Княжна Агата

Связь прервалась так же внезапно, как и началась. Экран погас, вернув отражение Артёма – бледного, с широко раскрытыми глазами. Он сидел, сжимая в руке серебряную ложку так, что костяшки побелели, а на ладони отпечатался узор. Инструкция. Приказ. Отец говорил с ним не как с сыном, с которым можно поспорить, а как с младшим офицером, допустившим нарушение субординации. В горле поднялся знакомый, едкий ком протеста. То самое чувство, из-за которого он когда-то пошел наперекор и поступил сюда, подальше от отцовского контроля. И теперь контроль настиг его здесь, в самом сердце, казалось бы, свободного будущего.

«Нет, – прошептал он в тишину комнаты, и это слово было выдохнуто со всей силой его двадцати двух лет. – Нет. Ты не можешь приказывать мне, о чем думать. Ты не можешь закрыть мне глаза и рот. Не можешь».

Но вместе с протестом пришел и холодный, рациональный страх. Отец сказал «для безопасности семьи». Это был код. Код, означавший, что ставки выше, чем он мог представить. Что за этим стоят не просто академические дрязги, а что-то, за что могут прийти и к отцу. Артём впервые в жизни почувствовал не абстрактную, а конкретную, именную угрозу, нависшую над всем, что он знал. И этот страх делал его протест еще более яростным и… одиноким.

В это утро «Гордий» в квартире Агаты был подчеркнуто заботлив. После ее тихого бунта прошлой ночью система не стала давить. Она сменила тактику.

«Агата, анализ вашего сна показал поверхностные фазы и снижение качества на 18%, – пропел мягкий голос. – Вероятно, это следствие вчерашнего стресса. Сегодняшнее расписание оптимизировано: отменены две лекции высокой когнитивной нагрузки, добавлен сеанс плавающей медитации в сенсорной капсуле и прогулка в зимнем саду. Также для вас забронирован столик в кафе «Лимонная роща» в 14:00. Социальное взаимодействие в легком формате будет полезно».

Она молча слушала, глядя на свое отражение в умном зеркале, которое показывало не ее лицо, а график восстановления. Система не наказывала. Она лечила. Лечила от непокорности, от сомнений, от самого желания задавать вопросы. Предлагала убаюкивающую рутину, сладкий наркоз нормальности. «Лимонная роща» была ее любимым местом. Система помнила. Использовало это.

И в этот момент пришло сообщение. Не через официальный канал «Гордия», а через старый, почти забытый мессенджер, который они использовали в первом семестре для групповых проектов. От Гриши Волкова. Всего одна строка, без приветствия:

«Доступ к «Колыбели» убит. Лебедева стерли. Меня отрезали. Это не несчастный случай. Мы что-то знаем, даже не зная что. Надо встретиться. Только не здесь.»

Агата замерла, держа в руках щетку для волос. Ее взгляд метнулся к интеркому, к камере в углу. «Мы что-то знаем, даже не зная что.» Слова бились в такт ее собственным, еще неоформленным подозрениям. Система предлагала медитацию и капучино. А реальность, грязная, опасная, стучалась в дверь шепотом отчаяния. Она посмотрела на рекомендацию «Гордия» на зеркале. «Социальное взаимодействие в легком формате». Ирония была горькой.

Она не ответила Грише сразу. Она подошла к окну, к тому самому, что открывала прошлой ночью. Зажимая в руке смартфон, она смотрела на кампус, на людей-букашек, бегущих по своим просчитанным траекториям. Давление системы принимало разные формы: для Гриши – прямое отсечение, для Артёма – угрозу через семью, для нее – сладкую, удушающую заботу. Но суть была одна: замолчи, не рыпайся, вернись в строй.

Первая трещина, появившаяся вчера вечером, теперь давала побег. Маленький, хрупкий, но живой. Это была не просто трещина в стекле. Это было семя сопротивления. И Агата Стендаль, стиснув зубы, чувствовала, как оно пускает корни где-то глубоко внутри, в том месте, где когда-то жила лишь слепая вера в алгоритм.

Она медленно подняла смартфон и набрала ответ Грише, ее пальцы, обычно такие точные, теперь слегка дрожали:

«Понимаю. «Лимонная роща», 14:00. Система сама ее забронировала. Ирония. Будь осторожен. Не пиши больше тут.»

