Игра перспектив/ы

Как бы то ни было, мне неведом ход мысли Микеланджело. Неужто он думает, что я потребую у герцога аудиенции, чтобы спросить, где была его супруга в ночь преступления?

Тем не менее в дневнике есть разная информация, которая может пригодиться для моего расследования, в этом направлении я и собираюсь копать. В самом деле, Понтормо жалуется на своего подмастерье Нальдини, с которым постоянно ссорился, обвиняет его – дескать, неблагодарный, бессердечный и вечно норовит припрятать лучшие куски (похоже, пищей входящей и выходящей старец одержим куда больше, чем живописью), да еще и подворовывает. Сказать по правде, с нашим стариком было нелегко, и кстати, судя по дневнику, Бронзино и тому порой доставалось. Вот запись от воскресенья, 22 марта 1556 года: «Бронзино позвал меня к обеду, а потом в сердцах сказал: „Можно подумать, вы пришли в дом к врагу“, – и позволил мне уйти». Ясно, что Бронзино схитрил, обратившись к Микеланджело: хотел тем самым отмыться от обвинений, ведь паскудный документ легко замарал бы и его. Как-никак, это ему, Бронзино, достался заказ, столь почетный, что уступает только работам в палаццо Веккьо, порученным вашему покорному слуге. В конце концов, кому это преступление принесло больше выгод?

И вот еще, если будете в Сиене, посмотрите «Благовещение» Амброджо Лоренцетти. Насколько я помню, было в этом произведении что-то особенное, но не помню, что именно, и не нахожу о нем ничего ни в своих, ни в ваших записях. Скажите, надо ли упоминать его в следующем издании.

22. Элеонора Толедская, герцогиня Флорентийская – его святейшеству папе Павлу IV

Флоренция, 20 января 1557

Вы не хуже меня знаете, пресвятой отец, что приспешники Лютера теперь повсюду, поборники Содома больше не прячутся: это они все заметнее множатся вокруг нас, набирают силу, прикрываясь масками искусства и добродетели. Флоренция защищена от них не более, чем Рим, и хотя бы это, несмотря на вопрос Сиены и другие разногласия, связывает вас с его милостью герцогом общностью интересов в справедливой борьбе, которую вы оба ведете со скверной, как подобает всякому доброму христианину. Сердце мое страдает при виде того, как два наших города, которые, когда бы им удалось объединиться, могли бы сообща, в полной гармонии управлять всей Италией, вместо этого терзаемы чужими распрями.

Вы, должно быть, уже знаете о скандале, недавно потрясшем Флоренцию в самых что ни на есть святых стенах, ведь как бы ни старался герцог сохранить случившееся в тайне, слух – что крылатый дракон, его не остановить, и я не сомневаюсь, что он уже долетел до Святого престола. Даю слово вашему святейшеству, что ни герцог, ни я сама не были осведомлены об этих непристойных изображениях, ибо художник, давно выживший из ума, никому не позволял на них взглянуть, и длилось это годами.

По счастью, Всевышний решил призвать к себе старого безумца, и смерть, ниспосланная ему провидением, хоть и наступила в прискорбных обстоятельствах, все же не позволила ему довести до конца свою святотатственную затею, которую герцог пресек, едва увидав эти еретические фрески. Посему имею честь сообщить его святейшеству, что второй Сикстинской капелле во Флоренции не бывать ни сегодня, ни завтра, ни впредь.

23. Элеонора Толедская, герцогиня Флорентийская – Аньоло Бронзино

Флоренция, 20 января 1557

Могу лишь поздравить себя, любезный Señor[10] Бронзино, с выбором, который сделал герцог, доверив вам завершить фрески в Сан-Лоренцо, ибо мне известно, что вы лучше всех своих собратьев сумеете выполнить задачу, на вас возложенную, из любви к отечеству своему.

Разумеется, полагаюсь на вас, querido maestro[11]: вы ведь скроете все эти ужасные нагие фигуры, которым не место в доме Божием? Мне известно о вашей душевной привязанности к несчастному Понтормо, так что прошу из любви к нему: спасите его творение, вернув достоинство, кое старость у него, по-видимому, отняла. Герцог полностью разделяет мои чувства и ожидает, что вы привнесете в эти фрески порядок со всем изяществом, тонкостью и целомудрием, коими вам всегда удавалось озарять прекрасные портреты представителей нашего семейства, и потому, Бог даст, мы еще долго будем поручать вам эту работу. Со своей стороны не сомневаюсь, что вы сумеете исполнить нашу волю, а в знак доверия вот триста флоринов, которые по моему поручению доставит вам мессер Бернадоне, поставщик Монетного двора.

