, что она сделала». Я лежала, не двигаясь, позволив мыслям стекать внутрь, как дождь по оконному стеклу.

Мне не следовало позволять этим воспоминаниям вспыхнуть с такой силой. Не следовало звать его – даже мысленно.

Когда я, сжавшись, рухнула устало на подушки, я отдалась не физическому воспоминанию, а его тени. Тени, от которой до сих пор пахло кожей и потом.

Это был акт отчаяния, признания, молитвы и капитуляции – всё в одном.

Конец пришёл внезапно – быстрый, как падение. И за ним, сразу, – пустота. Безмолвная, глухая, будто что-то внутри меня хрустнуло и теперь лежало на полу.

Стыд – липкий и прозрачный – обволакивал с ног до головы.

Я отвернулась, будто могла от себя сбежать.

Я заснула позже, но это не был сон.

Это была череда чернильных пятен. Кошмаров, выцветших из реальности.

Во снах они – Майкл, его семья – были существами из какой-то другой плоти. Слишком бледной, слишком мягкой. Их лица расплывались, превращались в пасти. Они звали Джорджи. Тянули ко мне руки, больше похожие на корни.

Я просыпалась с рваным дыханием, с ощущением, что кто-то только что стоял у кровати и ушёл.

Когда утро наконец вползло в комнату, она выглядела чужой. Ледяной свет скользнул по стенам, первые лучи рассвета сильно обожгли глаза. Поднимаясь с постели, кажется ещё несколько долгих минут я не совсем понимаю, где нахожусь. На часах – ещё нет семи.

Мне срочно нужно было выйти. Прогуляться. Вдохнуть утренний воздух, отогнать остатки кошмаров, ещё живущих где-то между лопатками.

Сварив себе кофе, я на цыпочках прошла в прихожую, накинула тёплое пальто, небрежно обмотала шарф и проскользнула наружу, стараясь не разбудить Тима. Я уже не злилась на него – но говорить пока не могла.

Снаружи утро было хмурым: тяжёлое серое небо время от времени пропускало узкие лучи света, которые падали на веранду, размывая её границы. Порывы ветра трепали листву, шум стоял, будто море бьётся о берег. Я поёжилась, но холод пошёл на пользу – тело будто очнулось, и даже кофе вдруг стал не так уж необходим.

Я пошла по направлению к лесной тропинке, удерживая в руках кружку, – ветер тут же попытался вырвать её из пальцев. Шарф съехал с плеч, и, прежде чем я успела его поймать, на него расплескался почти весь кофе.

– Чёрт… чёрт, – вырвалось у меня, и я присела на корточки, подбирая мокрую ткань, теперь неприятного рыжевато-коричневого оттенка.

– У меня есть отличное средство – отстирает в два счёта, – раздалось откуда-то сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла Марина. Всё с той же добродушной улыбкой и с теми же бездонными, почти прозрачными серыми глазами, в которых трудно было что-то считать.

– Доброе утро, – кивнула я, сжав губы от досады.

– Не спится? – мягко спросила она, делая шаг ближе.

Я едва заметно кивнула.

Мариана подошла и протянула мне руку. Я позволила ей помочь. У меня не осталось ни сил, ни воли что-то объяснять – я просто встала и пошла за ней, как под гипнозом.

Её дом был тихим и тёплым. В нём пахло постиранным бельём, старым деревом и чем‑то уютным, вроде засахаренного варенья. Комнаты были маленькие, но аккуратные, с пледами, сложенными на подлокотниках, и цветами в горшках на подоконниках. Повсюду стояли мелочи, собранные за долгие годы: статуэтки, рамки, кружевные салфетки – всё дышало памятью и прожитой жизнью.

Я опустилась в кресло, растянулась в нём, будто меня кто-то выключил. Через окно я посмотрела на дом родителей – наш дом – и вдруг осознала, что никогда не смотрела на него с этой стороны. Снаружи он казался чужим. Немым. Обиженным.

– Держи, – тонкая рука с кружкой кофе возникла перед моим лицом, как из воздуха.

– Спасибо, – пробормотала я.

