Княжна Агата

Она вынырнула из-за угла здания дендрария как раз в тот момент, когда мимо нее, почти бесшумно, прошел низкий, приземистый черный фургон без окон, номерных знаков и каких-либо опознавательных знаков. У него были колеса со специальным, очень мягким протектором, глушащим звук, а кузов, казалось, поглощал радиоволны и любопытные взгляды. Он свернул на служебную дорогу, ведущую к подземному въезду в «Криптон», и исчез в темном зеве тоннеля. Агата замедлила шаг на долю секунды, сбившись с ритма. Фургоны такого типа были частью парка «Службы жизнеобеспечения и особых операций». Они никогда не появлялись спонтанно, их маршруты планировались за сутки. Их появление в такой час было слепым пятном в прозрачности, аномалией.

И тогда ее взгляд, по привычке аналитика, всегда ищущего причинно-следственные связи, скользнул вверх по фасаду «Криптона». На третьем этаже, в том самом ряду окон, где, как она знала, располагался зал №3 – святая святых Лебедева, – створки умных жалюзи совершили не плавное, запрограммированное закрытие, а резкий, отрывистый, почти судорожный рывок. Щелк-щелк-щелк-щелк. И – полная, беспросветная светонепроницаемость. Как веко, намертво захлопнувшееся над глазом.

Холодок, тонкий и острый как лезвие бритвы, скользнул у нее по позвоночнику, нарушив идеальный температурный режим тела. «Гордий» никогда, никогда не планировал масштабные, внезапные работы в критических секторах в предрассветный час без предварительного уведомления за 24 часа для всех смежных служб. Это противоречило всем базовым принципам эффективности, предсказуемости и… уважения к расписанию других. Это был не просто сбой. Это был вызов ее картине мира.

Ее браслет мягко, но настойчиво завибрировал. В углу поля зрения в очках всплыло лаконичное сообщение: Зафиксировано необоснованное учащение пульса (+22 уд/мин) и микровыброс кортизола. Внешние триггеры не обнаружены. Рекомендована немедленная коррекция дыхания (паттерн 4-7-8) и сокращение дистанции на 15%.

«Не обнаружены, значит, я их сама придумала? Я – триггер для самой себя?» – мелькнула едкая, несвойственная ей, почти бунтарская мысль. Агата сжала губы, намеренно выровняла дыхание по предложенному паттерну и побежала дальше, даже увеличив темп, как бы пытаясь убежать от собственного, крамольного наблюдения. Но холодное, цепкое семя беспокойства уже упало в плодородную почву ее логического, дотошного ума. Оно тихо проросло под ребрами, превратившись в навязчивый, вопрошающий зуд: Что система пытается скрыть настолько быстро, грубо и вопреки своим же священным принципам? Впервые за много лет что-то внутри нее отказалось принять объяснение «плановых работ» как догму. Это был микроскопический раскол в монолите доверия.

Тем временем в своей подземной берлоге, пахнущей паяльной кислотой, пылью и свободой, Михаил Монтлер был похож на дирижера, ведущего симфонию апокалипсиса из одного инструмента – собственного хаоса. Его руки, черные от припоя и царапин, летали над тремя клавиатурами, на стенах, завешанных проводами и картами, мерцали десятки окон с данными. Он лихорадочно стягивал потоки с своей армии «насекомых», расставленных по всему Хабу: датчики колебания пола в административном крыле (тихо), аудиозаписи фонового шума вентиляции у кабинета ректора (обычный гул), тепловые карты служебных тоннелей (пусто). Система вела себя на удивление спокойно. Слишком спокойно.

И главное – камера в вентшахте «Криптона-3». Он вывел запись на главный, самый большой монитор. Прокрутил до временной метки 23:47:11. Кадр был статичен, скучен: угол лаборатории, часть терминала, пол. Синий свет серверов лился ровным, снотворным потоком. Михаил придвинулся ближе, почти упершись носом в экран. И вдруг – в 23:47:58 – свет мигнул. Не погас, не снизил яркость. Он изменил саму свою природу. На один-единственный кадр, меньше тридцатой доли секунды, холодное сапфировое свечение сменилось на грязно-багровое, болезненное, нездоровое, как свечение в камере старых рентген-аппаратов или в дешевых ночных клубах. А в центре кадра, на самой границе видимости дешевого широкоугольного объектива, промелькнуло смазанное, почти призрачное движение. Тень? Отблеск на стекле? Человеческий силуэт, прошедший через луч этого странного, выродившегося света? Невозможно было сказать точно. Но этого «мигания» было достаточно. Этого крошечного, точечного сбоя в идеальном постоянстве машины. Это был первый квант хаоса, брошенный в лицо порядку.

