Клаус из скромной библиотеки

Запихивая в центр салфетки две средние книги, маленький гигл предложил Снежинке взяться за уголки салфетки и донести книги до полки таким образом. Обязательно сделать это аккуратно…

Снежинка осторожно взяла край салфетки в зубы. Идея сработала! Она понесла свёрток, гордо выгнув шею. Клаус обрадовался. Но когда кошка попыталась поднять голову, чтобы положить книги на полку, которая находилась на уровне её груди, салфетка перекосилась, и книги вывалились прямо ей на лапы. Она отпрыгнула с удивлённым мурчанием, а одна книга, падая, зацепила уголком её пушистый хвост.

Снежинка вскрикнула от неожиданности, и сделала резкий разворот. Её великолепный хвост, подобно метле, смахнул с нижней полки ещё три тома.

Клаус зажмурился. Проблема с уборкой явно усугублялась. Но сердиться на кошку он не мог. В её голубых глазах читалось такое искреннее желание помочь и такое же искреннее недоумение от неудачи, что он вместо крика рассмеялся. Смех был нервным, но настоящим.

Клаус, утирая несуществующую слезу со своей маленькой щечки, придумал еще один вариант для успешной уборки. По его плану, Снежинка должна была поднять книги с пола и поднести их к полкам, а сам Клаус, будет водружать их на место и расставлять по порядку.

Это сработало лучше. Снежинка, сосредоточившись, стала медленно и осторожно подталкивать книги к нужным стеллажам. Иногда она слишком увлекалась, и книга, набрав скорость, врезалась в ножку стеллажа с глухим стуком, заставляя Клауса вздрагивать. Однажды, пытаясь подтолкнуть тяжёлый атлас, она толкнула книгу слишком сильно, и та, проскользив по полу, влетела прямо в сложенную Клаусом аккуратную стопку, разрушив её. Маленький гигл только вздохнул и начал всё сначала.

Самым сложным оказалось иметь дело с кожаной книгой уголька. Подходить к ней боялись оба. В конце концов, Клаус, набравшись храбрости, обернул её в несколько слоёв мягкой ткани, и, с помощью Снежинки, которая осторожно взяла свёрток в зубы, на этот раз его не уронив, водворили её в самый дальний, тёмный угол книгохранилища, на верхнюю полку, заваленную старыми газетами. Клаус поставил перед ней несколько толстых фолиантов по квантовой физике – на всякий случай, как барьер.

Когда последняя упавшая книга была водворена на место, а пол был подметён, рассвет уже заглядывал в окна скромной библиотеки розоватыми полосами. Библиотека вновь выглядела почти идеально. Почти – потому что запах гари ещё витал в воздухе, а на корешке «Северных сказок» навсегда осталось тёмное пятно, как шрам.

Клаус, обессиленный, едва волочил ноги. Его свет был тусклым и жёлтым, как свет угасающей лампочки. Они с Снежинкой доплелись до его подставной книги. Кошка, сверкнув, уменьшилась до размеров котёнка и первой юркнула внутрь. Клаус с трудом забрался за ней и рухнул на крошечную кровать. Снежинка устроилась у него в ногах, завернувшись в собственный хвост.

«Всё в порядке, – думал Клаус, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон. – Мы справились. Мы защитили дом».

Но его сон был полон треска огня и двух тлеющих красных точек во тьме…

Глава 4

Новый день для Клауса начался с тяжести. Тяжести в конечностях, в голове, в самой его светящейся сущности. Он проснулся не отдохнувшим, а разбитым, будто его внутренний светомер был опустошён до дна. Использование такого количества энергии для противостояния огню, страх, напряжение – всё это взяло свою плату. Он был болен. Не по-человечески, а как гигл: его жизненная сила, его способность светиться и радоваться, была повреждена.

Он с трудом выбрался из своей книжки. Снежинка, уже обычного размера, встревоженно ходила вокруг, тыкаясь носом в его руку. Её обычное нежное свечение сегодня казалось ему слишком ярким, он щурился.

В библиотеке было людно. Весть о пожаре в городе облетела остров, и люди приходили сюда не только за книгами, но и за утешением, за ощущением привычного, непоколебимого порядка. Местная учительница, которая на днях приводила в скромную библиотеку учеников, выглядела измотанной, но держалась. Она заваривала чай для посетителей, и запах мяты смешивался с едва уловимым запахом гари.

