Шахматная Ладья Судьбы

Звуки здесь были иные. Не гул и крики, а тиканье старинных настенных часов с маятником – размеренное, неумолимое, как сердцебиение самой логики. Шелест плотной бумаги под пальцами. Редкие, отточенные щелчки компьютерной мыши. Глухой рокот города за стеклом был лишь далеким фоном, не смевшим нарушить царящую концентрацию.

В центре этого острова порядка сидела Валентина Николаевна Андреева. Женщина тридцати трех лет, стройная, миниатюрная, но обладающая такой плотной аурой сосредоточенной энергии, что казалось, она занимает все пространство. Строгий форменный костюм глубокого синего цвета, безупречно сидящий на хрупких, но точных линиях фигуры. Белая блузка с высоким воротничком. Ни одной лишней детали, ни намека на кокетство. Роскошные белые волосы были убраны в тугой, безупречный узел, подчеркивающий изящную линию шеи и острые скулы. Макияж? Почти незаметный, лишь подчеркивающий природную бледность и четкость черт. Но глаза… Серо-голубые, как лед над глубиной, они были главным инструментом, оружием и даром. Внимательные, проницательные, они сейчас с методичной точностью сканировали разложенные перед ней материалы. Выражение лица – спокойствие, переходящее в абсолютную отрешенность от всего, кроме задачи. Полная противоположность метущейся ярости Петрова. За эту непоколебимую холодность, безупречную логику и кажущуюся недоступность ее и прозвали за спиной «Льдиной». И прозвище было точным.

Ее пальцы с аккуратно ухоженными, безупречно чистыми ногтями скользили не по бумагам, а по невидимым нитям расследования. Перед ней лежали:

Схемы хранилища «Омега» – лазерная сеть, напоминающая абстрактную паутину смерти, с пометками красной ручкой: углы наклона лучей, точки переключения, мертвые зоны. Ее палец плавно повторял гипотетический путь через этот лес невидимых лезвий.

Фотографии. Крупный план пустой витрины уже без алмазов. И главное – фото Ладьи. Та самая, из слоновой кости, стоящая с вызывающей небрежностью на черном бархате. Каждая грань, каждая микроцарапина на старой кости были запечатлены с криминалистической жестокостью.

Папки с грифом «Архив. Закрыто». Отчеты о делах давно минувших: «Атлант» (5 лет назад), «Кристалл» (3 года назад), «Феникс» (1.5 года назад). На полях – ее же пометки той же красной ручкой: не эмоциональные замечания, а лаконичные формулы, стрелки, знаки вопроса и восклицания, похожие на математические символы. Методика инженера, разбирающего сложный механизм.

На центральном мониторе циклично воспроизводились те самые 45 секунд «пустоты» из камеры хранилища. Она знала. Знала про видеопетлю. Ее взгляд фиксировал не статичное изображение, а микроскопические артефакты сжатия на тенях колонн, по которым вычисляла момент внедрения петли.

Ее сознание работало как сверхчувствительный анализатор. Взгляд выхватывал не последовательность, а паттерны, аномалии, эхо знакомых приемов. Она сравнивала угол наклона Ладьи на фото с «Омеги» с углом на фото из дела «Атлант». Искала совпадения в микронеровностях поверхности, в способе установки. Пальцы вновь коснулись схемы биометрического замка «Цербер» с «Омеги», затем безошибочно нашли в папке «Атлант» описание точно такой же модели замка и метода его обхода.

Андреева взяла фотографию Ладьи с «Омеги» и наложила поверх аналогичной фотографии из самого старого дела – «Атлант». Не просто рядом, а вплотную, совмещая ракурсы. Серо-голубые глаза сузились на долю секунды. Затем она бегло, почти не глядя, перелистала технический отчет по взлому биометрии в «Омеге», тут же найдя идентичный абзац в отчете по «Атланту». Не было нужды в долгом сравнении. Узор совпал.

Внутри нее развернулся кристально ясный монолог аналитика: «Угол. Всегда восемьдесят семь градусов к продольной оси витрины. Не эргономика. Ритуал. Маркер. «Цербер»… Все та же фатальная уязвимость в протоколе обмена данными прошивки версии 2.4.7. Использована в «Атланте». Использована здесь. Идиоты… пять лет, и обновление не установили. Самоуверенность – ржавчина на броне. Лазерная сеть… «Танго». Траектории… Сектор D… Миллиметровая точность движений. Ни лишнего жеста. Ни следа волнения. Ни пылинки. Элегантно. Холодно. Как скальпель хирурга. Или… как шахматный ход гроссмейстера».