Тепло обожгло пальцы.

Мариана присела напротив и внимательно посмотрела на меня. Она ничего не спрашивала – просто наблюдала.

И почему-то от этого взгляда мне стало легче. Уютно. Хорошо просто сидеть рядом, молча, не объясняясь. Я чувствовала, как из меня уходит напряжение, как дыхание становится ровнее.

– Тебе бы поспать, деточка, – тихо произнесла она.

– Невиданная роскошь, – усмехнулась я, отпивая кофе из кружки. Он, не сильно отличался по вкусу от моего паршивого домашнего.

– Что-то беспокоит?

Я лишь едва заметно кивнула, не ответив.

– Поделись. Я знаю, как тяжело держать всё в себе.

– Вам это не нужно.

– Ты мне как дочь. А кому ещё это может быть нужно сильнее, чем мне? – Она откинулась в кресло, словно сказала самую обыденную вещь.

Её руки потянулись к пледу, сложенному на подлокотнике. Расправив его, она мягко укрыла меня – так, как умеют только матери, которые без слов чувствуют, когда их детям холодно.

Я не знаю, что именно сломало во мне защиту. Этот жест. Или она сама. Или всё вместе.

Но я заговорила.

Выпалила всё – как на духу. Без стеснения. Без страха быть осуждённой. Без злости. Просто рассказала, как если бы говорила самой себе.

Мариана слушала молча. Не перебивала. Иногда её губы поджимались – разочарованно или сдержанно. Но в её взгляде не было жалости. Только тёплое, терпеливое внимание.

Она кивала – не из вежливости, не из сочувствия, а так, словно эти слова не упали в пустоту. Словно она не просто слушала, а принимала в себя мою боль.

И, может быть, именно это – быть услышанной без оценки, без испуга, без жалости – было тем, что мне так давно не хватало.

Когда я закончила, Мариана долго сидела молча, разглядывая меня. Затем, наделяя каким-то странным, почти материнским спокойствием каждое слово, тихо спросила:

– Так значит, ты здесь прячешься?

Я ожидала чего угодно после всего, что вывалила на неё – слёз, сочувствия, советов, – но только не этого. Растерянно смотрю на неё, потом слабо киваю и шепчу:

– Я не знаю, что мне делать… Я столько всего натворила. А все вокруг мне говорят…

– Стоп. – Она резко вскидывает руку, её взгляд становится твёрже. – Девочка моя. Что ты натворила? Ты всё делала правильно. Всё. Потому что делала так, как могла в тот момент. А это – и есть единственный правильный путь.

Она наклоняется вперёд, оперевшись локтями на колени.

– Никто, слышишь? Никто – ни сестра, ни друзья, ни я – не имеет права решать за тебя. Только ты знаешь, что для тебя верно. Ты уже прошла через такое, что другим не снилось, но до сих пор не видишь, насколько ты сильная. Ты держишь в себе столько вины, будто обязана быть идеальной. А ты – не обязана. Ты просто должна быть живой. Настоящей. Любить себя. Обожать, ценить. За каждое своё «нет». За каждое решение. За то, что не сломалась. За то, что продолжаешь идти.

– Но мне помогли… да и я… – начинаю я тихо.

– О, нет. – Она усмехается и, приподняв очки, устало трет пальцами переносицу и уголки глаз. – Если бы всё дело было в помощи, я бы уже давно стала как ты. Но ты сама себя такой сделала. Думаешь, Джорджи светлый и добрый мальчик просто по природе? Нет, милая. Он именно такой, потому что у него есть ты. Потому что он смотрит на тебя. Потому что ты показала ему, что значит любовь.

Она замолкает на секунду, потом снова говорит – мягко, но безжалостно.

– А теперь послушай: не важно, что сделал Майкл, и кто тебе что говорит. Всё, что по-настоящему важно – как ты относишься к себе. Кого ты хочешь прощать, кого – нет. Ты никому ничего не должна. Боишься их? Да кого тебе бояться после всего, через что ты прошла? Это они должны бояться тебя.

Её ладони снова расправляют плед на моих коленях.