Она удалила переписку, стерла кэш приложения. Примитивные меры, которые вряд ли помогут, если за ними следят. Но это был жест. Первый сознательный шаг в ту сторону, куда «Гордий» настойчиво рекомендовал не ходить. Шаг навстречу тому, кого он пометил как «источник нестабильности» и «неблагонадёжного». Шаг навстречу правде, которая, как она теперь подозревала, была далека от чистых линий и ясных графиков.

Утро принудительной ясности закончилось. Начинался день тихого сговора.

Часть 2.2

Лена шла по стерильным, залитым холодным белым светом коридорам медкластера «Асклепион», но её сознание плыло где-то в мутных, тревожных водах. Воздух здесь пах не просто антисептиком – он пах тотальной чистотой, очищенной от самой возможности смерти, боли, ошибки. Это был запах будущего, где медицина победила не только болезни, но и хаос биологических процессов. И всё же Смерть, словно самый изощренный вирус, пробралась сюда. Не через вентиляцию, а через слухи, через застывшие взгляды коллег, через внезапные паузы в разговорах. Смерть профессора Лебедева висела в воздухе необъявленной пандемией страха. Её не хоронили – её карантинили, как опасный образец, и этот карантин распространялся на мысли, на слова, на память.

Её, как одну из самых перспективных стажёров с безупречным коэффициентом точности, направили в архив биометрических данных для рутинной, почти механической сверки. Нужно было сверить показания с последней партии нейроимплантов с эталонными графиками. Работа для доверенного автомата. Идеальное алиби для того, чтобы остаться наедине с цифровыми призраками.

Архив представлял собой цифровой склеп. Пространство без окон, погружённое в полумрак, нарушаемый лишь призрачным синим свечением голографических терминалов и зелёными огоньками серверных стоек. Здесь не было тел. Здесь были их оцифрованные души – терабайты показаний с датчиков, имплантов, «умных» тканей, биомониторов всего персонала Хаба. Всё, что можно измерить, было измерено и сохранено. Жизнь как бесконечный ряд чисел. И где-то в этом ряду должно было быть число, означающее конец.

Главный архивариус, доктор Семенов, человек, казалось, насквозь пропитанный запахом старой бумаги и усталости, получил срочный вызов в отделение нейрохирургии. Он кряхтел, поправляя очки, и бросил на прощание, не глядя на неё: «Сверяй десятый блок, с 45-го по 60-й файл. Ничего не трогай, кроме этого. Система всё фиксирует». Последняя фраза прозвучала не как предупреждение, а как констатация безнадёжного факта.

Лена кивнула, её лицо было отполированной маской бесстрастного сосредоточения, которую она носила как униформу. Она села за терминал, холодный пластик кресла отдавал сыростью кондиционированного воздуха. Её пальцы, длинные и точные – пальцы будущего хирурга, – привычно вывели запрос. Голографические графики поплыли в воздухе перед ней, красивые, стерильные, лишённые смысла. Она смотрела на них, но не видела. Внутри бушевало море вопросов, на которые не было санкционированных ответов. Парадокс её положения: её учили вскрывать тела, чтобы найти причину смерти, исправлять ошибки природы. Здесь же смерть наступила в самом сердце храма чистоты, и физическое тело, вероятно, уже было уничтожено – расщеплено на молекулы в крематории «Феникс» или заморожено в криокамере под предлогом «дальнейших исследований». Но должна была остаться цифровая автопсия. След в данных. Убийство, совершённое в мире, где каждый чих фиксируется, не могло быть абсолютно бесследным. Если, конечно, следы не начали стирать ещё до наступления смерти.

Её пальцы, будто помимо воли, зависли над сенсорной панелью. Раздался внутренний голос, голос «Гордия», встроенный в её сознание годами дрессировки: «Лена, ваша задача – сверка. Отклонение от задачи ведёт к падению эффективности. Падение эффективности ставит под угрозу ваше место в десятке». Она почти физически ощутила, как сжимается желудок. А потом вспомнила другое: лицо профессора Лебедева на единственной лекции, которую он читал у них. Он говорил не о технологиях, а об этике. О том, что врач – не техник, ремонтирующий тело, а адвокат жизни в её споре со смертью. И что самый опасный враг жизни – не болезнь, а равнодушие, замаскированное под эффективность.

Её пальцы начали двигаться быстро, решительно, нарушая все инструкции, все протоколы, всю карьерную траекторию. Она стерла запрос по имплантам. Тишина в архиве стала вдруг звенящей. Она вывела новый запрос, от руки набирая латинские символы, будто вырезая их на теле системы:

>> LEВEDEV_I_V. // Pоst-mоrtem_scаn_data. // RАW_feed_unsanitized. // Fоr_official_use_оnly_Omega. // Override_priority: ALPHA_7 (post-catastrophe review).

