Оргия Праведников: больше, чем музыка. Авторизованная биография

А потом начались более взрывные звуки. В какой-то момент меня на полном серьезе стало укачивать на занятиях. Тебя преследует чувство, будто ты едешь в машине, на заднем сиденье, и тебе отчаянно хочется блевануть. Ты не понимаешь, что происходит с миром, как ты тут оказался и какие правила здесь работают. Но ты четко помнишь одно. Главное, не останавливаться и продолжать отстукивать левой ногой один ритм, правой – другой и не забывать одновременно считать и за правой ногой, и за левой ногой. Ах да, в это же самое время ты еще гладишь себя правой рукой по макушке. По часовой стрелке. А как ты после такого тренинга возвращаешься домой… В общем, давайте не будем о грустном.

И какое-то время я жутко злился на Буркова. Ну что за бред!? Ты пришел к преподавателю, настоящему рок-музыканту, заниматься электрогитарой, у тебя ожидания в конце концов. А он тебе выдает комплект яиц со звенящим наполнителем и заставляет трясти ими два месяца кряду. И ты сидишь, старательно отгоняя подозрения, что тебя тут разводят. А потом – я отчетливо помню это ощущение – ты вдруг начинаешь чувствовать каждое зернышко в этом шейкере, то, как ты им управляешь, как перекатываешь его внутри. Ты не просто трясешь каким-то яйцом, а заставляешь двигаться семечки внутри. Ты овладеваешь их энергией и выбираешь, как они будут двигаться – плавно или, наоборот, резко, чтобы они четко бились о стенки. Ты начинаешь чувствовать ритм. Шейкеры – невероятно сложный инструмент: пока ты его не почувствуешь, у тебя будет выходить какая-то херь. Но стоит понять, как эти внутренние семечки живут и как с ними можно взаимодействовать, вы становитесь лучшими друзьями.

Примерно так меня и втягивали в музыку – чтобы я почувствовал ее телом. Как говорит Бурков (еще одно великое высказывание), музыка – это не ноты, музыка – это пространство между нотами. Музыка – это не звук, это протяженность. Музыка – это не секунда, это процессуальная штука. Музыки нет в моменте, она проявляется во времени.

Так и наш мир: его нет в секунде, он существует только в своей протяженности. Время не помещается в секунду, оно может быть, лишь когда есть прошлое и будущее. Как поется в песне, «есть только миг между прошлым и будущим». Жизнь – это что-то между прошлым и будущим, и музыка – это тоже что-то между прошлым и будущим, связующий элемент.

В этом есть свое ученичество. Как вы, наверно, помните, я изначально пришел к Буркову не с самым скромным запросом: мол, я тут не просто собираюсь играть, а, между прочим, планирую вас переплюнуть, непонятные вы, неизвестные люди. Максимум научусь у вас парочке трюков. И вообще я уже на финишной прямой к успеху и до платинового альбома – рукой подать.

В течение первого полугода мое отношение постепенно менялось. Мы регулярно встречались с Бурковым и занимались удивительным шаманством. Потом ко мне совершенно неожиданно пришла идея записать аудиопоэму. На этом этапе я мог параллельно наблюдать, как работает Бурков-музыкант и заниматься с ним гитарой. При этом классы с Бурковым – это не только про походы к нему, обсуждение странной потусторонней фигни и выполнение не менее странных домашних заданий. Отнюдь. Вы обсуждаете важные проблемы, разговариваете о разных музыкантах и направлениях, слушаете музыку, ездите на студию и изучаете, как она устроена и с чем ее вообще едят. Иными словами, ты полностью погружаешься в этот мир.

Рассказ про вклад «Оргии Праведников» в мое развитие как музыканта окажется неполным, если я опущу историю о том, как я учился вокалу у Юры Русланова. Сразу раскрою карты: это немного смахивало на бурковскую гитару, потому что обучение касалось не столько технических аспектов, сколько какой-то психосоматики. С разными странными постукиваниями, шейкерами и прочими непонятными приблудами. Обязательными были упражнения на дыхание: в случае с Руслановым они включали лежание на кушетке, когда нужно было особым образом дышать и параллельно выполнять упражнения из пранаяма йоги. Непередаваемый экспириенс. Сразу же приходит на ум строчка из песни «Оргии» «Рыцари неба»: «…вечность взрывается в смертной груди».