24. Бенвенуто Челлини – Екатерине Медичи, королеве Франции

Флоренция, 21 января 1557

Господь, должно быть, очень любит вас, мадам, коль скоро скрестил наши пути. Вам известно, что великий король Франциск, ваш свекор, покуда был жив, питал ко мне самые добрые чувства и называл своим другом. Истинно могу сказать: своим нынешним положением, всем благим и прекрасным, что мною сотворено, я обязан этому замечательному королю. Теперь время, не колеблясь, служить его сыну, христианнейшему Генриху, при благосклонном участии вашего величества. За время моей богатой событиями жизни у меня находили немало пороков: убийца, вор, нечестивец, содомит, а еще утверждают (и, по правде говоря, не без оснований), что я горделив, дерзок, рисков сверх всякой меры и слишком ревностен в отношении собственной свободы. Но быть неблагодарным – никогда. Родился я во Флоренции, это верно, но сердцем принадлежу Франции. А потому я дважды ваш слуга.

Маршал Строцци, великолепный солдат невиданной в этом веке доблести, оказал мне честь, поручив дело, в котором вы заинтересованы, и правильно поступил. Не та ли рука, что сегодня отдана в ваше распоряжение, сразила некогда коннетабля де Бурбона выстрелом из аркебузы? Мессер Строцци вкратце пояснил мне, в чем суть: есть картина, которую нужно похитить из сердца палаццо Веккьо – личной гардеробной герцога, где каждый день он проводит не один час в окружении толпы придворных и стражей, а затем, покинув дворец, тайно вынести ее за ворота Флоренции и переправить в Венецию. Прекрасно! Мне всегда нравилось осуществлять самые немыслимые начинания. А если вместо Аретино вы поручите мне сочинить хлесткий пасквиль, которым сможете распорядиться по собственному усмотрению, то, несомненно, только выиграете: если не считать его напыщенной и колкой, а оттого действительно затейливой, но не самой изысканной и слишком прихотливой манеры изъясняться и обыкновенного красноречия, я не вижу, чем еще этот, с позволения сказать, Бич государей превосходил бы средних авторов нашего века.

Что до меня, дабы хоть малейшее подозрение в вероломстве не омрачило чистоту нашего взаимопонимания, скажу, что не признаю за собой долга верности перед герцогом, который давно уже ни в грош меня не ставит и ни разу не счел нужным воздать должное моим заслугам, а тем более перед испанкой-герцогиней, которая высокомерна и мрачна, как все ее племя, и ненавидит меня, хотя я никогда и ничем не пытался ей навредить. Потому рад буду вам услужить, выполнив эту миссию, и с удовольствием обведу их вокруг пальца. Ее величество скоро получит от меня вести.

25. Марко Моро – Джамбаттисте Нальдини

Флоренция, 21 января 1557

Тяжкое нынче время для нас, горемычных. Сожги, сотоварищ мой, это письмо и все предыдущие, больше мне не пиши и ни в коем случае не приходи в Сан-Лоренцо, не ищи со мной встречи, не пытайся заговорить. Щиты по приказу герцога пока остаются на месте, я же перехожу на службу к Бронзино, поскольку тот занял место предшественника. Здесь в итоге ничего не поменялось, разве что новый мастер проводит в церкви меньше времени и не появляется по вечерам, по крайней мере пока. Но нам следует вести себя осторожно. Твои услуги всяко мне больше не нужны. Если что-нибудь понадобится, я тебя разыщу. К письму прикладываю пачку листов, раздай в мастерской, а кому именно, ты сам знаешь.

26. Марко Моро – работникам цеха лекарей и аптекарей

Флоренция, без даты

Сотоварищи мои, вследствие событий, о которых вы все осведомлены, нам придется приостановить наши собрания до нового распоряжения и держаться незаметно. Это значит не появляться вблизи Сан-Лоренцо. Передайте это в другие цеха, всем, кто был на прошлых встречах или выказывал желание прийти. Но будьте осторожны, не болтайте направо и налево. Сами знаете, злейшие враги – это предатели, которые притворяются, будто защищают наше дело, а в действительности преследуют лишь свой интерес. Действуйте с оглядкой. Наш час еще пробьет.