Система мигнула жёлтым предупреждением, холодным и безликим. ЗАПРОС ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ УРОВНЯ ДОСТУПА «ОМЕГА». УКАЖИТЕ КОД ДВУХФАКТОРНОЙ АУТЕНТИФИКАЦИИ (КАРТА + БИОМЕТРИЯ).

Сердце Лены колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Но её руки, эти инструменты, доведённые до идеала, были сухи и холодны, как сталь скальпеля перед разрезом. Она вспомнила. Доктор Семенов, вечно забывчивый, вечно недовольный миром, который стал слишком цифровым, всегда оставлял свою физическую карту-ключ в неглубоком верхнем ящике своего стола, прикрытую папкой с аналоговыми отчётами. «Для экстренных случаев, когда эти ваши чипы глючат», – ворчал он. И она, проходя мимо его стола неделю назад, случайно заметила уголок пластика. Не случайно. Её мозг, тренированный замечать малейшие асимметрии, аномалии, отклонения от нормы, уже тогда, быть может, сканировал окружающее пространство на предмет будущих инструментов. Хирург всегда должен знать, где лежат запасные лезвия.

Она встала. Звук её шагов по синтетическому полу казался невероятно громким. Два шага до стола Семенова. Никого. Приглушённые голоса, спор о дозировке нейротрансмиттеров, доносились из-за двери нейролаборатории. Она приоткрыла ящик. Карта лежала там, как и предполагалось, на папке с надписью «Архив. Аналог». Она взяла её. Пластик был чуть тёплым от дерева и отпечатков пальцев Семенова. Чувство тошноты от собственной наглости смешалось с леденящим азартом охотника, нашедшего след.

«Я всего лишь учусь, – прошептала она губами, не издавая звука, – чтобы понять системную ошибку, нужно увидеть сырые данные, а не отчёт, отполированный для совета. Это… углублённое изучение клинического случая. Учебный интерес высшего порядка».

Она провела картой через считыватель. Система, доверчивая и слепая в своём рабском следовании протоколу, проглотила первый фактор. Замигал биометрический сканер. Лена, не моргнув глазом, приложила к нему большой палец левой руки. Она знала, что Семенов был левшой – всегда брал скальпель именно этой рукой, и для быстрого доступа настроил сканер на отпечаток большого пальца левой руки. Система сравнила отпечатки. С вероятностью 98,7% они совпали с шаблоном «Семенов_А.И.». Достаточно. Зелёный свет. ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЕН. ЗАГРУЗКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫХ ДАННЫХ… ВЫ ОСОЗНАЁТЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ?

Лена нажала «ДА», не читая. Её мир сузился до экрана.

Файл открылся. Это не было красивое, структурированное заключение. Это был хаотичный, сырой поток цифрового ада, снятый датчиками в момент агонии. Данные с «умного» лабораторного костюма профессора – биоткани второго поколения, нашпигованной наносенсорами, которую обязаны были носить все, кто работал с «Квантумом-А». Костюм, призванный спасать жизнь, фиксируя малейшие отклонения, стал его немым свидетелем на смертном одре.

Лена отфильтровала электромагнитный шум, помехи от оборудования. Её взгляд, выученный вычленять паттерны болезни из хаоса показаний, скользил по столбцам. Всё было в зелёной зоне. Слишком ровно. Слишком… запрограммировано. И тогда, отметка времени, врезавшаяся в сознание как нож: 23:46:30.

· ЭКГ: Ритм синусовый, стабильные 75 ударов в минуту. Лёгкая синусовая аритмия – норма для сосредоточенной умственной работы.

· Энцефалограмма (ЭЭГ): Чёткий альфа-ритм (состояние relaxed focus), активные бета-волны в префронтальной коре – решение сложных задач. Амигдала, этот древний сторожевой пёс мозга, – в состоянии покоя. Страха нет.

· Дыхание: Ровное, 16 вдохов в минуту, глубина оптимальная.

· Тепловая карта, кожно-гальваническая реакция: Стабильность. Человек в состоянии полного контроля.

23:46:45.

И тут – словно молния, рассекающая ясное цифровое небо. На ЭЭГ, в области правой амигдалы, фиксируется резкий, почти вертикальный пик амплитуды. Это не просто испуг. Это сигнал абсолютного, животного, немого ужаса, когда мозг, минуя кору, получает сигнал о смертельной угрозе. Одновременно – на графике дыхания: резкий обрыв на середине вдоха. Диафрагма спазмирована. Гортань сомкнута. Человек, застигнутый таким страхом, физически не может издать звук.