Клаусу нужно было работать. Гиглы должны были быть незаметны, но присутствовать. Но сегодня он не мог. Сегодня сама мысль о прыжках по полкам, о сортировке, даже о простом наблюдении за людьми вызывала у него тошнотворную слабость. Он сидел на краю своей верхней полки, свесив ноги, и смотрел вниз тусклыми глазами. Он был плохим хранителем. Он подвёл.

И тут его взгляд упал на книги. На ряды и ряды корешков, полных историй. И в его ослабевшем сознании всплыло воспоминание – не правило из устава гиглов, а опыт, прожитый через тысячи страниц. Герои, раненные в битвах, искали исцеления не только в зельях, но и в тишине, в воспоминаниях, в мудрости. А где была мудрость? В книгах.

Это стало его методом.

Медленно, как старик, Клаус поднялся и пошёл вдоль полки. Он не искал конкретного тома. Он искал ощущения. Его рука, почти без участия разума, потянулась к книге. Не к яркой и новой, а к старой, с потёртым тёмно-зелёным корешком.

Он обхватил корешок, прижался к нему щекой и закрыл глаза.

И погрузился.

Не в полное проживание, как раньше – на это у него не было сил. А в лёгкое, целительное касание. Он ощутил не жаркий ужас пожара, а прохладу утреннего леса. Услышал не скрежет уголька, а шелест листьев и далёкий птичий свист. Понюхал не гарь, а запах влажной земли и прелой травы. Это было как глоток чистой, холодной воды для обожжённого горла. Его свет, тусклый и жёлтый, дрогнул и на мгновение стал чуть белее, чуть стабильнее.

Он провёл с этой книгой несколько минут, затем, почувствовав слабый прилив сил, двинулся дальше. Его ноги сами понесли его к знакомому шкафу. Он взял в руки тоненький томик сказок. И снова погрузился. Теперь он чувствовал не боль усталости, а горьковатую нежность «Стойкого оловянного солдатика», чистую грусть «Русалочки». Эти эмоции, чужие, но понятные, омывали его душу, как дождь омывает запылённый лист. Его свет начал мягко пульсировать в такт повествованию.

Так он и провёл весь день, забыв о правилах, о долге, о страхе. Он был странствующим пациентом в огромной больнице мудрости. Он прикасался к книгам и согревался у камина доброты и надежды. Он заглянул в научно-популярную книгу о космосе и ощутил головокружительный покой вечности и звёздного холода, который заставил его собственную мелкую усталость казаться ничтожной. Он даже набрался смелости и ненадолго прикоснулся к сборнику героических поэм, но там было слишком много битв и крови, и он поспешил уйти, найдя утешение в тихих, меланхоличных стихах про осень.

Снежинка не понимала до конца, что он делает, но чувствовала, что ему становится лучше. Она следовала за ним по полкам, тихо, как тень, иногда ложась рядом, когда он надолго замирал у какой-то книги, и мурлыкала свою низкую, вибрационную песню, которая смешивалась с шёпотом страниц.

К вечеру Клаус не исцелился полностью – шрам на его энергии оставался, – но он снова мог светиться ровным, пусть и не таким ярким, светом. Он снова чувствовал в себе силы. И самое главное – он снова чувствовал связь с этим местом. Не как страж с постом, а как живое существо с живым домом. Книги поделились с ним своей силой. Они его вылечили.

Когда библиотека опустела и Анна Ивановна ушла, запирая дверь, Клаус спрыгнул на пол. Он подошёл к тому самому, опалённому корешку «Северных сказок». Положил на него ладонь.

Снежинка подошла и села рядом, её белый свет лёг рядом с его светом. Она смотрела на него, и в её глазах была тихая просьба. Она как будто ждала вопроса.

Клаус повернулся к ней. Он многое понял за этот день. И ему захотелось понять её. Узнать ее историю.

Снежинка опустила голову. Она не умела говорить, но могла показать. Она коснулась своим светящимся носом лба Клауса.

И в его сознании поплыли образы, чувства, воспоминания.

Глава 5

Снежинка родилась в прайде, но, не в обычном. Её семья, её сородичи были Серыми Разрушительницами. Они не были злыми от природы – просто их магия была другой. Они рождались из книг, полных интриг, хаоса и драмы. Их стихия – не тихий порядок, а бурлящая энергия. Они любили книги не за покой, а за кипящие в них страсти. И их методы ухода были… своеобразными.