27. Винченцо Боргини – Джорджо Вазари

Сиена, 23 января 1557

Благодарю, любезный Джорджо, что подсказали мне проехать через Ареццо, я и забыл, сколь необыкновенны фрески Пьеро делла Франчески. Пользуясь случаем, навестил вашу супругу, она спрашивает, не собираетесь ли вы вернуться до конца месяца. Вам известно, как привязана к вам Николоза и как скучает по вас, а вы слишком уж часто оставляете ее в полном, можно сказать, одиночестве, и потому я не перестану убеждать вас чаще наведываться в Ареццо, хотя бы только для продолжения работ в вашем дивном жилище. Или же привезите свою госпожу во Флоренцию, тогда она сможет ухаживать за вашей матушкой, да и вам облегчит домашние заботы. Я позволил себе сказать, что вы не успели даже купить всю нужную мебель, хотя уже без малого год, как обосновались на виа Ларга. Будете жить втроем под одной крышей и сможете бывать в Ареццо, когда захотите отдохнуть и насладиться одиночеством. Поверьте, когда я возвращаюсь к себе в Поппьяно, в сельскую глушь, я словно попадаю в рай.

Что касается вашего расследования, связанного с несчастным Понтормо, коль скоро вы оказываете мне честь быть вашим другом и советчиком, считаю своим долгом напомнить вам несколько истин. Начну с того, что Дюрер не всегда казался вам исчадием ада – помните, было время, в юности, когда вы даже признавали, что ему не чужда красота? В отношении фресок Сан-Лоренцо, которые вы безжалостно ругаете, будто это не живопись, а мясной прилавок, тут мне, конечно, нечем вам возразить, поскольку я их еще не видел, но, судя по вашим описаниям, сама идея чем-то напоминает Сикстинскую капеллу. То есть когда Микеланджело громоздил обнаженные тела, – поправьте меня, если я ошибаюсь, но пока это не опровергнуто, все же скажу, – вам это казалось великолепным. Понимаю, что времена меняются, но вам вовсе не обязательно меняться вместе с ними.

Что до задачи, на вас возложенной, позвольте дать вам еще несколько советов: здесь нужна методичность. Отриньте страсти. Взгляните на факты холодно и взвесьте их с заведомой непредубежденностью. Да не исказят вам картину недобрая память или некий интерес. Помните уроки мудрого Марсилио Фичино: счастье в истине. Не сомневаюсь, что вы примете мои скромные рекомендации в расчет, ибо когда совет справедлив, убеждать легко и приятно. Составьте список, никого не исключая: кто мог бы желать или кто желал убить Якопо (а еще лучше – и тех и других). Если я все верно понял, у нас есть работник Марко Моро, о котором ничего сказать не могу, потому что не знаю его; есть ученик Баттиста Нальдини, который мне знаком, я нанимал его преподавать рисование в Приюте невинных, и он ни разу не доставил мне ни малейших хлопот; есть наш друг Бронзино (пусть это предположение кажется невероятным, заставим себя рассмотреть и его); есть герцогиня (да-да, считайте, что это просто упражнение для ума, не более) и есть таинственная женщина, приходившая к Якопо в его отсутствие (со слов Баттисты). Добавим все же герцога, чтобы вы не упрекнули меня в избирательности! По правде говоря, это преступление могли бы совершить все, кто находился тогда во Флоренции, не так ли? Но лишь кто-то один нашел в нем столь сильный интерес, что привел свой план в исполнение. В чем же его интерес? Это нам и нужно выяснить. Кроется ли за этим плачевно закончившаяся ссора, в коем случае гнусное деяние могли побудить страсть и гнев? Или денежный спор на почве алчности? Соперничество ли в ремесле, диктуемое гордыней или завистью? Политический или религиозный мотив, с которым дело становится еще более щекотливым? Вы, как и я, знаете, что Понтормо не остался равнодушен к желаниям реформировать Церковь, и хотя имя Хуана де Вальдеса теперь во Флоренции под запретом, нельзя отрицать, что его тезисы были в ходу стараниями мессера Франческо Риччо, а тот не просто служил у герцога мажордомом (вы слишком умны, чтобы этого не знать), его влияние на всех нас было куда более значительным, пока он не лишился рассудка. Не забудьте, что герцог велел запереть его в Борго-Сан-Лоренцо, где он и пребывает на покое уже три года. Может быть, вам его навестить? Мне говорили, что он не до такой степени сошел с ума, как решил представить это герцог. Я же по-прежнему пребываю в разъездах по Италии ради нашего будущего издания, пересмотренного и исправленного, но главное – дополненного! В связи с этим думали ли вы уже, что напишете о Понтормо? Зная вас как никто другой, уверен, вы уже приступили к посвященной ему главе «Жизнеописаний», по крайней мере в уме, если не на бумаге.

