Безымянные слуги

– Кривой…

– Шрам? – не остался тот в долгу.

– Что с Пятнадцатой происходит?

– У неё и спроси, – парень пожал плечами.

– Спрошу. И даже запомню ответ, если останусь жив, – согласился я, – но ты с ней уже давно знаком.

– Ну я только знаком, – Кривой помотал головой. – Душу она мне не раскрывает.

– Ладно.

Быстрый и полезный диалог. Похожие диалоги состоялись у меня с Ножом и Хохо. Конечно же, Нож раскрыл мне больше всех – красноречиво махнул рукой и поморщился. К очнувшейся Ладне сходили все вместе. Ветераны отряда ещё забегали к ней каждый по отдельности, но я не слишком хорошо её знал, чтобы себе такое позволить. Да и совесть не позволяла расспрашивать раненую девушку. Оставалось только попробовать поговорить с Пятнадцатой, но её попробуй поймай. А нужно ещё самому быть в настроении – и чтобы рядом никого не было. Ещё три дня прошли во взаимном отчуждении. А вечером пятого дня ко мне пришла Ладна.

– Привет, – сказала она, когда я открыл на стук в дверь.

– Тебе точно уже можно ходить? – уточнил я, посторонившись и скинув со стула стопку одежды. Ладна скептически посмотрела на стул и уселась на мою кровать. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – девушка улыбнулась. – Я хотела сказать спасибо.

– Ага, – я кивнул, смутившись. – Ну… я же не один был…

Ладна засмеялась, но быстро прекратила, поморщившись.

– А Пятнадцатая права – ты смешной, – сказала она. – Если честно, пока ты там дрался, я больше никого и не видела.

– Ну та же Пятнадцатая пыталась прорваться. Кто-то копье кинул. Каждый раз мурло отвлекали, – поспешил оправдать ребят я.

– Скромняга ты, Шрам, – девушка погрозила мне пальцем, – а вот и зря. Ты правда меня спас. Заметил, когда эта тварь меня в первый раз потащила… не дал ей сделать это снова. Да и вообще… ты смог её убить!

– Это не я – это моё копьё! – возмутился я, и Ладна не удержалась от смешка.

– Ты так и будешь юлить?

– Ага!

– Хорошо.

Девушка поднялась с кровати, сделала шаг к двери и внезапно оказалась прямо напротив меня, обхватив шею руками. От короткого поцелуя я сомлел. Тело хотело продолжения. Но вообще я был занят тем, чтобы не выдать этих своих желаний, поэтому даже и не помышлял вырваться.

– Всё равно спасибо. И ещё… Шрам, поговори с Пятнадцатой?

– Э…

– С ней уже все говорили, но никто её не смог убедить. Она винит во всем себя.

– Ладна, подожди, – я решительно снял руки девушки с шеи, но отпускать ладони не стал. – А почему она так думает?

– Ну, ей не очень везет в последнее время, – сказала Ладна. – Нет… Ей ужасающе не везет!

– И? – подумал я о самом неприятном, учитывая моих «друзей» в школе.

– Попадает в неприятные ситуации, втягивает в них своих соратников по десятку. Она и про прошлый десяток считает, что сработало её невезение, а весь десяток попал под раздачу.

«Слава богам! Не та причина!» – промелькнула мысль в голове.

– Поговоришь? – не отставала Ладна.

– Второй день пытаюсь, – честно признался я. – Бегает она от нас.

– Знаю, – девушка кивнула и снова меня обняла. И только в этот момент я понял, что руками держу пустоту.

«Да как она это делает, а?».

– Шрам, она очень хорошо к тебе относится, – сказала Ладна. – Поговори, пожалуйста.

Девушка отстранилась и направилась к двери.

– Мне свои драные шмотки весь отряд уже притащил, – сказала она на пороге. – Так что и ты не стесняйся. Тебе – ремонт бесплатный, пока я тебе жизнь не спасу.

Я вышел следом спустя минуту[3] и отправился на улицу. Настроение испортилось окончательно, а идей о том, как поговорить с Пятнадцатой, не было. Чувствовал я себя самым последним дураком.

Но дуракам везёт. Мне повезло на следующий день. После ужина я столкнулся с Пятнадцатой на лестнице. На хорошей лестнице. На винтовой лестнице. На узкой лестнице. Наши пути по внутреннему кругу пересеклись. Я спускался, Пятнадцатая поднималась – и заметили мы друг друга в последний момент. Пятнадцатая отступила к стене, желая меня пропустить, но наши желания совпали. Они ещё дважды совпали, прежде чем до меня дошло, что ситуацию нужно использовать. Жаль только, наши желания не всегда совпадают с возможностями. Я вот собирался прямо её спросить – что это с ней такое происходит, но получилось совсем другое.