– Попался, подлец, – прошипел Михаил, и по его лицу, усталому и осунувшемуся от бессонной ночи, расползлась жесткая, безрадостная, хищная ухмылка. Его журналистское нутро, тот самый внутренний, не имеющий аналогов детектор лжи и сокрытия, завыл не сиреной, а низким, звериным, победным рыком. Он не знал, что именно случилось в «Криптоне». Но он знал железно: случилось что-то, что система считает необходимым скрыть даже от своих внутренних протоколов. А это и была для него единственная важная новость, кислород, смысл существования.

Он действовал на опережение, с скоростью параноика, который давно приготовился к этому дню. Выдернул из порталов несколько твердотельных накопителей в противоударном корпусе – «семена правды», как он их называл. Сунул их в потертый армейский рюкзак вместе со старым планшетом, никогда не подключавшимся к сетям Хаба, блокнотом с водонепроницаемой бумагой и химическими карандашами, и маленькой, но мощной УВЧ-закладкой для глушения датчиков. Кот Цицерон, почуяв суету и изменение энергетики, беспокойно мяукнул, потянулся, выгнув спину дугой.

– Сиди, охраняй штаб, – бросил ему Михаил, похлопывая по рюкзаку. – Если не вернусь… ну, съешь все пайки. И помни: мир – это текст, а тот, кто контролирует повествование, контролирует реальность.

Он выскочил за дверь, даже не закрыв ее на ключ. У него было, по самым оптимистичным прогнозам, полчаса. Час максимум. Он чувствовал это кожей – той самой жгучей, знакомой смесью страха и азарта, которая всегда сопровождала его, когда он приближался к чему-то большому и грязному.

Он оказался пессимистом. Через пятнадцать минут после того, как он покинул свою лабораторию, все его цифровые отражения в организме «Фортуны» начали гаснуть одно за другим, как лампочки в доме, от которого отключили электричество. Сначала пропал доступ к интранету – экран браузера показал изящную, минималистичную страницу с кодом ошибки 451 («Unavailable For Legal Reasons»). Потом перестала работать корпоративная почта – логин был отклонен. Затем заблокировали его аккаунт в медиатеке, в учебных симуляторах, даже в системе бронирования спортивных залов. На его личный, взломанный и перепрошитый браслет пришло единственное, лаконичное, не подлежащее обжалованию уведомление:

Уважаемый Монтлер М.С. Ваша учетная запись временно заблокирована в связи с нарушением пунктов 3.а (несанкционированный сбор и доступ к служебным данным) и 7.г (использование ресурсов кампуса в нецелевых, деструктивных целях) Пользовательского соглашения «Балтийского Хаба». Срок блокировки: до завершения служебной проверки. По всем вопросам обращайтесь в офис Службы информационной безопасности (сектор «Дельта», этаж 2). При себе иметь удостоверение личности.

Фраза «обращайтесь» была исполнена такой густой, циничной иронии, что ею можно было резать сталь. Это был не запрет. Это был капкан, приглашающий его добровольно прийти и сдаться.

Михаил стоял в укромной, слепой для камер нише у служебного лифта, глядя на мертвый, отражающий его бледное лицо экран своего планшета, и чувствовал не страх, а ледяное, ясное, почти экстатическое возбуждение. Они отреагировали. Быстро. Жестко. Точечно. Значит, он наступил не просто на больную мозоль, а прямо в открытый нерв системы. Значит, он прав. Система, эта бесстрастная богиня порядка, впервые показала ему свои зубы – чистые, острые, цифровые. И в этом было признание его силы.

Война была объявлена не громогласными заявлениями, не сиренами, а тихим, унизительным щелчком блокировки аккаунта. И Михаил Монтлер, гений хаоса, апостол аналоговых щелей, наследник тех, кто верил, что «смелость быть – это смелость быть собой, вопреки», принял вызов. У него в рюкзаке были «семена», в голове – полудоказанная теория заговора против человечности, а в сердце – упрямая, неистребимая, почти религиозная вера в то, что правду нельзя стереть одним нажатием кнопки. Ее можно только загнать в подполье, в тень, в шепот. А в подполье-то он и был как рыба в воде. Там и рождаются все самые интересные, опасные и настоящие вещи.