Не забудьте, что я сказал вам об Ареццо. Николоза ждет вас каждый божий день. Напишите ей хотя бы. Согласитесь, это самое малое, что может сделать столь знаменитый автор, как Вазари.

28. Микеланджело Буонарроти – Джорджо Вазари

Рим, 23 января 1557

Мой дорогой друг, мессер Джорджо, чем больше я думаю, тем прочнее утверждаюсь в мысли, что ключ к тайне кроется в картине «Венера и Купидон». Зачем придавать лицу черты дочери герцога? Несмотря на то что эскиз некогда создал я сам, не имея иного намерения, кроме как показать красоту Любви, но также ее опасности и ловушки, не могу не признать, что такая подмена выдает дерзкий и недружелюбный замысел в отношении герцогской фамилии, ибо не сомневаюсь, что у юной Марии, которой от роду едва ли больше семнадцати весен и которую отец, несомненно, помышляет выдать замуж, весьма мало общего как с телесным обликом, так и с нравом моей Венеры, чувственной и зрелой. С другой стороны, едва ли я могу представить, чтобы наш славный Понтормо, разменяв седьмой десяток, проникся вдруг порочным влечением к юным девственницам. Думаю, дело тут не в девице, а в ее отце. Но с чего вдруг Понтормо точить зуб на своего покровителя и благодетеля, трудясь на него более десяти лет, а если как следует посчитать, то и без малого все двадцать? Вот тайна, которую я объяснить не могу. Вы видели картину и у вас опытный взгляд, вы сам живописец: не заметили ли что-нибудь? Допустим, Нальдини говорил правду о ночном визите женщины под капюшоном: что же тогда ей понадобилось, не будь это связано с произведением? И кого, кроме герцога и его семьи, подобная картина могла бы оскорбить? Не знаете, известны ли претенденты на руку юной Марии? Мог ли кто-то из них прослышать о такой выходке и, восприняв ее близко к сердцу, дать волю гневу? Прошу вас, любезный Джорджо, держите меня в курсе того, как складывается ваше расследование.

29. Джорджо Вазари – Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 25 января 1557

Дражайший маэстро, второй творец после Бога, никаких слов не хватит, чтобы отблагодарить вас за мысли, которыми вы так щедро со мной делитесь. Действительно, на руку девицы Марии есть претендент. Это сын герцога Феррары, молодой принц Альфонсо, у которого, по правде говоря, не лучшая репутация, что, впрочем, для молодых мужчин не редкость, и я не хочу делать из этого никаких преждевременных выводов. Между тем мне удалось спокойно рассмотреть картину, и готов подтвердить: если зрение меня не подвело, вся она написана Понтормо по вашему рисунку. Так что не исключено, что дама в капюшоне приходила в ночи именно ради этой вещи и резонно рассчитывала, что сможет похитить ее, пользуясь отсутствием художника, но не учла, что Нальдини, находившийся там, нарушит ее планы.

Могу представить, как герцогиня, крадучись, точно воровка, движется по улицам Флоренции под покровом ночи. Но если предположить, что к Понтормо наведалась сама юная Мария, тогда ей должно было быть известно о существовании картины, однако ничто пока не позволяет мне это утверждать. Впрочем, следуя вашим советам, которые, как я знаю, продиктованы добрым расположением и любовью как к моей скромной персоне, так и к справедливости, я вынужден буду решиться на то, чтобы ее расспросить.

30. Марко Моро – Джамбаттисте Нальдини

Флоренция, без даты

Сотоварищ мой, можешь ли ты свести меня с учеником Бронзино? С неким Сандро Аллори. Мне сказали, что он живет там же, у своего учителя.