– Прекрати прятаться. Живи, девочка. Живи так, как хочешь. Ты у себя одна. Но так же не забывай, что у тебя есть я. И я всегда напомню, кто ты есть.

Я вышла от Марианы на ватных ногах. Голова гудела. Мысли толпились, пульсировали, как будто я выпила лишнего. Но в этом было что-то освобождающее. Она была права. Как никто другой.

– Эй, – донёсся хриплый голос, когда я приоткрыла дверь в гостиную. – Я тебя потерял?

– Заходила к Мариане, – ответила я глухо.

Тим поднялся с дивана и подошёл ближе. Его взгляд был осторожным:

– Адель, я… хотел…

– Тим, – я смотрю на него убийственно спокойно, и, кажется, это вводит его в ступор. – Я не злюсь, на тебя. Но я хочу, чтобы мы забыли всё, что произошло вчера. Навсегда.

Тим замирает, обдумывая мои слова, и после короткой паузы едва заметно кивает.

– А сейчас я хочу собрать вещи и написать Ане, что мы возвращаемся домой.

Глава 7

Позавтракав и в последний раз прогулявшись к реке, мы с Тимом молча собрали вещи. Он арендовал чёрную машину с тускло поблёскивающим капотом и салоном, пропитанным затхлой смесью кофе, дешёвого одеколона – будто в нём когда-то часами разговаривали незнакомцы, разминая в пальцах бумажные упаковки от сендвичей с подгоревшим беконом. Не знаю, почему именно такая картина возникла в голове, стоило лишь опуститься в кресло.

Мы молча загрузили сумки в багажник и выехали – медленно, будто остатки ночных снов ещё не рассеялись и продолжали давить на плечи. Тим вёл машину, а я рассеянно смотрела в окно. Потом он начал говорить – тихо, спокойно, без нажима, словно обращаясь не ко мне, а в пространство между нами: в прозрачный утренний воздух, в туман над дорогой, в поля, медленно плывущие за стеклом. Он рассказывал о пустяках – как однажды случайно заперся в кладовке, заговорившись с заказчиком, и просидел там полчаса, пока его не освободил странный сосед, тот самый, что постоянно шляется возле квартиры, будто вынюхивая чужие секреты. И всё же – именно он его тогда и спас. О сериалах, которые он пересматривал вечерами в одиночестве. О каких-то мелочах, которые, казалось, мы обсуждали уже сотни раз, но звучало всё так, словно – впервые.

Я слушала. Без слов. С той усталой благодарностью, что возникает, когда тишина наконец-то перестаёт быть глухой и гнетущей. Когда кто-то просто говорит – не требуя ответа, не ожидая реакции. И эта речь – как ровный гул мотора – успокаивала. Не тем, что в ней содержалось, а тем, что в ней не содержалось: ни упрёков, ни вопросов, ни советов. Просто звук. Просто живое присутствие.

Между нами всё ещё оставалось что-то невыговоренное, тугое, как натянутая струна. Я знала: оно всплывёт, позже. Но сейчас – всё казалось терпимым. Он не давил, не расспрашивал, не подталкивал. Был рядом – по-своему, как умел только он. Без условий. Без ожиданий. Как будто даже если бы мир рухнул, рядом с ним я всё равно могла бы сидеть вот так – и слушать его рассказы ни о чём, ощущая странное, почти благоговейное спокойствие.

Время в дороге будто слиплось в один расплывчатый отрезок, как плёнка, перемотанная на удвоенной скорости. Ещё минуту назад мы выехали, и вот уже, спустя четыре с половиной часа, сворачиваем за знакомый угол к дому, где жили: Ана, Джорджи и я. Оквуд лежал южнее, и здесь, казалось, никто не слышал о зиме. Люди проходили мимо в лёгких куртках, полуденное солнце пробивалось сквозь облака, мягко разливаясь по асфальту, будто ничего не изменилось. Будто жизнь продолжала идти своим чередом – не надломилась, не застыла в той точке, где всё пошло под откос чуть меньше месяца назад.

Но один человек полностью стёр это ощущение.