Ее губы, тонкие и бледные, едва заметно шевельнулись. Голос прозвучал тихо, лишь для себя, но с железной, не допускающей сомнений твердостью, как удар печати на документе:

«Ладья. Снова в игре».

На ее обычно бесстрастном лице не промелькнуло удивления. Было лишь глубокое, почти интимное понимание. Понимание манер, логики, психологии того, кто стоял за этим знаком. И в этом понимании читалось нечто большее, чем профессиональное признание мастерства противника. Было холодное, как сталь, уважение к точности исполнения. Смешанное с чем-то иным… ожиданием? Как будто она знала, что этот день настанет. Ждала его.

После произнесения слова «Ладья», ее взгляд, словно против воли, сорвался с фотографий преступлений и поплыл вправо, к краю стола. Туда, где среди безупречного порядка документов стояла единственная личная вещь – простая деревянная рамка со стеклом. За стеклом – фотография. Не постановочная, а живая, пойманная мгновением. Молодая Валентина, лет двадцать пять, с распущенными, сияющими на солнце волосами, смеется, запрокинув голову. Рядом с ней, обняв ее за плечи, стоит мужчина – Дмитрий, ее старший брат. Тот же разрез серо-голубых глаз, та же линия упрямого подбородка, только мягче, озорнее. Ему лет тридцать. Они стоят на фоне золотистого осеннего леса, счастливые, беззаботные, застывшие в луче давно угасшего солнца. Контраст с нынешней Верой, закованной в ледяную броню рассудка, был раздирающим.

Валентина Николаевна не сразу отвела взгляд. Он прилип к улыбающемуся лицу брата. Ее спина, всегда прямая как стрела, чуть замерла, будто под невидимым грузом. Пальцы, только что уверенно скользившие по схемам, непроизвольно сжались, прижавшись к столу костяшками, побелевшими от напряжения. И на ее лице – на этом безупречном фасаде аналитического спокойствия – проступила трещина. Мгновенная, яркая, как вспышка молнии в ночи. Боль. Глубокая, ноющая, как незажившая рана. Тоска. Бездонная, по тому смеху, по той легкости, по тому человеку рядом. И поднимающаяся из глубин ярость. Слепая, животная, направленная в пустоту неведения. Все это мелькнуло и исчезло за доли секунды, но было столь интенсивным, что казалось, воздух в кабинете дрогнул.

Внутри нее, в нарушение всех правил логики, вспыхнул хаос личных демонов: «Дима… Господи, Дима… Где ты? Опять эта фигурка. Та же… точь-в-точь. Тогда… перед самым… Перед тем, как ты… исчез. Или…» – мысль споткнулась о пропасть неизвестности.

Вопросы, лишенные ответов о таинственным исчезновением Дмитрия не так давно, висели в воздухе тяжелым, невысказанным грузом, жгли изнутри, как раскаленные угли.

Валентина Андреева резко, почти физическим усилием, отвела взгляд от фотографии. Она сделала глубокий, ровный вдох, наполняя легкие ледяным воздухом кабинета. Выпрямилась так, что казалось, позвонки звонко щелкнули. Все тени эмоций были мгновенно сметены, убраны в самый дальний, самый надежный сейф души. Заперты на ключ. Ее внимание, усиленное стальной волей, вернулось к фотографии Ладьи с дела «Омега». Но теперь в ее серо-голубых глазах горел уже не просто профессиональный интерес криминалиста. Горела холодная, несгибаемая решимость. Сталь, закаленная в горниле личной трагедии.

Внутренний монолог сменил тональность, став приговором и клятвой: «Эта Ладья… эта проклятая Ладья… она ниточка. Многолетний опыт и интуиция просто кричат внутри, что пропажа Димы и это ограбление связаны. Да, фактов нет, даже намеков. Но чутье просто зашкаливает. И эта Ладья приведет меня к ответам. К Диме. Живому или мертвому. Или…» – ее мысль замерла на лезвии ножа, – «…или к тому, кто знает. Кто должен знать. Игра возобновлена. Ладья сделала ход, взорвав привычную жизнь, притянув все внимание на себя, как раз после пропажи брата. Вызов принят»».

Она протянула руку. Не дрогнув. Взяла не ручку, а красный карандаш – инструмент для финальных, решающих пометок. На чистом листе бумаги, поверх всех схем и отчетов, поверх хаоса прошлого и настоящего, она вывела крупные, четкие, бескомпромиссные буквы:

Операция «Рокировка». Ее личная операция. Независимая от официального расследования.