31. Аньоло Бронзино – Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 25 января 1557

Чума на этих испанцев! Герцогиня хочет, чтобы я переписал фрески по ее вкусу, но за пригоршню флоринов она меня не купит. Я закончу произведение учителя: постараюсь не грешить против совести и угадывать его волю в меру скромных возможностей, которыми одарил меня Господь. Клянусь вам в этом памятью нашего покойного друга. O tempora, o mores[12]: у них только Цицерон на устах, но и нам есть чем ответить. Эти люди считают себя поборниками всех добродетелей, но не замечают, что, упустив смысл Библейского послания, сделались душами заблудшими и развращенными.

32. Микеланджело Буонарроти – Аньоло Бронзино

Рим, 27 января 1557

Не могу передать, мессер Аньоло, какое облегчение принесла мне ваша клятва, однако душа моя отнюдь не спокойна после кончины нашего несчастного друга. Не видев фресок Понтормо, я все же убежден, что их необходимо сохранить любой ценой, ибо в них выражена идея искусства и божественного начала, которую, знаю, мы оба разделяем. Идея, мой дорогой Бронзино! Нам обоим ясно, что нет ничего превыше. Вот почему я не сомневаюсь, что вы, как никто другой, ничуть не хуже меня сумеете сохранить верность идее, заложенной вашим учителем, завершив его творение в том духе, каким он его наполнил. Тем самым вы присоединитесь к борьбе, которую мы ведем против весьма темных сил, так что вас ждут смертельные опасности, ибо недруги подбираются к нам подобно паукам. В Риме у меня ни дня не обходится без тревог за росписи в Сикстинской капелле, и порой я спрашиваю себя, не лучше ли позволить бедняге Вольтерре прикрыть моих обнаженных как меньшее из зол, дабы не рисковать, что будет уничтожено все написанное. На самом деле я даже помышляю о смерти, чтобы не видеть, что станет с моим произведением, поскольку не испытываю ни малейших сомнений в том, что долго оно не проживет. Да и вообще чувствую, что конец близок: усталость валит с ног, и даже не знаю, как мне еще удается, превозмогая боли, каждый день являться на строительство собора Святого Петра. Не будь я убежден, что должен служить славе Господней, и если бы не тревога за племянника Леонардо, которого пришлось бы покинуть, да за семью дорогого мне усопшего Урбино, заботы о которой на меня возложены, думаю, я бы уже позволил себе умереть в собственной постели. Жестокие нынче времена, друг мой, для тех, кто защищает искусство и красоту.

33. Мария Медичи – Екатерине Медичи, королеве Франции

Флоренция, 1 февраля 1557

Дорогая моя тетушка, вот копия письма, полученного мною от этого благородного юноши, пажа моего отца герцога, которое, не скрою, не оставило меня равнодушной, хоть я и чувствую, что это нехорошо. Ответить ему в самом деле было бы очень скверно? Он видел картину, и из-за этого я умираю со стыда. Но речи его до того любезны, что легко вгоняют меня в краску. И все же я не могу забыть об этом порочащем меня деле: мессер Вазари, один из ближайших советников моего отца, явился расспросить меня о смерти художника. Самое поразительное – я вдруг почувствовала вину, только в чем она? Понятия не имею.

34. Малатеста ди Малатести – Марии Медичи

Флоренция, 28 января 1557

Я сделался бы пунцовым от собственной вольности, мадам, когда бы кровь и без того не пульсировала у меня в висках под влиянием чувства, куда более благородного и глубокого, чем это мое сумасбродство. Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что горячность, подталкивающая меня написать вам, могла бы показаться дерзостью неспособному заглянуть в мое сердце. Но я вверяю себя вашему суду и потому не стану утаивать, что творится в моей груди. Вот и сейчас слышу, как сердце стучит с такой силой, словно хочет вырваться наружу. И не будет мне сна, пока я не допишу это письмо. А раз уж вы читаете эти строки, значит, я еще и набрался смелости вам его передать. Сомневаюсь, впрочем, что оно откроет вам нечто новое, если в последние дни вы соблаговолили наблюдать за мной хотя бы несколько мгновений. «Посланье сердца на челе прочти», – учил нас великий Петрарка, и ваши взгляды, обращенные навстречу моим, все же поведали вам о тех нежных чувствах, кои я к вам питаю. Мне известно, каково мое положение и каково ваше. Но хоть я и не принц, это не умаляет во мне благородства, а воспитание, которое дали мне родители, позволяет разглядеть тонкость и красоту, когда они мне встречаются. «Более совершенной красоты не могли вообразить величайшие из живописцев». Ариосто, должно быть, думал о вас, когда писал эти слова, а если нет, то и зря, хотя, конечно, он об этом не подозревал, поскольку не имел счастья вас знать. Да что я говорю? Думаю, он вас знал, и доказательство тому – следующие строки:

И кудри светлые ее, струясь волною за волной,

Блеск источают золотой…

Или просто это я вижу вас повсюду, даже в книгах? Смеетесь, должно быть, над несчастным Малатестой, потерявшим из-за вас голову?