Мне кажется, история про обучения владением телом была как раз для того, чтобы помочь телу заговорить, чтобы выпустить то, что живет «…в реберной клетке и хочет на волю». Нужно только осознать эту потребность, понять, что ты уже наполнен, и научиться это выдавать голосом.

На самом деле так и выглядит обучение музыке, даже композиторству. Не путайте это с исполнительским мастерством, которое прекрасно преподают во всяких музыкальных школах: тебя сажают на стульчик, ставят красивую посадку, а потом ты выступаешь на сцене перед такими же выглаженными мальчиками в белых рубашках и их родителями. И совсем другое дело – понять, что музыка в тебе есть и всегда была. И ты уже умеешь играть, ты уже умеешь петь.

Прямая параллель, которую тут хочется провести – это моя история про технику бега. Пару лет назад я заморочился и взял несколько уроков у одного крутого легкоатлета, который наконец мне просто и без купюр объяснил, что нужно делать. Он тогда сказал, что вся проблема в нас, взрослых. Ребенка не надо учить – он и так уже умеет бегать, и его техника изначально правильная. Пожалуй, самая правильная из всех. Задача тренера по бегу – в том, чтобы помочь взрослому вспомнить ту беззаботность и раскрепощенность, с которой он бегал в детстве. Ведь это так просто на самом деле, нет ничего естественнее, чем бег. Просто наклоняешь тело и подставляешь ноги – и все. А взрослые пытаются сделать кучу ненужных движений, тратя бесконечное количество энергии. Ребенку это не нужно, он просто наклоняет корпус, выходит из баланса и подставляет ноги под несущееся тело. И бежит.

Так же и с музыкой. Ты изначально умеешь петь, просто нужно вспомнить, как ты это делал раньше. Достаточно раскрыть реберную клетку и позволить вечности вырваться на волю, и все пойдет само собой. Именно так можно найти собственный стиль – музыки, исполнения, пения.

Эта мысль перекликается с идеями неоплатоников. Они считали, что обучение – это не постижение нового, а процесс вспоминания старого. Мы не учимся, мы воскрешаем в памяти забытое. И то же самое «Оргия Праведников» делала со мной – помогала максимально раскрепостить тело, пока музыка не начинала из него литься сама.

Эту историю можно перевести на язык эзотерики, сказав, что нужно расчистить твои чакры, чтобы из них полился божественный свет, с которым ты сюда изначально пришел.

В конечном итоге по прошествии первого полугода занятия с Бурковым и Руслановым стали давать первые плоды. Музыка, с которой я изначально пришел к Лёхе, начала сама собой переписываться, в ней постоянно рождалось что-то новое. Причем временами совершенно неожиданно. Мы продолжали репетировать с Максимом Ульяновым, и на каком-то этапе я стал предлагать новые идеи: «А что, если мы все время играли вот так, а теперь сыграем иначе, а концовку немного изменим или вообще сыграем в другом темпе, или, еще лучше, слегка поменяем ритмический рисунок».

Глава 5

Пятерка несвятых «праведников»

Первые главы этой книги я посвятил рассказу о том, как в моей жизни появилась «Оргия Праведников» и что она смогла в ней поменять. Но теперь пришло время остановиться на самой группе и ее участниках, и рассказать, какое впечатление эта удивительная пятерка производит на неподготовленного человека. А рассказать есть о чем, потому что «Оргия Праведников» – это гремучий компот, составленный из абсолютно невероятных людей.

Начнем с того, как группа вообще образовалась. А начиналось все с объединения «ARTель», в которой поначалу играли Юра Русланов, Тёма Бондаренко и Андрюша Новгородов. Просуществовала она, если я ничего не путаю, с 1996 по 1998 год. Русланов познакомился с ребятами по объявлению, которое висело в магазине «Ноты» на Неглинной. Объявления были единственным связующим звеном. Интернета и соцсетей еще не было, поэтому музыканты писали на листочках: «Ищу группу» – и клеили их, где получится.

Немного позже к ребятам присоединился Лёша Бурков и Лёша Страус, а потом на место ушедшего в 1997 году Новгородова – Саша Ветхов. Бурков оказался самым умелым и хитрожопым в вопросе организации команды и в своем объявлении зашел сразу с козырей: «Ищу группу. Есть своя репетиционная точка».

Его тогдашние музыкальные скиллы едва ли могли помочь ему попасть в группу, потому что, как мне рассказывали, на тот момент он объективно недостаточно хорошо играл. Но наличие каморки решало многое. Оззи Осборн так же попал в группу. Его оставили не потому, что он всех талантом сразу поразил, а потому что остальным требовалось то, что у него было.