Он оттолкнулся от холодной стены, поправил ремень рюкзака на плече и растворился в лабиринте служебных, плохо освещенных коридоров, оставив за собой лишь легкий запах пайки, неповиновения и той самой, неудобной правды, которая только что стала смертельно опасной.

Часть 1.5

Михаил стоял перед главным входом в «Криптон», пытаясь вжиться в роль простого, слегка ошарашенного событиями студента с профессиональной камерой на шее. Он даже нацепил наушники без музыки, чтобы завершить образ человека, живущего в своем мирке. Но игра была бесполезной. Его ждали. Они вышли из тени колоннады не как стражи порядка, а как эксперты по урегулированию нестыковок – двое, мужчина и женщина, в одежде дорогого, нейтрального кроя, которая не была униформой, но и не оставляла сомнений в их принадлежности к системе. Их лица были откалиброваны на вежливую, предупредительную озабоченность.

– Михаил Юрьевич Монтлер? – Женщина заговорила первой. Ее голос был как теплый мед, намазанный на сталь. – Можем мы у вас на минуту?

– Это я. А вы, простите, кто? – Михаил сделал удивленные глаза, играя в игру, в которой уже проиграл.

– Служба внутреннего аудита и стратегических коммуникаций «Балтийского Хаба», – женщина показала бейдж с минималистичным логотипом «Фортуны» и своим именем: «К. Соколова». Улыбка не покидала ее губ. – У нас есть несколько вопросов, касающихся вашей исследовательской деятельности в последние сорок восемь часов. Мы ценим академический интерес, но некоторые методы требуют… согласования.

Мужчина, «А. Волков», согласно кивнул. Его улыбка была зеркальным отражением ее улыбки – одинаково безупречной и безжизненной, как две копии одной цифровой фотографии.

– Я журналист, ну, так, студенческого телевидения «Кант-видение», – парировал Михаил, чувствуя, как подмышки становятся влажными. – Моя деятельность, по определению, – задавать вопросы, а не отвечать на них. Кстати, что, черт возьми, случилось в «Криптоне»? Почему там «плановые работы» в пять утра?

– В «Криптоне» действительно проводятся плановые, но срочные технические работы, связанные с обслуживанием системы криогенного охлаждения, – мужчина ответил без изменения интонации, будто зачитывал текст с суфлера. – Распространение непроверенной, спекулятивной информации, особенно в эмоциональной упаковке, может нанести значительный ущерб репутации Хаба и, что важнее, вызвать необоснованную панику среди студентов и сотрудников. Вы же, как человек неравнодушный, не хотите паники, Михаил Юрьевич? Паника – это нерациональное расходование когнитивных ресурсов.

В его ровном, почти заботливом голосе звучала не грубая угроза, а угроза здравого смысла. Не «тебя накажут», а «ты поступишь неразумно». Это было в тысячу раз опаснее.

– Я хочу правды, – упрямо повторил Михаил, но его голос уже потерял боевой задор. – А правда в том, что там кто-то умер. Лебедев.

Оба сотрудника синхронно чуть склонили головы набок, демонстрируя печаль и понимание.

– Профессор Лебедев долгое время страдал от недиагностированного сердечного заболевания, – мягко сказала Соколова. – Это трагическая, но, к сожалению, сугубо медицинская история. Смешивать ее с техработами – значит проявлять неуважение к памяти ученого и сеять смуту. Но мы понимаем, что вы действовали из лучших побуждений. Однако…

– Однако правда, – перехватил Волков, – также заключается в том, что вы систематически нарушали условия вашего пребывания здесь. – Он протянул Михаилу планшет. На экране горел длинный, скрупулезный список, напоминающий обвинительный акт:

· П. 3.а: Несанкционированное проникновение в служебные/технические зоны (вентшахты, серверные, архивные тоннели) с записывающей аппаратурой. · П. 7.г: Использование вычислительных ресурсов кампуса для целей, не связанных с учебным процессом (подбор шифров, взлом служебных камер низкого приоритета). · П. 11.в: Создание самодельных устройств, потенциально способных создавать помехи в работе систем жизнеобеспечения и навигации («жучки», глушители). · П. 14.г: Намеренное распространение информации, способной подорвать доверие к администрации и ключевым проектам Хаба…

Список тянулся вниз. Каждый пункт был точен, как скальпель, и неопровержим. Они знали все. Каждую его вылазку.