Рядом, с той же хирургической точностью, она нарисовала стилизованную шахматную ладью. Не просто фигурку. Символ. Вызов. И дважды, с нажимом, подчеркнула и название, и рисунок. Красные линии легли на бумагу, как кровь на снег.

Тиканье настенных часов, до этого бывшее лишь фоном, внезапно обрело новое качество. Оно стало отсчетом. Громким, неумолимым биением сердца начавшейся миссии. Тик. Так. Тик. Так. Каждый удар – шаг навстречу неизвестности…

Лист бумаги с алыми буквами «Операция «Рокировка»» и нарисованной Ладьей… Рука, глубоко задумавшейся, Валентины Николаевны лежит рядом. Пальцы не просто сжаты – они стиснуты в кулак, белые от напряжения, но неподвижные, как гранит. Символ собранной воли, концентрации всей ее сущности на одной цели. На столе стоит в рамке фото. Счастливые лица. Смех. Осенний лес. Исчезнувший брат…

И отражение в огромном окне – силуэт женщины с безупречной спиной, сливающийся с темнеющим, залитым дождем городом. Одиночество охотницы, вступающей в игру, где ставки – не карьера, а душа и память. Игра, где фигура под названием «Ладья» только что вышла из тени, и Валентина Николаевна Андреева сделала свой первый, решительный ход.

Майор Андреева принимает дело

Кабинет генерала Иваненко дышал не воздухом, а сгущенной властью. Просторный, залитый холодным светом высоких окон, он был выстроен вокруг массивного стола из черненого дуба, похожего на остров в море идеально отполированного паркета. За спиной генерала, в строгой раме, застыли флаг и герб – символы системы, которой он служил костяком. Книжные шкафы с рядами одинаковых темных корешков юридических фолиантов и скромно, но весомо выставленными наградами в бархатных футлярах говорили не о тщеславии, а о долге. На столе царил минимализм: мощный компьютер, три аккуратные папки с грифами, серебряная ручка в держателе, хрустальная пепельница – чистая, как и весь кабинет. Порядок здесь был не просто эстетикой, а формой контроля, резко контрастирующей с бурей бумаг и нервов в общем зале СК. Гул огромного здания лениво цеплялся за толстые стены, но внутрь проникал лишь глухим, почти неощутимым фоном. Царствовало громкое, размеренное тик-так старинных напольных часов в углу – механическое сердце, отсчитывающее секунды с неумолимой точностью.

Перед столом, в лучах дневного света, стояли двое. Иваненко, закинувшись в кресло из темно-бордовой кожи, медленно перелистывал папку с маркировкой «Омега». Его лицо, с резкими морщинами у глаз и проседью на висках, выстриженных «под ноль», было непроницаемо, как скала. Крепкая выправка чувствовалась даже в этой расслабленной позе; острый, оценивающий взгляд скользил по строчкам отчета, словно скальпелем вскрывая каждую нестыковку. Усталость в уголках глаз говорила о давлении свыше и извне, но воля была стальной.

Валентина Николаевна Андреева стояла чуть правее центра, безупречная и неподвижная, как выточенная из льда статуя. Ее строгий синий костюм, безукоризненная прическа, прямой, но не напряженный стан – все излучало холодную концентрацию. Руки свободно опущены вдоль тела. Серо-голубые глаза прикованы к генералу, выражая не раболепие, а глубокое профессиональное уважение и полную готовность. Ее взгляд, скользнув мимо портретов на стенах, коллекции наград за стеклом шкафа, на мгновение задержался на циферблате напольных часов – 10:47 – и так же спокойно вернулся к Иваненко. Аналитик фиксировал детали среды, но главным объектом оставался начальник и дело в его руках.

Чуть поодаль, почти в тени книжного шкафа, нервозно отсвечивал майор Петров. Его дорогой костюм был безнадежно помят, галстук съехал вбок, на щеках серебрилась небритость. Он старался держать спину прямо, но плечи были неестественно напряжены, руки сцеплены за спиной, пальцы нервно терли друг друга, выдавая внутреннюю бурю. Взгляд его метался: то на полированный паркет, то на профиль Иваненко, то украдкой, словно обжигаясь, скользил по безупречной фигуре Андреевой. Когда ее аналитический взгляд случайно пересекался с его мечущимся, он резко отводил глаза, как пойманный школьник, и его челюсть непроизвольно сжималась.