У Лёши вот была своя комнатка. Он учился в МАДИ, спал на лекциях, работал ночами. У него была договоренность с институтом, что ему оставляли какую-то каморку на время. В нее он и привел этих странных людей, с которыми они образовали «ARTель». И вроде все классные, горят музыкой, но ничего не получается. Ребята играют, играют, играют, а роста все нет. И кто знает, как бы оно все сложилось, если бы Сергею Калугину в один прекрасный день не потребовался флейтист.

На тот момент Калугин уже был известным московским бардом и фолк-певцом. Я недавно читал книжку про московскую тусовку хиппи и встретил там его имя рядом с Ольгой Арефьевой. В общем, он уже сложился как певец, может, и не культовый, но уже с преданной аудиторией, которая приходила именно на него. И вдруг позвонили Юре Русланову: «Флейтист нужен, подыграть Калугину». Юра ответил: «Я не один. Со мной еще ребята» (имея в виду всю группу ARTель). Они поиграли и остались в группе.

Бурков, прямо как Стив Джобс, – прекрасный маркетолог, и чуйка у него великолепная, на уровне гения. Он быстро сообразил, что если они привлекут к себе в группу Калугина, то вместе с ним придет и вся его фан-база.

А это откровенно громкий трансфер, если рассуждать в футбольной терминологии. Почти такой же, как в истории с клубом «Анжи», который купил Самюэля Это’о из миланского «Интера», звезду «Барселоны». После этого «Анжи» сразу же прогремел в Европе, на него стали обращать внимание, а все благодаря Самюэлю Это’о. Примерно то же хотел провернуть Бурков: развития нет, группе нужны громкий трансфер и новая фан-база, кроме того, все понимали, что Калугин мощнее как вокалист. Нет, Юра тоже прекрасно поет, но Калугин – просто прирожденный певец ртом. Калугина предложение тоже заинтересовало: выступать одному непросто, а тут забрезжил шанс выйти на новый уровень и обогатить свой звук. А может, Калугин просто устал играть свои баллады на классической гитаре и захотел чего-то нового. В любом случае, выиграли все.

С приходом Калугина группа поменяла название на «Сергей Калугин & ARTель». Всех оно дико раздражало, поэтому решили сократить до «Сергей Калугин &».

Трансфер по первому времени тоже оказался не сильно удачным. Вся калугинская фан-база, которая привыкла к бардовским, фолковским завываниям, услышав тяжелую электрогитару Буркова, тут же разбежалась, сказав: «Это пиздец. Где наш Калугин?» На что Калугин заявил: «А мне интереснее развиваться и творить новое». Нечто похожее, кстати, было у Боба Дилана с его многочисленными фанатами, когда он вдруг оставил кантри и взял в руки электрогитару. Хотя, условно, с точки зрения логики, экономики, это было сумасшествие. Ну играй ты то, что пипл хавает, за что деньги тебе насыпают грузовиками – в чем проблема-то? Так и для этого, в общем, большинство «творцов» и живет. Калугин же – это вообще о другом.

Впрочем, провалом они обязаны не только музыкальному стилю. По факту ребята еще не умели так же хорошо играть, как сейчас. Первое выступление с Калугиным они описывают так: «Мы вышли и громко перднули. Даже не перднули, а жидко обосрались».

Если бы с Калугиным вышел условный Rammstein, все бы сказали: «О, крутяк!» А когда вышла «Сергей Калугин & ARTель» и жиденько обосралась перед всем честным народом, люди поняли, что ловить тут особо нечего. Ранняя фан-база Калугина разбежалась и до сих пор на него зуб точит за то, что он тогда ушел из фолка.

На самом деле, эта история – классика, через которую пришлось пройти куче великих музыкантов. То же самое было у Боба Дилана. Есть прекрасный фильм про него – «Меня там нет». Не поверите, но Боба Дилана там играет Кейт Бланшетт. Там как раз рассказывается про его молодость: когда он взялся за электрогитару, его тут же возненавидели все фанаты, потому что он их предал. Какой к черту рок? Ты фолк играть должен! Калугин сделал то же, и фан-база до сих пор бурчит: «В какой-то Rammstein играет. Это пародия на Rammstein».