Клаус увидел огромную, роскошную библиотеку-дворец. И в ней – десяток существ, похожих на кошек, но их шерсть была цвета пыли, пепла и старого серебра. Их глаза горели жёлтым и зелёным. Они не ходили – они носились по залам как ураган. Они «поправляли» книги, сбрасывая соседние тома, чтобы освободить место для любимой драмы. Они «чистили» полки, смахивая всё на пол мощным взмахом хвоста, чтобы потом, играя, катать томы по паркету, как мячики. Они думали, что делают хорошо. Они приносили в тишину библиотек ветер перемен, страсть, жизнь. И гиглы, отвечающие за идеальный порядок, сходили с ума.

Снежинка была белой вороной. Вернее, белой кошкой. Её шерсть светилась чистым, нежным светом. Её глаза были голубыми, как застывшие льдинки. Её магия была не о буре, а о тишине. О лунном свете на страницах, о морозных узорах на окнах, о способности замораживать беспорядок и сохранять хрупкие вещи в первозданном виде. Её сородичи смотрели на неё с недоумением. Она пыталась аккуратно переставлять книги носом, смахивать пыль с корешков, ловить падающие листы, прежде чем они коснутся пола. Для Серых Разрушительниц это было смешно. Глупо. Неуместно.

«Ты не настоящая разрушительница!» – передавалось в их общем, чувственном языке. «Ты гасишь наш огонь!»

Однажды, когда Снежинка пыталась остановить разворошённый её сестрами стеллаж с древними манускриптами, её изгнали. Не со зла. А потому что она «портила идиллию их хаоса». Ей сказали идти и найти своё место. Библиотеку, где ценят не страсть, а покой. Не бурю, а тихий свет.

И она скиталась. Её выгоняли из других библиотек, где гиглы, увидев любую кошку, сразу вспоминали ужасы, учинённые её сородичами, и прогоняли её, не дав объясниться. Её считали предвестником беспорядка. Она уже начала отчаиваться, думала, что её место – не в библиотеках, а где-то на воле, в диком мире…

Пока не наткнулась на этот маленький остров. На эту скромную библиотеку. И на одинокого гигла, который светился таким же одиноким и добрым светом. Он не испугался большой белой кошки, которая у остальных вызвала бы панику. Он посмотрел в её голубые глаза и увидел не разрушительницу, а… просто кошку. Такую же одинокую, как он сам.

Видения растаяли. Клаус открыл глаза. Снежинка сидела перед ним, и в её взгляде была грусть, но не горечь. Она приняла свою историю. Она была другой, и это было нормально.

Клаус понял. Они были зеркалами друг для друга. Он – гигл, ведущий себя как человек. Она – библиотечная кошка, ведущая себя как гигл. Оба – изгои, нашедшие друг в друге не просто друга, а родственную душу.

Он обнял её за шею, уткнувшись лицом в мягкую, светящуюся шерсть.

Это наш дом. И мы защитим его. Вместе. От угольков, от непонимания, от всего. Подумал про себя Клаус.

Снежинка громко замурлыкала, и её мурлыканье наполнило тихую библиотеку такой силой и теплом, что даже тень в дальнем углу, отбрасываемая той самой кожаной книгой, казалось, отступила на сантиметр.

Ночь снова принадлежала им. И на этот раз, когда Клаус взял в руки тряпочку для протирки, а Снежинка пошла за ним, осторожно переступая пушистыми лапами между стеллажей, в их работе была не просто обязанность. Была гармония. Они были командой. Скромной, маленькой, странной – но настоящей.

А на самой верхней полке, за газетами и учебниками физики, книга в кожаном переплёте лежала тихо. Но если бы кто-то приложил к ней ухо, то мог бы расслышать едва уловимый, скрипучий шепот. Шёпот, в котором повторялось одно и то же слово, выжженное на внутренней стороне обложки невидимым огнём: «Ключ… Ключ… Ключ…»

Глава 6

Тишина после первой битвы с Волчком была обманчивой. Она не была покоем – она была натянутой струной, вибрирующей от тревоги. Три ночи подряд эта струна звучала в душе Клауса, отзываясь в каждом шорохе, в каждом неуловимо изменяющемся потоке пылинок в луче лунного света. Он и Снежинка превратились в идеальных, беззвучных часовых. Их работа – некогда радостный танец среди полок – стала размеренным, чётким, лишённым прежней лёгкости ритуалом выживания. Смех, тот самый тихий, похожий на перезвон крошечных колокольчиков гиглий смех, замер. Теперь они общались взглядами, прикосновениями, едва уловимыми жестами. Клаус научился понимать малейшие изменения в мурлыкании Снежинки: когда оно было глубоким и ровным – всё спокойно; когда прерывистым и тихим – тревога; когда оно затихало вовсе – опасность рядом.