– Это абсурд! – вырвалось у Михаила, но протест звучал глухо, как удар по бетону. – У меня есть право на информацию! На расследование! Это основа…

– Ваши права, – мягко, почти с сочувствием перебил Волков, – четко определены Договором об участии в экспериментальной образовательной среде, который вы и ваши законные представители подписали при поступлении. «Балтийский Хаб» – не государственный вуз. Это частная, инновационная, закрытая экспериментальная зона. Мы очень ценим вашу… уникальную энергию и нестандартный взгляд, Михаил Юрьевич. Но активность полезна только тогда, когда она направлена на общее благо, а не на создание диссонанса.

Они не повышали голос. Не хватали за руки. Не требовали немедленно следовать. Они просто стояли, излучая непробиваемую, легитимную, системную уверенность. Они были не полицией, а корректорами реальности. Их задача была не наказать, а перенаправить. Сделать так, чтобы неподходящая деталь сама, добровольно, вернулась в предназначенную для нее ячейку.

– Вам, судя по вашим биометрическим показаниям за последнюю неделю, крайне рекомендован отдых, – сказала Соколова, и в ее голосе прозвучали нотки почти материнской заботы. – Переутомление ведет к паранойе и ошибкам суждения. Ваши доступы к специализированному оборудованию и некоторым сетям временно ограничены – для вашего же спокойствия. А сейчас, пожалуйста, проследуйте с нами. Мы поможем вам добраться до вашей комнаты в общежитии. Вам нужен сон.

Это был не арест. Это был эскорт. Вежливое, неотвратимое, унизительное погружение в молчание. Михаил понял, что любое сопротивление сейчас будет выглядеть как истерика неадекватного. Он молча кивнул, сглотнув ком бессильной ярости, и позволил им повести себя, как ведут выздоравливающего, но еще слабого пациента. Он проиграл этот раунд. Но война, он чувствовал это каждой клеткой, только начиналась.

В тот же вечер, в своей капсуле в элитном блоке «А», Артём, сын высокопоставленного офицера Евро-полиции, получал урок о реальной иерархии сил. Его смартфон, защищенный всеми мыслимыми протоколами, тихо вибрировал. Сообщение в зашифрованном мессенджере, от отца. Текст был лаконичен, без обращений и знаков препинания, как код:

Артём. История с Криптоном и Монтлером. Это не твой уровень и не твоя война. Это не студенческая шалость и не игра в партизан. Отойди в сторону. Займись учебой. Ради семьи.

Больше ничего. Не объяснений, не просьб. Приказ, завернутый в заботу. Угроза, одетая в беспокойство. Артём, всегда чувствовавший себя принцем в этом стеклянном королевстве, впервые осознал, что есть силы, перед которыми бессильны даже связи его отца. Есть черта, которую нельзя переступать. И Монтлер, его друг-провокатор, только что упал в пропасть по ту сторону этой черты. Холодок страха скользнул по спине. Он отложил телефон, и его взгляд на мир вокруг стал чуть менее уверенным, чуть более осторожным. Система показала клыки не только бунтарю, но и привилегированному.

А в стерильной, безупречной квартире Агаты Стендаль разворачивалась тихая, но куда более значимая драма. Ее вечерний сеанс рефлексии с «Гордием» дал сбой. Вместо привычного отчета об эффективности дня и плана на завтра, система, проанализировав ее физиологические показатели (скачки пульса, микромимику, зафиксированную камерами, паттерны серфинга в сети), вывела расширенное заключение:

Агата, добрый вечер. Анализ вашего состояния за последние 18 часов выявил устойчивые признаки скрытого стресса и когнитивного диссонанса.

· Источник: Вероятно, нарушение предписанной рутины и столкновение с непредвиденными внешними стимулами (инцидент в секторе Альфа).

· Рекомендации:

1. Экстренный сеанс ароматерапии (смесь лаванды и сандала) для купирования тревожности.

2. Курс ноотропов серии «Когнитив-7» для стабилизации нейронных связей и подавления навязчивых мыслей.

3. Временное, профилактическое ограничение контактов с идентифицированным источником нестабильности.