И в этот миг, будто в ответ на этот всплеск страха, появляется ОНО.

23:46:46 – 23:46:48.

Лог внешних акустических и вибро-датчиков костюма зафиксировал серию импульсов. Не случайных. Идеальных. Пять сверхкоротких (наносекунды) всплесков ультразвука. Частота – ровно 1,1 МГц. Амплитуда каждого импульса идентична предыдущему с погрешностью 0,001%. Это не природное явление. Не сбой генератора. Это целенаправленный, кодированный сигнал. Ультразвук такой чистоты и мощности мог быть сгенерирован только аппаратурой класса медицинского ультразвукового дисруптора «Паладин-Х» (для неинвазивной абляции опухолей) или… тактическим нейро-ингибитором «Каракурт» из арсенала спецподразделений, предназначенным для мгновенного и тихого выведения из строя цели путём перегрузки лимбической системы.

Гениальность убийства леденила душу. Импульсы пришлись точно в двухсекундное окно, когда амигдала Лебедева, взбудораженная чем-то УВИДЕННЫМ или ОСОЗНАННЫМ, была подобна растянутой струне. Ультразвуковой удар, настроенный на резонансную частоту нервной ткани в этом состоянии, вызвал мгновенный каскадный сбой – нейронную бурю, за секунду сжёгшую ключевые узлы страха и вегетативного контроля. Это была не атака на сердце. Это была точечная ликвидация центра управления страхом, повлёкшая за собой обвал всей системы.

23:46:49.

Прямая линия на ЭКГ. Остановка сердца. Не инфаркт, не фибрилляция, которые оставляют характерный след. Тотальный отказ, как если бы кто-то выключил рубильник. Вслед за сердцем, с задержкой в секунды, угасли все показатели. Смерть наступила не от болезни, не от яда, не от грубой силы. Она пришла как высокотехнологичная, стерильная казнь. Чистая. Бескровная. Безупречная с точки зрения доказательной медицины, если бы не эти пять идеальных, убийственных импульсов в логе. И абсолютно, чудовищно человеческая в своей расчётливости.

Лена сидела, не дыша. Воздух в архиве казался вымерзшим. Она видела перед собой не просто данные. Она видела сценарий идеального преступления, совершённого руками цивилизации. Убийство, которое могли совершить, а главное – могли иметь мотив скрыть, только свои же – врачи, биотехнологи, те, кто говорит на языке этих графиков и имеет доступ к святая святых – медицинскому арсеналу Хаба. Страх, который она чувствовала с утра, теперь материализовался, обрёл частоту – 1,1 МГц – и профессиональный адрес. Это был страх не перед абстрактным злом, а перед системой, pervertившей свой собственный инструмент спасения в орудие бесшумной, асептичной расправы.

Её руки сами, помимо воли, перешли в режим протокола зачистки. Движения были резкими, отточенными, как на экзамене по неотложке. Она закрыла файл, не сохранив кэш. Запустила утилиту глубокого стирания временных данных и журнала запросов с семикратной перезаписью случайным кодом. Взяла карту Семенова, тщательно протёрла её краем стерильного халата и положила точно на прежнее место в ящике, поправив уголок папки. Поднялась. Ноги были ватными, в коленях дрожали мелкой, предательской дрожью, но держали. Она сделала шаг, другой. Парадокс: чем совершеннее система, тем страшнее в ней заблудиться. Она только что заблудилась в самой страшной её части.

Руки у неё дрожали – не от страха быть пойманной (хотя и это тоже), а от шока истины, от послевкусия только что проведённой цифровой аутопсии. Она пересекла не просто черту служебных инструкций. Она пересекла этическую границу молчаливого соучастия, за которой врач становится сообщником, если промолчит. И узнала, что смерть профессора Лебедева была не несчастным случаем, не бытовым конфликтом. Это было хладнокровное медицинское преступление, совершённое с лабораторной точностью. И система, вместо того чтобы вскрыть его, делала всё, чтобы зашить этот разрез на теле правды, скрыть его под слоем «плановых работ» и «пересмотра допусков».