Он медленно восстанавливался. Каждую ночь, закончив уборку, он подолгу сидел, обняв корешок какой-нибудь книги, впитывая её историю не для развлечения, а как лекарство. Он искал не приключений, а утешения, силы, стойкости. В «Войне и мире» он находил терпение и масштаб, перед которым его собственная тревога казалась мелкой. В стихах Мандельштама – хрупкую, но несгибаемую веру в культуру. В старом учебнике по астрономии – холодный, очищающий душу взгляд в бесконечность. Его свет, помутневший после столкновения, постепенно возвращал свою чистоту, но она стала иной – не наивно-яркой, а глубокой, с холодным отливом, как у хорошо отполированного кварца. Он больше не просто любил истории – он черпал из них броню.

Снежинка, казалось, лишь набиралась сил от сложившейся ситуации. Её врождённое стремление к охране обрело настоящую цель. Она патрулировала проходы не просто так, а с стратегической точностью, выбирая позиции, с которых могла контролировать максимальное пространство. Её белое сияние было приглушено до тусклого свечения, делая её похожей на призрачную мраморную статую в полутьме. Только её глаза – два бездонных озера из жидкого льда – постоянно двигались, сканируя каждый сантиметр знакомого пространства, выискивая несоответствия.

На четвертую ночь напряжение достигло предела. Воздух в библиотеке стал вязким, тяжёлым для дыхания, даже для таких существ, которые почти не дышали. Казалось, сама атмосфера пропиталась ожиданием. Гирлянды, чей свет обычно был тёплым и уютным, сегодня мигали с нервной, аритмичной частотой, и их прыгающие тени на стенах складывались в тревожащие, угловатые узоры, так похожие на то, что они боялись увидеть.

Клаус занимался своим обычным делом – протирал пыль с корешков в отделе русской классики. Его движения были автоматическими, мысли витали где-то между страницами вчерашнего чтения и постоянным внутренним сканированием окружения. Снежинка, как обычно, заняла наблюдательный пост на крыше массивного карточного каталога. Вдруг её мурлыканье, которое было едва слышным фоном, оборвалось. Не постепенно, а резко, как обрезанная нить.

Клаус замер, не поворачивая головы. Он почувствовал это раньше, чем что-либо увидел или услышал. Лёгкое, но абсолютно неопровержимое изменение давления в пространстве комнаты. И запах. Тот самый едкий, въедливый запах старого пепла, прокисших чернил и чего-то горького, почти лекарственного, который они не могли вывести, – он вернулся. Не как слабый след, а как густое, осязаемое облако.

Медленно, очень медленно, Клаус опустил тряпицу и разжал пальцы. Он повернулся, стараясь двигаться плавно, без резкости, которая могла быть воспринята как вызов.

Он увидел это. В дальнем углу, там, где груда старых газет и учебников по квантовой механике служила баррикадою для заточения, из щели медленно сочился дым. Не белый и не чёрный, а странного грязно-серого, почти лилового оттенка. Он не клубился, а стелился тонкой, целенаправленной струйкой, ползущей по верхней полке, как жидкий металл. И этот дым… формировал очертания. Микроскопические вспышки, похожие на миниатюрные молнии, прошивали его, на мгновение выхватывая из тьмы контуры когтей, шипов, обломков букв и знаков препинания.

Он не прятался. Не выжидал. Он просто объявлял о своём присутствии. Выходил.

Клаус сделал едва заметный жест рукой в сторону Снежинки. Не нужно было ничего говорить. Она уже соскользнула с картотеки, приземлившись бесшумно, как падающий снег, и встала рядом с ним. Её размер, её мощь были теперь их основным щитом. Она выдвинулась на полкорпуса вперёд, приняв позу готовности, но без явной агрессии – скорее как страж, преграждающий путь.