Возле самого входа в дом, припаркованная вплотную к бордюру, стояла машина – дорогая, чёрная, с глянцевым кузовом и безукоризненно отполированными дисками. Та самая, всегда новая, чистая, как будто сошла с витрины – похожая на сотни других, и всё же я узнала её сразу. Не по вмятинам или царапинам, которых не было, а по ощущению.

У двери, оперевшись спиной о машину, стоял Майкл. Боком ко мне, ссутулившийся, с поникшими плечами – словно без этой опоры он бы просто рухнул. Его волосы отросли и сбились в пряди у висков, щетина лежала плотной тенью, почти скрывая скулы. Он выглядел иначе, но я не могла понять, в чём именно перемена. Будто его потушили изнутри – тихо, медленно, до тлеющего остатка.

Я смотрела, не дыша, и, вероятно, всё, что творилось у меня в голове, отразилось на лице – потому что Тим резко притормозил. Машина дёрнулась, будто споткнулась на ровной дороге. Меня резко повело вперёд, и ремень безопасности болезненно врезался в плечо.

– Ты в порядке? – он уловил мой взгляд и проследил за ним. Этого было достаточно, чтобы в ту же секунду он спросил: – Это он?

Я едва заметно кивнула.

– Хочешь, мы уедем?

Я отрицательно покачала головой.

– Что мне делать?

Я посмотрела на него. Его глаза метались по моему лицу, будто искали там инструкции, которые я не могла дать.

– Я разберусь, – выдохнула я.

Сделав глубокий вдох, я потянулась за дорожной сумкой и, открыв дверь машины, медленно вышла. Каждый шаг, как бы я ни старалась поставить ступню твёрдо, всё равно норовил сбиться, словно я шла по вязкому сиропу – густому, тянущему, замедляющему каждый мой жест. Дрожь проходила по всему телу – от коленей до кончиков пальцев, поднимаясь к горлу. Я пыталась дышать по схеме: вдох на четыре, задержка, выдох, снова задержка. Повторяла, снова и снова. Бестолку.

Когда Майкл услышал шаги, он обернулся. Его взгляд заметался, будто он не верил, что я стою перед ним. В глазах не осталось ни гнева, ни надежды – лишь болезненная, глухая пустота.

Оттолкнувшись от машины, он медленно пошёл ко мне – осторожно, словно каждый шаг давался с трудом. Я смотрела прямо на него и одновременно сквозь: его взгляд был слишком тяжёлым, я не могла выдержать его. В голове снова и снова всплывали слова Марианы: только ты знаешь, как правильно для тебя. Никто другой. Даже он.

– Адель, – выдохнул Майкл, остановившись в нескольких шагах.

– Майкл, – кивнула я, стараясь держаться ровно. Но в этой собранности было слишком много усилия, слишком явное притворство.

Теперь, вблизи, я заметила тёмные круги под его глазами – они только сильнее подчёркивали потускневшую голубизну зрачков. Щёки впали, и скулы проступали резче, даже сквозь щетину. Чёрная футболка и джинсы висели на нём свободно, подрагивая от лёгкого ветра. Он вздрогнул, кожа покрылась мурашками, словно его внезапно окатило холодом.

– Ты похудела, – тихо сказал он.

Я промолчала.

– Мы можем поговорить?

– Я не думаю, что готова к этому. Да и… не вижу, что тут обсуждать.

– Есть что. – Он стиснул челюсть. – Если хоть что-то из сказанного тобой тогда имело значение, просто выслушай.

– Я уже слушала. И знаю: ты не скажешь ничего нового.

– Тогда как думаешь, зачем я здесь?

– Я не знаю. Это твоё решение, не моё.

– Только не начинай говорить чужими фразами, – его голос дрогнул, но взгляд оставался жёстким. – Этим тоном… пренебрежительным, будто ты выше всего. – Он резко провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть раздражение, но лишь сильнее подчеркнул бессилие.

– Если тебе неприятно это слушать – уходи. Я тебя не держу.

– Чёрт возьми, Адель, хватит вести себя как ребёнок, – голос его был хриплым, до боли уставшим.