– Привет.

– Привет, Шрам, – Пятнадцатая слабо улыбнулась и начала меня обходить. Всё – провал.

В голове замелькали возможные фразы для продолжения разговора. Все они были подвергнуты моей суровой критике, а потом в голове образовалась полная и непроницаемая пустота. А Пятнадцатая уже начала подъём дальше.

– Да пошло оно всё, – в сердцах высказал я. – Как можно поговорить с человеком, если «привет» – вершина моих мыслей?

– Попробуй больше думать, – язвительно прокомментировала Пятнадцатая через плечо.

– Помнишь, с чего я начал? – бросил я вслед.

– С «привет»! – ответила Пятнадцатая, скрываясь за витком лестницы.

– Ну вот… тогда я думал, – сказал я пустой лестнице уже тише, – а вот когда не думал, ты хотя бы слушала…

По пути на улицу я думал только об одном: я – дно. Дно со всех сторон. Полное и непробиваемое дно. Меня не радовало яркое весеннее солнце, не утешало глубокое голубое небо. Не бодрила ненависть в глазах Четырнадцатого. Не радовала самая удаленная от входа лавочка, на которой можно бессовестно полежать и попытаться почувствовать себя и мудрость вокруг. Полежать, правда, как оказалось – нельзя. Мои ноги бесцеремонно спихнула Пятнадцатая.

– Ну давай, говори, – сказала она, садясь рядом.

– Не буду, – ответил я.

– Как так? – насмешливо уточнила десятник, – На лестнице хотел поговорить, а теперь передумал?

– Да, – согласился я.

– Это неправильно, Шрам, – Пятнадцатая поджала губы. – Я ради этого через всю казарму за тобой шла.

– Правильно, – не согласился я, пытаясь поймать ускользающую мысль… Нет! Не мысль – аналогию!

– Кто тебе такое сказал? – Пятнадцатая даже бровь изогнула.

– Никто не говорил.

– Тогда с чего ты это решил?

– А мне моя наставница показала, что так можно, – аналогию я поймал и мысль тоже. – Пятнадцатой зовут. Планы строила, обещала… А потом – взяла и передумала!

Пятнадцатая молча поднялась и пошла в казарму.

– И знаешь, – не унимался я. – Мне нравится. Так – проще. Пошло оно всё!

Девушка резко обернулась и двинула мне ногой в грудь. А когда я вылез из-за лавочки, она всё ещё стояла и злобно смотрела на меня: губы сжаты в тонкую линию, крылья носа раздулись. Я, потирая место удара, решил идти до конца:

– Пошли бы все эти тренировки!..

Как оказалось, удар руками у Пятнадцатой поставлен был не хуже, чем ногами. Теперь у меня болела скула и кровоточил шрам.

– Пошли бы эти планы на Пу…!

Я согнулся от удара в живот и только потом смог продолжить.

– …Щу!

– Шрам, не зли меня! – процедила десятник.

– Пошло бы это единство в десятке! – зло процедил я, ловя ладонями сначала один кулак Пятнадцатой, потом второй. Теперь у меня болели ещё и ладони, но запястья десятника были надежно схвачены, а использовать ноги против меня ей мешала лавочка. Девушка попыталась вырвать руки, но я не отпускал. Наоборот, притянул ещё ближе. – Потому что без десятника нет у нас никакого единства. И не будет!

Кулаки её я отпустил и, ожидая очередной оплеухи, опустил глаза вниз. А когда понял, что бить меня не станут, и поднял взгляд, – Пятнадцатая уже была далеко.

– И ты тоже пошла бы, куда подальше, – сказал я тихо, стирая кровь рукавом. Да заживёт этот шрам когда-нибудь или нет? Прозвище есть, а вместо шрама – незаживающая рана.

Следующие два дня нам пришлось работать в две смены, потому что Пятнадцатая объявила поход на рынок. А вечером мне выдали первое жалование ааори. Вот только радости у меня по этому поводу не было. Пятнадцатая со мной не разговаривала и даже не смотрела в мою сторону. Но зато пообещала возобновление тренировок.

Вечером я отправился с порванными вещами к Ладне. Она жила в противоположной стороне казармы в так называемых «особых комнатах». Таких комнат было немного на каждом этаже, и получить случайно их было нельзя – только арендовать. Сумма была небольшая, но даже десять ули в месяц себе мог позволить далеко не каждый. Комната была просторнее, удобнее – и даже имела запор на двери. Моя плетёная дверка никаких запоров не имела.