Туманная субстанция на полке сгустилась, свернулась в плотный, беспокойный шар. И из этого тёмного ядра, будто выталкиваемая наружу внутренним импульсом, возникла фигура. Волчок. На вид он казался ещё более измождённым и нестабильным, чем в их первую встречу. Его форма, составленная из клочьев тени и дыма, постоянно колебалась, края расползались, чтобы через мгновение снова стянуться, будто его удерживала вместе лишь огромная сила воли. Две точки тлеющего угля, служившие ему глазами, горели не ровным красным светом, а мигали, как разряжающиеся маяки, иногда почти гаснули, чтобы через секунду вспыхнуть снова с болезненной яркостью. Он не нападал. Он не рычал. Он просто сидел на полке, ссутулившись, и смотрел на них. И в этом мерцающем взгляде Клаус, к своему глубочайшему изумлению, увидел не одну лишь первобытную ненависть. Он увидел усталость. Такую вселенскую, всепоглощающую усталость, от которой немеет душа.

Наступила долгая, тягучая пауза. Звучала только тихая, шипящая фонограмма от самого присутствия Волчка – звук, похожий на шелест горячего песка.

Клаус знал, что должен сказать что-то. Сделать первый шаг. Но что? Угрозы были бесполезны – они уже звучали в самой его позе. Мольба – смешна. Он собрался с духом, заставил свой свет гореть ровнее, увереннее, и выдохнул слова, обращаясь не к монстру, а к существу, сидящему напротив:

– Ты не получишь это место.

Его голос прозвучал в тишине громче, чем он ожидал, но в нём не было дрожи. Была твёрдая, холодная определённость.

Волчок отреагировал не сразу. Сначала просто мигнул своими угольками-глазами. Потом его дымчатая фигура слегка колыхнулась, и из неё вырвался звук. Не рык, а долгий, скрипучий, многослойный шип, похожий на то, как десятки старых пергаментных страниц медленно рвутся под разными углами.

– Получить? – прозвучал голос. Он был таким же, как в прошлый раз: множественным, скрежещущим, составленным из обрывков разных шёпотов и скрипов. Но сейчас в нём не было ярости. Было что-то вроде горького недоумения. – Я ничего не хочу получать. Я не… собиратель. Я не хранитель. – Он сделал паузу, и его форма на мгновение расплылась, будто мысль требовала от него слишком больших усилий. – Я – следствие. Я – итог. Я – огонь, который должен сжечь то, что породило боль.

Он говорил. Он мог говорить! И в его словах была чудовищная, извращённая логика.

– Какая боль? – спросил Клаус, делая осторожный шаг вперёд. Снежинка тут же сделала шаг вместе с ним, оставаясь его живым щитом. – Какие книги причинили тебе боль? Здесь таких нет.

– Не книги, – проскрипел Волчок, и его голос на секунду сорвался в высокий, визгливый тон, заставивший Клауса вздрогнуть. – Читатели. Писатели. Мысли. Гнев, что застыл чернилами. Отчаяние, что впиталось в бумагу. Предательство, описанное так красиво, что от него тошнит. Мы рождаемся из этого яда. Из испорченных смыслов. Из историй, которые ранили, а потом были брошены забыть. Нам не дали другой цели. Мы – пепел, который помнит, как гореть. И всё, что мы можем… это завершить цикл. Превратить в пепел то, что несёт в себе пепел отчаяния.

Клаус слушал, и чувство, возникшее в нём, было сложным. Страх никуда не девался, он сжимал его крошечное горло холодными пальцами. Но поверх страха пробивалось другое – острое, щемящее понимание. Это существо не было злом в чистом виде. Оно было трагедией. Симптомом болезни книжного мира. Побочным продуктом страдания, запертым в бесконечной, саморазрушительной петле.

– Но посмотри вокруг, – сказал Клаус, и его голос смягчился сам собой. Он развёл руками, указывая на ряды аккуратных корешков, на мягкий свет гирлянд, на уютный беспорядок на столе библиотекаря. – Здесь нет заброшенных историй. Здесь за каждой книгой ухаживают. Её ждут. Её любят. Даже если сейчас её никто не читает, она знает, что её время придёт. Мы следим за этим.

– «Мы»? – Волчок склонил набок свою бесформенную голову. В его скрипучем голосе прозвучало что-то вроде издёвки, но лишённой злобы. – Я вижу только тебя. Маленького одинокого светлячка. И её. – Он кивнул в сторону Снежинки. – Белую тень. Где же «мы»?

«Он прав», – мелькнуло в голове у Клауса. Команды не было. Были только они двое. Изгои.

– Мы – это мы, – настаивал Клаус. – Нас достаточно. И мы не дадим тебе сжечь этот дом.