Она вышла из архива в ослепительный белый свет коридора. Свет бил в глаза, казался фальшивым, бутафорским, как освещение в операционной, где уже всё предрешено. Она была больше не просто Леной, стажёром, роботом, стремящимся попасть в десятку. Она была невольным хранителем секрета, держащим в голове цифру – 1,1 МГц. Частоту убийства. И этот знак висел на ней гирей, втягивая в водоворот, из которого, она чувствовала, уже не будет стерильного, предсказуемого выхода в мир белых халатов и зелёных графиков.

Ей нужно было с кем-то этим поделиться. Не с начальством. Не с «Гордием». С тем, кто не побоится этого цифрового призрака. С тем, для кого правда – не переменная в уравнении эффективности, а цель сама по себе. Мысль её, против воли, метнулась к тому самому шумному, невписывающемуся парню со студии «Кант-видение», о котором в курилках говорили с раздражением и… тайным уважением. Монтлер. Источник нестабильности, помеченный системой. Возможно, единственный, кто сможет оценить по достоинству её находку – неоспоримое, цифровое, тихое свидетельство убийства, совершенного в самом сердце молчания.

Часть 2.3

Мария сидела на краю своей стандартной, белой койки в комнате общежития, уставившись в такую же белую, пустую стену. Она не плакала. Слёзы казались слишком жидкой, неадекватной реакцией на то, что случилось. Вся её маленькая, хрупкая, но бесконечно важная вселенная рухнула в тишине. Профессор Лебедев был не просто учёным. Он был последним звеном, последним живым человеком из той, довоенной (в её личной войне) эпохи, кто работал бок о бок с её отцом. Он был хранителем контекста, невысказанных шуток, взглядов, понимания. Последней ниточкой, связывавшей её с призраком, который она называла папой. И теперь эту ниточку перерезали. Чисто. Бесшумно. Как режут стерильными ножницами пуповину, отделяя одно существо от другого, обрекая его на самостоятельное, одинокое существование.

Отчаяние, которое она чувствовала, было глухим, тяжёлым, как свинцовый шар в груди. Система предлагала ей сеансы терапии, лекарства, «позитивное перефокусирование». Она отказывалась. Это горе было её последней собственностью, последним, что не принадлежало «Фортуне». Она не хотела, чтобы его оптимизировали.

В полной тишине, нарушаемой лишь гудением вентиляции, она потянулась под кровать и вытащила маленькую, зашитую в холщовый мешочек реликвию. Старый, потрёпанный кожаный ежедневник отца. Не планшет, не смарт-книгу. Бумагу. Настоящую, пахнущую временем, пылью и его одеколоном (ей так казалось) бумагу. Это была её талисман, её священный грааль. Она открыла его не на первых страницах, исписанных формулами и пометками о встречах, а на самом конце. На заднем форзаце, среди каракуль, неразборчивых пометок и маленьких, нервных рисунков, её взгляд, выученный за годы поисков, выхватил знакомый узор. Маленький, тщательно выведенный компас. И ниже, почти неприметно, чернилами, выцветшими до цвета ржавчины: «ул. Лескова, 15, кв. 42. В.Ш. Коли что.»

«Коли что.» Эти два слова, просторечные, тёплые, человечные, пробили брешь в её онемении. «Если что случится». Отец, вечный прагматик и учёный, оставил адрес. Не в облаке. Не в зашифрованном файле. На бумаге. В мире, где улицы в «Хаб-городе» имели только порядковые номера, а «Лесков» был до боли знакомым, земным, литературным именем. Это был адрес из другого мира. Мира, который существовал до «Фортуны», до стекла и стали. И, возможно, всё ещё существовал.

У неё не было больше ничего терять, кроме этого свинцового шара в груди и призрака в памяти. Она встала. Действовала на автомате: надела самое простое, немаркое, старомодное пальто (наследство отца), сунула ежедневник во внутренний карман, прямо у сердца, и вышла.

Улица Лескова оказалась не на картах навигатора. Она нашла её по старым, едва читаемым табличкам на стенах «добабтовских» домов – тех самых, что стояли здесь ещё до Великой Сборки, реликтов довоенного посёлка, не снесённых, но и не тронутых реконструкцией. Они стояли, как стойкие старики, наблюдая за ростом стеклянных гигантов. Дом №15 был самым неприметным: два этажа, облупившаяся штукатурка, деревянные рамы с мутными стёклами. Дверь подъезда даже не была «умной» – обычная, с щелью для писем и ручкой.

Квартира 42. Она поднялась по скрипучей лестнице, пахнущей котом и вареньем. Постучала. Тишина. Потом – шарканье шагов. Дверь открылась не сразу, сначала приоткрылся глазок, потом щелкнули замки – механические, громкие.