На стук Ладна открыла сразу и посторонилась, приглашающе кивнув головой.

– У тебя дни решимости наступили? – спросила она, закрыв дверь.

– О чём это ты? – не понял я.

– Ну, ты решился зайти ко мне с вещами! – пояснила Ладна, улыбаясь.

– А-а-а, ну если меня возьмут на рынок, я хотя бы в чистом и целом пойду, – пояснил я и сразу уточнил: – Если, конечно, ты успеешь.

– За день? Успею, – успокоила меня Ладна. – А почему тебя не должны взять на рынок? Только потому, что ты во вчерашний день решимости как настоящий герой высказал что-то нашему суровому десятнику?

«Кажется, надо мной издеваются», – догадался я, заметив, что Ладна уже смеется. Настроение стало ещё хуже.

– Так, я тогда пойду. Спасибо…

– Да стой ты, – не переставая смеяться, Ладна преградила мне дорогу, а попытки обойти пресекла объятиями. Очень-очень тесными объятиями. Мне стало жарко.

– Тебе никто не говорил, что девушки падки на героев? – промурлыкала она мне на ухо, которое спустя секунду слегка прикусила. – Ты же продержался весь «третий день», да? Ну вот и не спеши уходить…

За эту ночь я вспомнил, что простые движения, которые вспомнили в школе все нерождённые – это только вершина айсберга в подобных занятиях. А если подойти к процессу с фантазией, да ещё и помноженной на опыт, то можно вообще не спать. У Ладны и с опытом, и с фантазией всё было прекрасно. Уснули мы очень и очень поздно.

Ладна выпихнула меня из комнаты ещё до гонга. Сначала она ещё каким-то чудом проснулась сама, разбудила меня, заставила одеться – и только потом спровадила в коридор. Досыпать у себя в комнате оставшиеся полчаса я так и не решился. Поэтому просто отправился на улицу дожидаться построения. Мне было о чём подумать.

Оказывается, вонючая жидкость, в которой купают каждый день в школе нерождённых – это та ещё дрянь. Она успешно глушила порывы молодых организмов, удаляла растительность и выводила возможных паразитов. Но попутно она ещё и делала нас стерильными. Не навсегда, но лет на пять – точно. А вот когда в жидкости купаться переставали – начинался «откат». Сначала возвращалось влечение к противоположному полу и бодрость. Затем начинали расти волосы. У меня расти начали пока только на голове, но это – пока.

Завести детей тоже со временем будет можно. Но как? Я уже давно по оговоркам понял, что ни ааори, ни нори стараются постоянных пар не заводить. Слишком высока смертность до того момента, пока не «искупишь свои прегрешения». Это там, получив имя и прощение, можно задуматься о семье и детях. А если детей не заводить – то зачем семья? Временные союзы среди ааори – и одиночество среди нори. Почему? Потому что многие нори шли к этому статусу лет по пять, и они просто боятся, что стерильность уже пропала. Есть те даже, кто заново проходит стерилизацию. А есть те, кто тратит немалые деньги на контрацепцию алхимией (а другой – нет), но большинство просто рвётся в вэри, чтобы получить свободу.

С Ладной мы были вместе всего на одну ночь – девушка сама мне об этом сказала. Если и окажемся ещё когда-нибудь вместе, то уж точно не завтра и не послезавтра. Отчасти она воспользовалась мной, а я – ей. Память подсказывала, что так не очень правильно, – но поделать я всё равно ничего не мог. Я и сам не рвался – а вдруг привыкну, полюблю? Опять же, мысль о том, что в одну девушку я уже влюбился – ещё в школе нерождённых – а она меня предала, не позволяла мне доверять подобным отношениям.

А ещё мне очень нужно было увидеть себя и эту проклятую мудрость. Сражение с мурлом достаточно хорошо показало, что будет, если мне придется встретиться с другими тварями мудрости. Даже случайное столкновение со слабой нежитью чуть не обернулось катастрофой. Моя драка с мурлом больше напоминала возню в грязи, чем бой. Оно хотело сожрать Ладну, поэтому меня даже не пыталось поначалу бить. А что, если бы сразу после первого оглушения эта тварь взялась за меня? Ответ был очевиден – я остался бы на кладбище. И я, и Ладна, и другие ребята. Потому что Пятнадцатая всё-таки добилась того, что своих мы не бросаем.

Гонг прозвучал неожиданно – я увлёкся собственными мыслями и перестал следить за тем, что происходит вокруг. Это тоже плохо, но мне очень нужно было подумать и разложить всё по полочкам. Тем более Пятнадцатая мне в этот раз не помешает, раз она обижена. Но теперь на медитацию у меня осталось совсем мало времени.