– Дом… – прошипел Волчок, и это слово на его множественном языке прозвучало как протяжный, тоскливый стон. – У меня никогда не было дома. Моя книга… она не дом. Она склеп. В ней только эхо чужих слёз и скрип чужих зубов от ярости. Холодно. Тёмно. И тихо… слишком тихо, чтобы выдержать.

В этот момент Снежинка, до сих пор сохранявшая полную неподвижность, сделала движение. Не угрожающее. Она медленно, плавно присела на пол, поджав под себя свои светящиеся лапы. Она не сводила с Волчка своих ледяных глаз, но в её позе не было вызова. Была… открытость? Нет, что-то большее.

Клаус не понимал, что она задумала. Его сердце заколотилось сильнее.

И тогда Снежинка сделала нечто, отчего у Клауса кровь действительно стыла в жилах. Она медленно, очень медленно опустилась на бок, подставив Волчку свою белую, сияющую, абсолютно беззащитную шею. И закрыла глаза.

Это был акт безумной храбрости или абсолютного отчаяния. Жертвоприношение? Проверка? Клаус был парализован ужасом. Он не мог двинуться, не мог издать звук.

Волчок замер. Вся его дымчатая сущность сжалась в тугой, вибрирующий узел. Внутри него пробежали багровые искры, затрещали микроскопические молнии. Он был на грани. На грани инстинктивного взрыва, который испепелил бы кошку на месте.

Но взрыва не последовало. Искры погасли. Напряжение спало так же внезапно, как и возникло. Волчок не двигался, глядя на лежащее перед ним существо, которое добровольно отказалось от всякой защиты.

– …Почему? – наконец проскрипел он. Один-единственный вопрос, в котором смешались недоумение, подозрение и та самая, невыносимая тоска.

Снежинка не ответила. Она не могла. Она просто открыла глаза и посмотрела на него. И в этом взгляде, чистом и глубоком, как горное озеро, не было ни страха, ни вызова. Было понимание. Она, изгнанная за свою непохожесть, за свою тихую, сохраняющую природу среди сородичей-разрушителей, видела в нём того же изгоя. Существо, рождённое для одной цели, но отчаянно, на клеточном уровне, тоскующее по другой.

Клаус, видя, что мгновение критическое миновало, нашёл в себе силы говорить. Его голос дрожал, но он заставил его звучать твёрдо.

– Её тоже выгнали. Её семья, её… прайд. Они были другими. Они любили книги по-своему – через хаос, через страсть, через разрушение старого порядка. А она… она хотела сохранять. Беречь. Она была белой среди серых. Её не понимали. Её изгнали, потому что она не умела ломать. Как и я. Меня… моё увлечение человеческими историями тоже не одобряли. Я здесь один. Мы оба нашли это место. Мы оба нашли здесь дом. Не потому что оно идеально, а потому что здесь мы можем быть собой. Здесь мы можем… хранить.

Он говорил, глядя прямо на тлеющие угольки Волчка, стараясь вложить в слова всю свою искренность. Он видел, как дымчатая фигура слушателя колышется, как его форма становится то плотнее, то прозрачнее. Борьба происходила прямо у них на глазах – борьба древнего инстинкта с новым, незнакомым чувством.

– Не смогу, – наконец выдавил Волчок. Его голос звучал тише, слабее, почти сломанно. – Я… сделаю больно. Не потому что захочу. Потому что… это всё, что я есть. Огонь, который жжёт. Пепел, который душит.

– Мы будем осторожны, – немедленно откликнулся Клаус, чувствуя, как в его груди вспыхивает крошечная, хрупкая надежда. – Мы научимся. Вместе. Ты не один. Ты больше не один.

Снежинка медленно поднялась в сидячую позу. Она не стала приближаться, но тихо, очень тихо замурлыкала. Это было не то громкое, довольное урчание, которое она издавала, свернувшись калачиком на полу. Это было низкое, вибрационное, почти утробное мурлыканье, полное такого глубочайшего спокойствия и эмпатии, что оно, казалось, вибрировало в самом воздухе, достигая дымчатой сущности Волчка. И случилось невероятное: его неровные, расплывающиеся очертания на мгновение стабилизировались. Дрожь утихла.

Он смотрел на них. На гигла, чей свет обещал не ослепление, а понимание. На кошку, чьё молчание было красноречивее любых слов.

– Хорошо, – проскрипел он наконец, и в его голосе послышалось что-то вроде обречённого решения. – Я… попробую. Но если я сорвусь… если пламя вырвется… вы должны будете уничтожить источник. Сжечь книгу. Это единственный способ.