Ладно бы, если ушли одни поклонники Калугина. Фанаты «ARTели» тоже разбежались, потому что звучание изменилось на 180 градусов. Пришлось начинать все с нуля, чем ребята и занялись. На следующий концерт после того, как они обосрались, пришло пять человек, но это их не смутило. Перед моим первым концертом, когда я переживал, что никто не придет, Бурков мне сказал следующее: «Яр, все очень просто. Когда ты играешь для пятерых, как для миллиона, однажды к тебе придет этот миллион». Это закон такой. Так же, как Второй закон Ньютона. Просто закон вселенной.

Несмотря на первые неудачи, ребята упорно двигали вперед. При этом их упорно не устраивало название. Что с ним вообще делать? «ARTель & Сергей Калугин»? «Сергей Калугин & ARTель»? Непонятно. Другое название придумать тоже не получалось. Там были какие-то чудовищные варианты, уже не помню подробности, но это правда было смешно. Так они и мучились, пока на каком-то концерте просто не закинули идею в толпу: «Ребят, мы ищем новое название. Предлагайте». И к ним пришла записка: «Оргия Праведников». Это было оно.

Это название абсолютно охрененно по целому ряду причин. Во-первых, оно охрененное с точки зрения смыслов, которые в него заложены. Во-вторых, это чистый оксюморон, охрененный в своей противоречивости. В-третьих, это сложное название, которое помогает отсеять часть аудитории, которая не хочет заморачиваться. В сложности этого названия отражается сама суть музыки группы – ее симфоничность и многоголосость. Оно даже с точки зрения фонетики и звукописи звучит роскошно. «Оргия Праведников». Тут же слышишь рев электрогитары. Как по мне, напрашиваются фонетические ассоциации с «Гражданской обороной» – такой же фонетический эффект.

Вот такая забавная история. Остальное, пожалуй, предоставим рассказывать самим ребятам. А пока самое время подробнее остановиться на каждом из участников по отдельности.

Алексей Бурков

Начать свой рассказ я, по естественным причинам, хочу с Лёхи Буркова – шамана, гуру гитары и латентного дзен-буддиста. Из его биографии мне известно не так много: жуткий хулиган в юные годы, родился возле метро «Отрадная», хотя предки жили в Карелии. А кто такие карелы? Ходит байка, что это потомки японцев, которые окольными путями оказались в России, никак не могли найти себе места и поселились в Карелии. Совершенно лютые места – холодно, ничего не растет, и никто не хочет там жить. Но зато никто и не тронет, что по достоинству оценили предки-японцы. Информация максимально непроверенная, но, глядя в невозмутимое безбородое (у Лёхи в принципе не растет борода) лицо Буркова, отчаянно хочется верить, что так все и было.

Впрочем, гипотетическое родство Буркова с японцами не помешало ему стать отмороженным хулиганом, который занимался каратэ (и, вероятно, активно практиковал на недоброжелателях), и славился любовью выбивать камнями окна в родной школе. Район метро «Отрадное» в 90-е годы – абсолютно бандитское место, а Лёха, судя по всему, был там еще и в числе первых. Он запоем слушает группу «Пантера» – тяжелый рок, зубодробительные риффы. Он вырос на этой музыке и играет так. Лёха – это тяжесть «Пантеры», это ранняя Metallica, помноженная на десять, – никакой тебе лирики поздних лет, только сырой и яростный звук.

И из такого подростка образовался нынешний Бурков – непримиримый, упорный (в каких-то вопросах даже слегка упоротый) и расширяющий своим присутствием пространство.

У Сурикова есть прекрасная картина, называется «Меншиков в Березове». Если бы меня попросили найти идеальный художественный образ для Буркова, я бы его вписал на место Александра Меншикова – сподвижника Петра I, которого с приходом к власти Петра II сослали в сибирскую глушь – ибо нечего мешать своими интригами. И вот у Сурикова сидит Меншиков в забытой богом избушке под Березовым. Сидит и думает о чем-то. И такой он непропорциональный относительно своего окружения – колосс в спичечном коробке. Смотришь и не понимаешь, как такая громадина пролезла в эту дверь. И видишь муку на лице Меншикова, которая даже не мука, а какая-то трансцендентная идея. О земном существовании гиганта в ограниченном и замкнутом мире.