Внутри Петрова клокотало: «Зачем она здесь? Суд? Доклад? Не может быть… Черт возьми, она же видит всё! Эти ее проклятые глаза… как рентген. Держись, просто держись. Семьдесят два часа… всего семьдесят два…» Мысль о сроке, озвученном генералом утром, вызвала мелкую судорогу под левым глазом. Он едва сдержал желание провести по лицу нервной рукой.

Иваненко закрыл папку с глухим стуком, прозвучавшим в тишине как выстрел. Он медленно поднял голову. Сначала его взгляд, тяжелый и нелицеприятный, остановился на Петрове, заставив того внутренне съежиться. Затем перевелся на Валентину Николаевну. Взгляд стал другим – все так же острым, но с оттенком ожидания, почти доверия. Он задержался на ней дольше, изучая, взвешивая.

– Петров, – голос генерала был ровным, без повышения тона, но каждое слово падало с весом гири. «Ваш отчет по «Омеге». Напоминает сводку с поля боя после артналета. Много шума, паники, перечисленных потерь. Конкретных следов, вменяемой версии – ноль.

Он сделал микро-паузу, дав словам осесть. Петров дернулся, губы его шевельнулись:

– Товарищ генерал, позвольте пояснить… обстановка крайне сложная…

Иваненко одним плавным, но не допускающим возражений движением ладони прервал его. Повернулся к Андреевой:

– Валентина Николаевна. Вы ознакомились с материалами?

Она ответила немедленно, четко, голосом, лишенным интонационных волн, но полным неоспоримой уверенности:

– Так точно, товарищ генерал. Ознакомилась детально. «Ладья». Стиль исполнения, операционный почерк, финальная «подпись» – идентичны серии нераскрытых дел категории «А» за последние пять лет. Взлом – работа высочайшего класса. Чистая техника. Холодный расчет. Слаженные действия.

Иваненко кивнул, едва заметное движение головы, но в нем читалось удовлетворение. Лаконичность, содержание, отсутствие истерики – то, чего ему не хватало последние часы. Петров стиснул зубы так, что выступили желваки на скулах. Он мельком, словно искрой, метнул взгляд на Андрееву – в нем вспыхнула дикая смесь злости, унижения и первобытного страха. Он тут же уткнулся взглядом в пряжку своего ремня.

– Верно, – подтвердил генерал. Его взгляд снова стал ледяным, когда он обратился к Петрову:

– Вы увязли в оперативном хаосе, Петров. В деталях, которые не складываются в картину. В криках СМИ. У вас нет… фокусировки в суть.

Петров побледнел, как мел.

– Валентина Николаевна, – тон Иваненко смягчился, стал почти деловым, но не менее весомым. – Дело «Омега», включая весь аспект деятельности этого… «Ладьи», передается под ваше оперативное руководство. Формируйте группу. Берите, кого сочтете необходимым из любого подразделения. Все ресурсы СК – к вашим услугам. Ваша задача: найти вора, вернуть алмазы и… разобраться, наконец, с этим проклятым «знаком» раз и навсегда.

Он не упомянул крипто-ключ. Или не знал о его истинной цене, или считал это пока второстепенной деталью на уровне его отчетов.

В сознании Веры Александровны пронеслось: «Группа. Полный доступ. Официальный мандат. Теперь «Рокировка» – не тень, а законная операция. Первый ход на доске сделан».

Петров не выдержал. Он сделал резкий шаг вперед, пытаясь выпрямиться во весь рост, но его поза оставалась скованной. Голос, когда он заговорил, предательски дрожал, выдавая внутреннюю панику:

– Товарищ генерал… Позвольте внести предложение. Я… глубоко погружен в оперативную разработку, наработаны связи, известны каналы возможного сбыта…

Он сделал паузу, глотая воздух.

– Возможно… целесообразно оставить меня следователем по делу? В составе группы… Для обеспечения быстрой передачи информации?

Глаза его умоляли. Это была попытка остаться в игре любой ценой, сохранить рычаг влияния, контроль над информационными потоками. Особенно над тем, что касалось крипто-ключа.

Иваненко посмотрел на него так, будто Петров только что предложил нечто абсурдное. Холод его взгляда мог обжечь.

– Ваша «глубокая погруженность», майор, привела оперативную группу в полный тупик за двенадцать часов, – произнес он с ледяной вежливостью, от которой кровь стыла в жилах. – Вы будете работать под непосредственным руководством Валентины Николаевны. Выполнять ее приказы. И докладывать ей о каждом шаге. Это ясно?