Ниже, отдельным блоком, горела справка:

КОНТАКТ: Монтлер Михаил Юрьевич. Статус: «Неблагонадёжный». Текущий рейтинг лояльности системе: 23%. Риск негативного влияния на вашу продуктивность и психоэмоциональный баланс: 87%. Рекомендация: минимизировать взаимодействие до нуля.

Агата сидела в кресле, застыв, и смотрела на эти строки. Сначала она почувствовала привычный импульс – довериться, согласиться. Система заботится. Она видит лучше. Она знает, что для нее благо. Но потом, из глубин ее ума, всплыло холодное, отчеканенное наблюдение утра: фургон без окон, дергающиеся жалюзи, ложь о «плановых работах». И следом – едкая мысль о Михаиле. Не «источник нестабильности». А человек, который, возможно, единственный, не побоялся спросить «почему?».

И тогда случилось нечто невозможное. Не тревога, не растерянность. Холодная, чистая, безудержная ярость. Она вспыхнула где-то в солнечном сплетении и разлилась по телу, заставив пальцы сжаться в кулаки. Это была ярость не на «Гордия» – он был всего лишь инструментом. Это была ярость на тот невидимый, всезнающий, наглый порядок, который посмел не просто наблюдать за ней, а предписывать, с кем ей общаться. Какие эмоции считать допустимыми, а какие – «диссонансом». Кого маркировать как «неблагонадёжного». Он посмел залезть в самую интимную сферу – в сферу ее выбора. В сферу доверия.

«Нет, – тихо, но отчетливо сказала она пустой, послушной комнате. Голос звучал чужим, низким, полным непоколебимой решимости. – Нет, чёрт вас всех побери. Это уже мое решение».

Она не стала кричать, не стала удалять рекомендацию – это было бы тут же зафиксировано как акт агрессии и повлекло бы новые, более жесткие «меры заботы». Она просто проигнорировала ее. Молча. Демонстративно. Она встала, подошла к окну, распахнула его, впустив внутрь живой, соленый, непредсказуемый ветер с залива, который тут же взъерошил идеальные пряди ее волос и принес с собой запах далекой стройки и свободы. Она стояла так несколько минут, глядя на огни «Криптона», теперь наглухо закрытого, и на далекие огни «Нептун-лайн», качающиеся на воде.

И в этот миг, тихий и незаметный для внешнего мира, первая, невидимая, но необратимая трещина побежала по зеркально-гладкой, закаленной поверхности ее идеального мира. Трещина не от удара, а от внутреннего давления – давления пробудившейся воли, которая отказалась быть просто переменной в чужом уравнении. Это был ее личный, крошечный бунт. Бунт Агаты Стендаль, лучшей ученицы «Фортуны», против логики, которая вдруг показалась ей бесчеловечной. И где-то в глубине души, еще не осознанно, уже теплилась мысль: а что, если этот «источник нестабильности» – единственный, кто увидит в этой трещине не дефект, а начало чего-то настоящего?

Секвенция 2: Те, кому не всё равно

Часть 2.1

Григорий «Гриша» Волков проснулся не от мягкой вибрации браслета и не от голоса «Гордия». Его вырвал из сна настойчивый, пронзительный, несанкционированный писк планшета, лежавшего на столе. Звук был резким, тревожным, лишенным всякой гармонии – как сигнал тревоги на атомной станции. Сердце екнуло и забилось вразнобой еще до того, как он открыл глаза.

Он потянулся к устройству, и холодный литий-полимерный корпус обжег пальцы ледяным прикосвоением. Экран горел ослепительно белым, и на этом фоне алел жирный, без возможности закрыть, цифровой штамп:

>>> ВАШ ДОСТУП ПРИОСТАНОВЛЕН. <<<

Код: ОМЕГА-7. Сектор: «Криптон», все подпроекты.

Причина: Пересмотр уровня конфиденциального допуска в связи с проведением внутреннего расследования внештатной ситуации в лаборатории.

Все связанные данные заморожены и изолированы. Обращение в службу безопасности для дачи пояснений – обязательно в течение 24 часов.

Несоблюдение – автоматическое отчисление.