– Ребёнок? – повторила я медленно.

Его взгляд беспокойно скользит по моему лицу. Я щурюсь, пытаясь уловить хоть искру, но встречаю лишь тусклую красоту, утонувшую в пустоте. Он смотрит так, будто пытается вырезать в памяти каждый штрих. Делает шаг – и его запах наваливается на меня тяжёлой, резкой волной. Я замираю, задерживаю дыхание, машинально выставляя руку перед ним: ещё шаг – и я не выдержу. Я знаю это.

– Не надо. Не подходи.

Майкл замирает.

– Весь этот чёртов месяц я не мог с тобой связаться. Ты просто исчезла. Будто ничего не было. Ты сказала, что любишь меня. Эти слова вообще хоть что-то значили? При первой трудности они для тебя – пустой звук? – его брови сходятся на переносице, и в голосе слышна растерянность, будто он и правда не понимал.

– О, нет. Нет, Майкл. – Злость мгновенно поднимается во мне. – Ты не будешь снова играть со мной. Не смей. Я была искренней. Ты предал моё доверие – не я отказалась от тебя. И я больше не собираюсь это доказывать.

– Прошу тебя, Адель, ты разрушаешь всё, что я пытаюсь удержать, – разводит руками он.

Эти слова будто обжигают меня изнутри – не болью, а яростью. Он не имеет права. Не после всего. Он говорит так, словно мои страхи – каприз. Словно всё надумано. Словно это просто моя чертова истерика.

А ведь именно сейчас я не знаю даже, чему верить. Всё распалось: где правда, где ложь – уже не различимо. Будто мир превратился в цифровую иллюзию – нули, единицы, и я застряла между ними, тщетно угадывая: да или нет. Но не выходит. Он сбил мои ориентиры, лишил отправных точек. И теперь ещё осмеливается говорить всё это?

– Да как ты посмел?! – слёзы обжигают глаза. – Как у тебя язык поворачивается? Ты предал всё, что я тебе отдала. Я подарила тебе последние крохи доверия, что у меня были…

– Адель, твоё доверие – это твоя ответственность. Я никогда не хотел его разрушить, – перебивает он.

– Значит, я просто обманулась? – голос срывается. – Вот и всё? То, что ты клялся хранить, оказалось моей иллюзией? – я горько хмыкаю. – Хотя, знаешь, ты прав. Ошибка действительно была моей: я поверила не тому человеку, который даже не способен признать вину.

Мои руки дрожат. В горле – спазм. Глаза полны слёз. Я запрокидываю голову, уставившись в серо-голубое небо, будто ища там хоть каплю воздуха.

– Я не предавал твоего доверия, родная, – тяжело выдыхает Майкл. Я перевожу взгляд и вижу, как он медленно качает головой.

– Не называй меня так, – шиплю сквозь зубы. – Если бы я была тебе родной, ты бы не скрывал от меня всё это.

– Прости меня, – шепчет он, и глаза его становятся стеклянными, наполняясь слезами.

Мы стоим молча. Затем он протягивает мне папку, которую всё это время сжимал в руке.

– Здесь всё, – голос у него хриплый.

– Что это?

– Доказательства. Этого достаточно, чтобы посадить его. Я помогу тебе, если только попросишь.

– Посадить? – повторяю, не веря.

– Да. Он это заслужил.

Во мне поднимается очередная волна боли и ярости.

– Ты, должно быть, шутишь, – короткий, нервный смешок срывается с губ. – Посадить?

– Да о чём ты, чёрт возьми?! – взрывается он. – Я привёз это тебе, чтобы ты могла наказать тех, кто причинил тебе столько боли. Хочешь – накажи и меня. Посади, растопчи. Делай что угодно. Я просто… я хочу справедливости. Для тебя.

– Это ты называешь справедливостью?