На пороге стоял сухонький, невысокий старичок в клетчатой рубашке, жилетке с заплатками на локтях из другой ткани и в старых, но безупречно чистых брюках. За ним волной накатил запах – сложный, густой, волшебный: заварной чай, пыль старых фолиантов, воск для дерева, слабый аромат яблок и чего-то ещё, неуловимого – времени, остановившегося.

– Мария? – спросил он, прищуривая близорукие, но невероятно живые глаза, изучая её так, как изучают редкий манускрипт. Голос был тихим, скрипучим, но твёрдым. – Дочь Николая? Наконец-то. Я вас ждал. Давно. Входите, не стойте на ветру.

Он отступил, и она переступила порог, попав не просто в другую квартиру, а в другую вселенную.

Это был царство Аналога. Хаотичное, тёплое, осязаемое. Книги. Не голопроекции, не тонкие планшеты, а книги. В кожаных, картонных, потрёпанных переплётах. Они стояли не только на полках, которые прогибались под их тяжестью, но и стопками на полу, на стульях, на подоконниках, образуя каньоны и пики бумажного ландшафта. На полках пылились кассетные магнитофоны, стояли коробки с плёнками, лежали рулоны чертежей. В углу, под тканью, угадывались контуры древнего кинопроектора. Ни одного голографического экрана. Ни одного мерцающего светодиода. Ни одного датчика «умного дома». Воздух был неподвижным, тихим, не очищенным, а настоящим. Здесь время текло иначе. Здесь «Гордий» был бы просто сказкой для взрослых.

– Я Виктор Сергеевич Штайн, – сказал старик, усаживая её в глубокое, проваливающееся кресло у печки-буржуйки (настоящей, чугунной!). – Твой отец… Николай был моим студентом. А потом – другом. Больше чем другом. Сообщником по несогласию. – Он вздохнул, и вздох этот шёл из самых глубин. – Он оставил мне кое-что для тебя. На случай, если с ним… «что-то случится». Так он и сказал. Прагматик. Но мы оба думали, что это паранойя. Оказалось – интуиция.

Мария сжала ежедневник в кармане, не в силах вымолвить слово.

– Но сейчас, – Штайн покачал седой головой, – случилось что-то с Лебедевым. И это, девочка моя, гораздо, неизмеримо хуже. Николай исчез в тишине. Лебедева убрали с грохотом, который слышат все, но который все делают вид, что не слышат. Это означает, что ставки выросли. Игра стала открытой и смертельной. Ты ищешь правду об отце? Теперь она вплетена в правду о Лебедеве. И в одиночку тебе с этим не справиться. Один в поле не воин. Даже если этот воин очень упрямый и очень одинокий.

Он поднялся, кряхтя, подошёл к старинному секретеру с потемневшей от времени столешницей. Достал не планшет, а перо и чернильницу. И листок бумаги – настоящей, вержевой, с водяными знаками. И начал писать. Перо скрипело, оставляя ровные, каллиграфические буквы.

– Тебе нужны союзники. Не любопытствующие. Не карьеристы. Те, кому уже наступили на хвост. Кого система уже отметила как проблему или потенциальную жертву. – Он вывел на бумаге имена, одно за другим:

· Артём Ковальский. (Сын полковника Евро-полиции. Получил сегодня «отцовский наказ» молчать. Бунтарь по натуре, но в клетке. Его адрес.)

· Лена (Елена) Соколова. (Стажёр медкластера «Асклепион». Сегодня утром смотрела то, что не следовало. У неё в глазах был тот же страх прозрения, что и у тебя. Её общежитие.)

· Михаил Монтлер. (…ну, его, думаю, искать не надо. Он сам всех найдёт. Но вот его логово, если понадобится.)

И, после долгой, тяжёлой паузы, обмакнув перо снова, он добавил последнее имя:

· Агата Стендаль. (Смарт-блок, сектор «Гамма», капсула 441. Лучшая ученица «Фортуны». Её робопёс, модель «Барс», в пять утра считывал тепловые аномалии у «Криптона». Я видел в свой старый полевой бинокль. Она знает, что видела что-то. И её «Гордий» уже начал её «лечить» от этого знания. Значит, в ней есть конфликт. А где конфликт, там может проснуться совесть.)

Мария смотрела на эти имена, написанные чернилами, как на магические руны. Они были не просто списком. Это была карта сопротивления, нарисованная в самом сердце неподконтрольного системе пространства.