Фраза «докладывать ей» прозвучала как пощечина.

Петров замер. Весь его облик исказила гримаса – смесь глубокой обиды, крушения надежд и накатывающей волны паники, которую он с трудом сдерживал. Костяшки пальцев, все еще сцепленных за спиной, побелели. Он опустил голову в резком, почти машинальном поклоне:

– Так точно, товарищ генерал. Ясно.

Голос был глухим, лишенным жизни, как эхо в пустой пещере. Он не поднял глаз на Андрееву.

Валентина Николаевна не упустила момента. Ее взгляд, холодный и бесстрастный, как объектив камеры, скользнул по лицу Петрова в момент его унижения. Она зафиксировала не просто обиду – за ней маячил настоящий, животный страх. Страх, который не объяснялся простым ударом по самолюбию. Она отметила неестественную скованность его плеч, тень в глубине глаз. Что он так отчаянно боится? Что я найду в этом деле? Или… что он не успеет найти что-то первым? Мысль о матовом металлическом цилиндре витала в воздухе незримо, но ощутимо.

Она повернулась к Иваненко всем корпусом, безупречно прямая. Четкий, почти военный кивок головы.

– Есть принять дело, товарищ генерал, – ее голос прозвучал твердо, как кремень. Она смотрела ему прямо в глаза, устанавливая контакт профессионала с профессионалом.

– Группа будет сформирована в течение часа. Первый аналитический доклад представлю к восемнадцати часам.

Уверенность, контроль, конкретика – все было в этих фразах.

Иваненко ответил едва заметным кивком. В его взгляде читалось: «Наконец-то». Облегчение человека, передавшего бремя в надежные руки.

Затем Валентина Николаевна повернулась к Петрову. Не резко, а плавно, как шахматная фигура, делающая ход. Ее взгляд встретился с его опущенным. Он был как ледяной ветер – пронизывающий, лишенный злорадства, но и какого-либо сочувствия. Чистая констатация факта его нового положения.

– Майор Петров. Вадим Сергеевич. – Ее голос был ровным, деловым, как диктующий машинистке текст, но вполне снисходительным.

– Предоставьте мне в мой кабинет к одиннадцати часам все оперативные материалы по делу «Омега», собранные за последние двенадцать часов. Оригиналы. Без купюр. Плюс полный список всего персонала и посетителей, имевших любой доступ к хранилищу «Омега» или его техническим схемам за последний календарный месяц.

Это был не запрос, а приказ. Фраза «без купюр» прозвучала с едва уловимой, но отчетливой режущей гранью – тонкий намек на то, что она не только ожидает попыток утаивания, но и мгновенно их распознает. Особенно если речь шла о чем-то матовом и металлическом.

Петров вскинул голову, будто его толкнули. Его глаза встретились с ее ледяным взглядом. Он попытался удержать его, выказать остатки достоинства, но зрачки забегали, не находя точки опоры. Он сглотнул с усилием, будто ком застрял в горле.

– Да… Валентина Николаевна, – голос сорвался на хрипоту. – Будет… сделано.

Иваненко жестом, полным окончательности, отпустил их. Валентина Николаевна встала и уверенным, бесшумным шагом направилась к тяжелой дубовой двери. Она не оглядывалась, не сбавляла темпа. Петров остался на мгновение, как вкопанный. Его взгляд, полный немой ярости, животного страха и щемящего отчаяния, впился ей в спину. Затем он резко рванулся с места, почти бегом, пытаясь догнать ее стремительную тень. Он поравнялся с ней в дверном проеме, но не осмелился идти вровень, отставая на полшага, сгорбившись, словно неся невидимый груз. Его подошвы скрипели по паркету, нарушая тишину коридора, в то время как ее шаги были почти бесшумны, целеустремленны и неотвратимы.

Дверь кабинета генерала тихо закрылась за ними, отсекая гул коридора. В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким, размеренным «тик-так» напольных часов. Иваненко тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Его взгляд упал на папку Петрова, затем на фотографию шахматной ладьи, лежавшую поверх отчета. Он взял снимок, посмотрел на старую костяную фигурку, стоящую на черном бархате – символ дерзости и неуловимости. Затем, с тихим стуком, положил фотографию обратно, прямо поверх хаотичных строчек отчета майора. Немой приговор. Часы продолжали отсчитывать время. Для Петрова. Для вора. Для Валентины Николаевны. Игра вступила в новую фазу, и фигуры на доске были расставлены заново. Ладья вышла, и ей был сделан первый ответный ход.