– Адель, я не спал, не знаю сколько дней. У меня всё в голове кипит, я теряю контроль…

– А ты думал, что будет с Джорджи, если я решусь всё это обнародовать? – резко перебиваю. – Будет суд. Громкий. Грязный. Ты понимаешь, что это значит для нас? Для него? Ты хочешь, чтобы он всю жизнь слышал за спиной: «вот он, тот самый мальчик»? Ребенок изнасилования. На него будут тыкать пальцем. Или – что ещё хуже – жалеть. Смотреть не как на обычного ребёнка, а как на жертву. Ты правда думаешь, что ему это нужно? Что он справится? Что это его не сломает?

Он молча смотрит на меня, а я продолжаю:

– Ты правда не подумал, что вся эта «справедливость» – лишь пустое слово? Что, твой отец снова купит всех – суд, судью, присяжных, – а брат продолжит жить, как жил, а мы… мы опять будем вынуждены бежать? Прятаться? Так ты это себе представляешь?

– Я…

– Мне ничего не нужно. Ни от тебя. Ни от твоей семьи, – выдыхаю я сквозь слёзы, чувствуя, как тело вот-вот задрожит.

Я слышу позади тихие шаги – ладонь Тима ложится мне на спину; он делает шаг вперёд, становясь рядом.

– Тебе лучше уйти, – тихо произносит Тим.

Взгляд Майкла мечется между моим лицом и лицом Тима. Я замираю, не в силах двинуться или произнести хоть слово.

Мы стоим напротив, словно время застыло. В глазах Майкла – буря: он прожигает взглядом Тима, его руку, вцепившуюся в мою талию.

Напряжение вибрирует в воздухе. Я слышу, как стучит его пульс – будто отдаётся в моём собственном теле.

Резкое ругательство срывается с его губ. Шаг. Твёрдый.

И вот его пальцы касаются моей ладони, обжигая кожу. Он вкладывает в неё папку.

– Сама решай, что с этим делать, – губы сжаты в тонкую линию.

Он разворачивается, но у машины останавливается, оборачивается:

– Твоё благополучие и счастье для меня важнее всего на свете. Ты должна знать это. Несмотря ни на что.

Дверь хлопает, мотор взвывает, ударяя о перепонки. Машина рвётся вперёд, оставляя за собой облако пыли и гул, который ещё долго держится в воздухе.

Я всё смотрю на свет фар, пока они не исчезают за поворотом. Слёзы катятся сами, и всё, что остаётся внутри, – желание поверить.

– Адель, ты в порядке? – раздаётся за спиной.

– Нет, – я сбрасываю руку Тима со своей талии и, не оглядываясь, иду к дому, стирая мокрые дорожки с лица.

– Прости, – виновато произносит он. – Я думал, что помогаю. Если бы он увидел тебя с другим мужчиной… я решил, ему будет проще отпустить.

Я оборачиваюсь, голос усталый, без злости, но и без тепла:

– Так не делают, Тим. Не спросив.

Он опускает глаза.

– Знаю. Прости.

Слабый стук в дверь возвращает меня в реальность.

– Адель, мы дома! – голос Аны звучит так радостно, что в груди щемит.

– Я в душе, сейчас выйду! – отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Я встаю под ледяные струи, надеясь, что холод хоть чуть приглушит бурю внутри. Пальцы судорожно трут кожу – будто можно смыть ту грязь, которую я почти физически ощущаю на себе. Перед глазами вновь вспыхивают образы из этой проклятой папки. Не стоило её открывать. Теперь я сама себе отвратительна.

Холод впивается в кости, пока не начинает вытеснять дрожь. Постепенно истерика отступает, оставляя после себя только тихую, мёртвую усталость. Подняв глаза к зеркалу, я замечаю: лицо уже не выдаёт недавний срыв.

Я накидываю одежду, быстро подсушиваю волосы. Глубокий вдох – и тянусь к дверной ручке.

– Мамочка! – звонкий голос Джорджи режет тишину.

Он несётся ко мне с сияющей улыбкой и распахнутыми руками. Я опускаюсь на колени, и его горячие ладошки обвивают меня за шею.

– Ты не представляешь, как было здорово! – тараторит он. – Сегодня выставка! Мои рисунки повесили на стену, и все сказали, что они самые красивые!