Знаю, мадам, как вы страдаете из-за постыдного произведения, найденного у покойного живописца. Напрасно. Картина в надежном месте, укрыта от посторонних глаз в шкафу гардеробной герцога. Лично я, не скрою, имел удовольствие ее созерцать. Конечно, едва ли это образчик уважительности, какой молодая особа вправе ожидать от художника, находящегося на службе при дворе ее отца. Но, набравшись смелости, я бы сказал, что, несмотря на оттенок непристойности и вызывающую позу богини любви, сие произведение не лишено красоты, ибо несет в себе частицу вас. Клянусь жизнью, что пока я погружался в созерцание этого образа, мой взгляд был прикован лишь к вашему лицу. Что мне тело, ежели оно не ваше и не может быть таковым, ведь у вас, разумеется, нет ничего общего с этим похотливым созданием: девственную чистоту невинной юности вы сочетаете с горделивой статью, унаследованной от вашей царственной родительницы. Герцогиня, королева, принцесса – вот кто вы в моих глазах, и даже больше, когда с наступлением ночи в мыслях о вас я отхожу ко сну.

Какое облегчение – открыть вам свое сердце, дрожащая рука может наконец успокоиться. Не жду от вас ничего взамен, кроме ответа.

35. Джорджо Вазари – Винченцо Боргини

Флоренция, 1 февраля 1557

Вот и новости из Флоренции, милый мой Винченцо: я расспросил синьорину Марию, которая не только ничего не знает о Понтормо и видела его всего пару раз в жизни, но и не ведает, что обещана сыну герцога Феррары. Подобное простодушие не позволяет отнести ее к вероятным совершителям преступления. Не думаю, что эта юная особа могла задумать какое бы то ни было бесчестное деяние. Теперь стоит обратить внимание на Альфонсо д’Эсте, за которого ей предстоит выйти. Доходили ли до вас слухи о нем? Говорят, он неразговорчив и груб. Не будет ли у вас возможности наведаться в Феррару под предлогом знакомства с фресками Туры и дель Коссы, чтобы собрать там какие-нибудь сведения? Его отец, герцог Эрколе, примет вас со всем радушием, он гуманист, покровитель искусств и, уверен, не отпустит вас, не показав коллекцию фламандских гобеленов, которую высоко ценит.

36. Элеонора Толедская, герцогиня Флорентийская – Козимо Медичи, своему супругу

Флоренция, 2 февраля 1557

Любезный друг, мне сообщают пренеприятные вещи о принце Альфонсо. Дескать, он бьет своих приближенных и груб с женщинами. А знаете, что говорят еще? Что в результате неудачного падения с лошади еще в детстве он лишился мужской силы. Заклинаю вас, отмените свой план. Неужто вы собираетесь отдать нашу дочь скопцу, да еще неотесанному мужлану, который не способен обеспечить продолжение как своего, так и нашего рода и умеет только измываться над супругой? Вы герцог Флорентийский, все самые знатные дома Италии и Европы сочли бы за честь породниться с вами. Почему не Орсини, Фарнезе или даже Габсбурги? Хотелось бы заметить, что младший сын императора Фердинанда, ни больше ни меньше эрцгерцог Австрии и граф Тирольский, по-прежнему холост. Неужели он отказался бы от самой завидной партии в Италии? Сжальтесь над ней, друг мой. Из любви ко мне напишите герцогу Феррарскому. Скажите, что наша дочь слишком юна, страдает приступами меланхолии, что у нее французская болезнь, придумайте что-нибудь! Вы великолепно владеете дипломатическим языком, воспользуйтесь этим, скажите, если надо, что ее мать сошла с ума и не хочет отпускать от себя дитя, сошлитесь на состояние моего здоровья, найдите любой предлог, но не продавайте ему Марию. Кровь Медичи стоит большего, чем может предложить дом д’Эсте. Продавайте, если уж надо продать, но не сбывайте с рук.