Глава 3: Андреева и Ладья

Андреева начинает действовать

Мрак заброшенной типографии «Красный Октябрь» был не просто отсутствием света. Это была субстанция, густая, почти осязаемая, пропитанная десятилетиями пыли, окислившегося металла и мертвых чернил. Гигантский главный цех погружался в бездонную тишину, нарушаемую лишь редким, методичным «кап-кап-кап» воды, сочившейся из порванных труб где-то в высоте, да глухим «скри-и-ипом»  расшатанной металлической фермы, отзывавшимся на порыв ветра за выбитыми окнами-глазницами. Лунный свет, пробиваясь сквозь дыры в прогнившей кровле, резал пространство косыми, пыльными лучами, выхватывая из тьмы фрагменты былого величия индустрии: громадные, покрытые ржавыми струпьями линотипы и ротационные машины замерли, как окаменевшие доисторические монстры. Их очертания были зловещи, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые сплетались в причудливый лабиринт. Повсюду валялись гигантские рулоны пожелтевшей практически полностью сгнившей бумаги, некоторые размотаны и раскиданы по бетонному полу, как внутренности поверженного колосса. Под ногами хрустели и шуршали бесчисленные грязные едва узнаваемые листы – одни нетронуто-пустые, другие покрытые призрачными, полустертыми оттисками заголовков давно минувших дней. Запах висел тяжело: пыль, кисловатая плесень, гниль, металлическая горечь ржавчины и едкий, въевшийся аромат засохшей типографской краски – черные и бурые озера которой застыли на полу, перемежаясь с чьими-то давними, размазанными следами. Холод пробирал до костей, вырывая изо рта и ноздрей замаскированных фигур короткие струйки пара, тут же растворяющиеся в темноте.

В этой сюрреалистической пустоши, среди теней и ржавых исполинов, замерли тени иного порядка. Бесшумные, недвижимые, они сливались с мраком так совершенно, что лишь пристальный взгляд мог уловить матовый блеск шлема, контур приклада или мерцающий в ИК-диапазоне окуляр прибора ночного видения. Бойцы группы захвата были разбросаны по цеху с математической точностью, превратив заброшенное пространство в безупречную, невидимую ловушку. Каждый – часть единого, дышащего организма, управляемого холодным расчетом. На балках под прогнившим потолком, словно пауки в паутине стальных ферм, затаились «Соколы» – снайперы и наблюдатели. Их ИК-прицелы и лазерные целеуказатели, невидимые глазу, прочесывали каждую щель, каждый угол внизу, рисуя незримые линии смерти на тепловой карте цеха. У массивных оснований колонн и за корпусами станков, в глубоких карманах тени, замерли «Призраки» – штурмовики, контролирующие все возможные проходы и укрытия на уровне земли. Их оружие, оснащенное глушителями, было направлено в сектора ответственности, пальцы лежали вдоль цевья, в миллиметрах от спускового крючка. Выше, на полуразрушенных металлических галереях, опоясывавших цех, притаились «Грачи». Их позиции позволяли вести убийственный фланговый огонь вниз, перекрывая любую попытку движения по центральным проходам. У основания единственной относительно целой лестницы, ведущей на эти галереи, стояла группа «Щит». Баллистические щиты в состоянии готовности к мгновенному развертыванию, светошумовые гранаты висели на разгрузках, пальцы бойцов сжимали рукоятки. Воздух над полом был почти недвижим, лишь изредка едва слышно жужжали микроскопические дроны-наблюдатели, замершие в стратегических точках или притаившиеся среди груд мусора, их крошечные линзы передавали панораму хаоса на экраны командного пункта. Датчики движения и вибрации, замаскированные под обломки кирпича или слипшиеся листы бумаги, были расставлены не только на входах, но и вдоль специфических маршрутов – тех, что отмечены на планшете командира как «Вероятные пути Ладьи». Глушитель связи, спрятанный в одном из ржавых шкафов, тихо гудел на строго определенных частотах. Тишина абсолютная, нарушаемой только редкими, приглушенными щелчками раций в наушниках бойцов и их собственным ровным, контролируемым дыханием. Никто не наступал на шуршащие под ногами листы бумаги. Никаких источников белого света – только тусклое мерцание ИК-подсветки и красных фильтров на тактических фонарях. Ожидание висело в воздухе, тяжелое и звенящее.