И Лёха Бурков такой же. Так и вижу, как он сидит в своей квартирке на Таганке, и непонятно, как он туда поместился. Причем даже неважно, где находится Бурков, – масштаб его личности чувствуется везде. Я уже не раз ловил себя на мысли, что, если эту квартирку заменить на большой клуб с необъятной сценой или даже просто на улицу, ощущение какой-то несоразмерности Буркова остальному миру все равно останется. Словно ему всегда тесно. Абсолютно невыразимое чувство.

Порой мне кажется, что вся личность Буркова построена на контрастах. Когда ты с ним беседуешь, на тебя льется какой-то несусветный поток информации, нередко прямиком из параллельной вселенной. Одна тема интереснее другой: музыка, преодоление времени и пространства, изменение ритма и пульсации в твоей голове, работа со спинным мозгом. Но главная бурковская тема – мне кажется, он говорил о ней почти на каждом уроке, – это фракталы. Знаете, что такое фракталы? Это маленький кусочек, который является микровселенной, отражением огромного космоса. И Бурков способен часами вдохновенно о них рассказывать. Даже бесит поначалу. Но тут к тонким материям подключается земное упорство Буркова, и он, как дятел, продолжает тебе вдалбливать про фракталы. До тех пор, пока ты вдруг как-то сам собой не начинаешь понимать, что ты, между прочим, тоже часть вселенной. И если ты можешь издавать звуки, которые являются отражением вселенской музыки, постоянно звучащей где-то в космосе, то этот космос – это великое нечто – живет и в тебе. И ты частичка бескрайнего переливающегося пространства, связан с ним плотью и кровью. И мир обнимает тебя, и ты плотно и гармонично вписан в пространство. Ты – неотъемлемая часть космоса, и весь этот космос – в тебе. И все, что тебе сейчас нужно, – просто его услышать. И это не какие-нибудь блядские советы, как написать песню, – нет. Сиди и слушай космос. Совсем из другой серии, той, что про познай себя.

И когда Бурков все это рассказывает, мир становится светлее, добрее, осмысленней, и в твоей душе уже начинает брезжить понимание чего-то невероятно важного, еще чуть-чуть и… вдруг… бах: «О, а я тут новый анекдот узнал».

Рассказывает тебе пошлейшую хуйню и сам же ржет над ней, довольный. А ты думаешь: «Ну еб твою мать», – и неловко ерзаешь на табуретке. И стыдно за него жутко, потому что включается какой-то придурок из Отрадного, который стекла выбивает камнями и рассказывает плоские анекдоты про шлюх. Но это так же быстро проходит, и в нем снова проступает что-то инопланетное.

И ты думаешь: «Блядь, да кто же ты такой? Клевый парень со двора, который может тупо пошутить и дать совет, как сэкономить денег на пиво? Ты праведник, который вещает с неба? Ты, блядь, кто?» На самом деле, там еще куча субличностей, не со всеми я знаком. Некоторых я даже в глаза не видел: условно говоря, я очень смутно представляю, как выглядит Бурков-отец или Бурков-муж. С творческой его частью или рабочей все гораздо проще – ее можно наблюдать постоянно.

Вообще Бурков весь год въебывает, как лошадь. Его даже в группе называют «Конь». Как он может по 17 часов сидеть на студии и записываться? Просто конь. Отдыхает он после таких трудов не менее напряжно: уезжает на месяц в поход по Карелии. Вырубает все – мобильную связь, интернет, друзей, знакомых. Отвозит всю семью на природу, где они ловят рыбу, живут в палатках, а он собирает деревья, которые долго лежали в воде – не помню, как это правильно называется, – и вырезает из них всякие кухонные принадлежности – лопатки и ложки.

Не представляю, чтобы Буркова можно было вывезти куда-нибудь в Египет или Турцию и заставить лежать на пляже. Это что-то из разряда фантастики. В лучшем случае он организует очередную группу из отдыхающих и пойдет завоевывать новые пространства. Даже на отдыхе он либо ебашит куда-нибудь на байдарке, либо рыбу сушит, либо фанатично вырезает всякие лопатки. Придет в себя на таком рехабе, а потом снова возвращается в студию и херачит.

К сожалению, о многих сюжетах с участием Буркова я никогда и никому не смогу рассказать. Не по каким-то этическим соображениям или из страха раскрыть личный секрет. Нет. Проблема в другом: их в принципе невозможно воспроизвести. Есть диалоги, которые происходят не на словах. Они, может, и начинаются вербально, но потом вы все равно переходите на одну, понятную только вам, волну, где любые языковые конструкции теряют смысл. Начинается общение на каком-то ином уровне; его легко прожить, но сложно объяснить. С тем же успехом можно попытаться «рассказать» музыку. Вы сможете пересказать «Лунную сонату»? Вот и я нет.