Текст не мигал. Он просто был, как приговор, выгравированный на надгробии. Гриша сел на кровати, и комната, такая знакомая, вдруг поплыла, потеряла фокус. Не «проверка». Карантин. Его, Григория Волкова, аспиранта, лучшего ученика покойного Лебедева (это слово ударило в сознание теперь с новой, страшной силой), отсекли. Как потенциально зараженную, подозрительную клетку в здоровом организме Хаба. Все его проекты в «Криптоне», все симуляции, трехлетняя работа над диссертацией «Этические границы оптимизации нейрокогнитивных паттернов в проекте «Колыбель» – всё это теперь было заперто за серым, непроницаемым цифровым замком. Не данные. Смысл. Смысл его жизни здесь.

Холодный, липкий пот выступил вдоль позвоночника. Он машинально потянулся к планшету, чтобы позвонить своему научному руководителю. Пальцы дрожали, сбиваясь с привычных жестов. Он нашел контакт: «Проф. Лебедев И.К.». Нажал. Долгие гудки. Один. Два. Пять. И затем – не привычный, немного уставший голос профессора, а новый, кристально чистый, синтезированный голос автоответчика, лишенный даже тени человечности:

«Абонент, к которому вы обращаетесь, временно недоступен. По всем вопросам, касающимся проекта «Колыбель» и лаборатории «Криптон», обращайтесь в службу внутренних коммуникаций Хаба. Спасибо».

Щелчок.

Тишина. Гриша сидел, уставившись в стену, где вчера еще висела голограмма сложнейшей нейросети – их с Лебедевым общий, почти одушевленный ребенок. Он чувствовал себя так, словно у него ампутировали часть мозга. Исчезновение. Полное, тотальное. Человек, знания, доступ, цель – всё стерто одним тихим, административным движением. И за этим стояла не просто бюрократия. Стоял ужас того, что истинная причина смерти Лебедева настолько чудовищна, что система предпочитает выжечь все вокруг каленым железом, включая его, ни в чем не повинного аспиранта. Он был не жертвой. Он был свидетелем, которого решили ослепить и лишить языка, прежде чем он успел что-то увидеть или сказать.

В это самое время, в своей просторной, но безликой комнате в элитном блоке «Дельта», Артём Ковальский завтракал. Его утро было ритуалом: свежесваренный кофе с настоящих зёрен (не из капсул), омлет по-фермерски, поданный сервисным дроном. На стене тихо транслировалась подборка новостей от кураторов «Фортуны» – успехи студентов, новые гранты, расписание лекций нобелевских лауреатов. Идеальная картинка. Он почти поверил в нее.

Видеозвонок разорвал тишину не обычным сигналом, а специальным, приоритетным трехтональным гудком, который мог идти только с нескольких номеров. На огромном экране стены возникло лицо отца. Не домашнее, уставшее, а официальное. Подтянутое, бритвое до синевы, в форме офицера Евро-полиции с нашивками, значение которых Артём не знал, но чувствовал их вес. Фон – строгий кабинет где-то в Риге, за окном – готический шпиль и серое небо Прибалтики.

– Сын, – начал отец без предисловий, без «доброго утра». Его голос был низким, плотным, лишенным привычных отцовских обертонов. – Ты видел новости по внутренней сети? Про сектор «Альфа».

Артём отложил ложку, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Да, – ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Технические работы в «Криптоне». Ничего особенного.

– Забудь. – Отец произнес это слово резко, отрывисто, как команду «огонь». Его взгляд, пронзительный даже через сотни километров, был жёстким, как закаленная сталь, и не оставлял места для возражений. – Это не техработы. Там был инцидент. Серьёзный. Уровень секретности – «Гамма». И он будет улажен на том уровне, где ему положено, людьми, которые за это отвечают. – Он сделал микроскопическую паузу, давая словам улечься. – Твоё любопытство, твои… юношеские детективные наклонности – прекрасны для учебных кейсов. Оставь их там. Не приближайся к этой истории. Физически, информационно, мысленно. Не задавай вопросов. Не упоминай имени Лебедева впустую. Не контактируй с теми, кто проявляет к этому unhealthy interest. Особенно с Монтлером.

Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Отец знал про Михаила. Конечно, знал.

– Но почему? Что случилось? Если это…

– Это не просьба, Артём. – Голос отца стал тише, но от этого только опаснее. – Это инструкция. Прямая, четкая, обязательная к исполнению. Для твоей же безопасности. И для безопасности семьи. Ты понимаешь разницу? Здесь нет места для твоего «почему». Есть место для дисциплины. Хаб – не игровая площадка. Это передний край. И на переднем крае бывают потери, которые не афишируют. Твоя задача – не быть одной из таких потерь. Ясно?