Но именно это и происходит, когда общаешься с Бурковым. Беседы с ним просто не получается передать. Впечатления от них настолько запутанно и сложно оседают внутри, что в какой-то момент тебе начинает казаться, что это и не ты с ним говорил вовсе, а какие-то внутренние архетипические голоса, растущие из дремучей глубины веков. Сложно сказать, о чем вообще шла речь, – ты просто отмечаешь изменение в себе.

Одну из таких бесед – если очень хорошо поднапрячься – я могу описать в общих чертах, чтобы подтвердить это наблюдение. Однажды мы в очередной раз сидели на квартире у Буркова, и у меня не получалось сыграть домашку. Спойлер: ее в принципе невозможно было сделать. Потому что домашнее задание от Лёши Буркова – это что-то из серии «ну, напиши песню». Не можешь освоить трехколесный велосипед? Ну, поезжай в «Тур де Франс». Короче, нужно было спокойно и буднично совершить подвиг, ни больше ни меньше.

И вот я уже час корячусь, а подвиг упорно не желает свершаться. Бурков смотрит на меня и говорит: «Яр». Я поднимаю глаза.

– Ты понимаешь, что меня нет? – продолжает Бурков. – Я – это лишь то, что ты видишь. Я одна из проекций твоего внутреннего мира. Если бы в тебе этого не было, то я бы тебе ничего не показывал и не объяснял. Просто потому что ты бы в принципе не был способен это воспринять. Я бы не вошел в твое видение, в твою реальность, в твою виртуальность. И если я в ней уже присутствую, умеющий что-то, значит, этот потенциал заложен и в тебе. Меня нет. Нет Калугина, нет Русланова – никого. Мы существуем только потому, что существуешь ты. Все, что ты видишь сейчас, происходит лишь потому, что есть ты.

Стоит ли объяснять, что эти слова достигли своей цели, и я наконец сыграл, что требовалось? Но опустим это, это уже что-то из серии магии Вольфа Мессинга. У «Оргии Праведников» есть песня, где эта мысль прекрасно выражена в тексте. Песня называется «Убить свою мать», величайшая, кстати, вещь. Там есть такая строчка: «Ты видишь свет во мне, но это есть твой собственный свет». Она ровно об этом.

Если нужно коротко рассказать о том, что такое общение с Алексеем Бурковым, – вот это именно оно. Когда ты не можешь сыграть какой-то кусок, а он тебе, глядя в глаза, говорит что-то такое, что все меняет. Ты сглатываешь ком в горле и вдруг понимаешь, что можешь сыграть то, что не получалось до этого. Представь, ты видишь другого человека, а он тебе в глаза говорит с доброй улыбкой: «А меня нет. Я есть то, что ты видишь. Меня нет на самом деле».

И вот, казалось, тут бы и надо свернуть краткий набросок портрета Буркова, опустить бытовые подробности и сохранить пафос истории. Но ведь на этом же ничего не заканчивается. Потому что есть Бурков, который невозмутимо смотрит тебе прямо в душу и говорит: «Меня нет». А через полчаса есть Бурков с принципиально другой вселенской мудростью. С которым ты едешь в машине, и он тебе доверительно так говорит: «Яр, я с тобой хотел советом поделиться. Ты знаешь, если во “ВкусВилле” любимым продуктом назначить фисташковый торт, то его там никогда не будет и тебе дадут 20 % скидки на любой продукт. А еще, в магазине “Familia”, который в центре, по средам завоз, и с восьми до десяти можно набрать клевые вещи – их потом просто разбирают. А, кстати, еще, если у тебя есть “СберСпасибо”, то обязательно заправляйся на заправках ECCO, потому что там классный кэшбэк и каждая десятая заправка будет бесплатной».

Так и живем.

Сергей Калугин

Еще в «Оргии Праведников» есть фронтмен – Сергей Калугин, тот самый, из рок-журналов, поцелованный небом в макушку. Играет на классической гитаре. Его в детстве на это направление определила мама, потому что гитара – самый модный инструмент, хотя та же балалайка стоила два рубля в месяц, а гитара – 25. Но в семье все равно хотели гитариста, и Калугин теперь всю жизнь играет на классической гитаре.