Оставшийся день тянулся непередаваемо долго. Наш десяток был брошен на одну из самых неприятных работ – расчистку отхожего места. Я не брезгливый, но эта та ещё работенка. А мстительная Пятнадцатая определила меня в «виночерпии» – как называли это ааори. Я стоял над ямой, получал ведра, зачёрпывал и передавал остальным. Все остальные скоренько бежали до свежевскопанной ямы и выливали всё туда.

Но я – хороший боец, ага! Держался и не роптал. Ну хочет десятник на меня дуться – это её проблемы. Пусть сначала найдёт, в чём я был не прав.

– Как ты там, великолепный говночерпий? – смеясь, спросил Хохо, подбегая к краю ямы и протягивая мне ведро.

– Стоек! – сказал я и закашлялся. – Главное, теряя сознание, не падать туда!

И я пафосно ткнул пальцем в яму.

– Захлебнуться в дерьме, что может быть хуже? – скривился подошедший Нож.

– Выжить после этого? – предположил я, отдавая ведро Хохо и принимая ведро Ножа.

И вот так полдня. Единственный, кто надо мной не подшучивал – была Пятнадцатая. Она была серьезна и сосредоточена, как будто ничего важнее в жизни ей делать не приходилось. Последнее ведро я мстительно наполнил ей до самых краев и, передавая, состроил вредную рожу. И, конечно же, сам на себя и пролил.

Перед обедом пришлось отправиться в термы. Одежду я сменить не мог, просто потому что было не на что. Так что есть я пошел в последние полчаса перед закрытием, когда в столовой уже никого почти и не было. А те, кто был – старались держать от меня дистанцию. Гады брезгливые!

После обеда пытка продолжилась. Вообще-то даже самые отмороженные десятники дважды одного и того же бойца на «виночерпия» не ставили – это Хохо сказал, но Пятнадцатая его только строгим взглядом смерила. К концу дня меня уже мутило так, что поужинать я не смог. От остатков обеда мой желудок избавился, как только я вылез из ямы. Идти я тоже не мог – и без сил опустился на траву неподалеку. К счастью, через некоторое время за мной пришли Ладна, Кривой и Хохо.

– Вот он! – увидев меня, обрадовался Кривой.

– Шрам, ты живой? – Ладна подбежала ко мне.

– Да куда я денусь? – спросил я. – Мутит, конечно…

– Конечно, мутит. Любого мутило бы, – Хохо вытащил из-за пояса пузырек. – Держи, персонально от лекаря. Пей до дна.

– Я не смогу. Меня вырвет, – честно признался я.

– Ну, тогда подготовься и пей, – Хохо вздохнул, пристраиваясь рядом. – Вот что ты ей наговорил, что она на тебя так взъелась?

– Правду, – долго рассказывать я не хотел и не мог. В горле першило, глаза болели от яркого света, да и тошнота ещё не отпустила. Лишнее слово было пыткой.

– Худший вариант, – заметил Кривой.

– Дура гордая, – буркнула Ладна.

Через несколько минут я всё-таки смог влить в себя содержимое пузырька и удержать в себе. Ещё через двадцать минут дошел до термов, где долго и с наслаждением мылся, стирал одежду и сох. Чистую, сухую и заштопанную одежду мне потом занес Хохо. А вот выспаться мне не удалось – в своей комнате я потерял сознание и полночи провалялся на полу.

Глава 9

Утром меня знобило, болела голова, а голос стал сиплым. Общая слабость была такой, что я даже на построение дополз с немалым трудом. Я держался и делал вид, что здоров. Даже думал пойти на завтрак, но к концу построения меня трясло, а пот, несмотря на озноб, градом катился по лицу. Моё состояние заметили. Пятнадцатая как-то странно посмотрела и пошла в администрацию, а Хохо подрядил Ножа и Хитрого довести меня до комнаты. Дошел я сам, но за сопровождение был благодарен. Уже у себя в комнате я улёгся на кровать, накрылся одеялом и практически мгновенно уснул.

Сквозь горячечный бред мне виделись ребята из десятка: Пятнадцатая, которая что-то выговаривала мне и требовала выпить пузырек, Ладна, сидевшая у кровати, Хохо, говоривший, чтобы я не волновался и что на рынок мы пойдем позже. Стоило открыть глаза – и в ушах слышалось назойливое жужжание, а комната плыла в такт сердцебиению. Под вечер бред достиг своего пика – я видел Пузо, читавшего книгу рядом с моей кроватью. Мечтательно смотрящего на звезды Ножа, а под утро мне приснилось, что ко мне пришла Пятнадцатая, лежит рядом и обнимает.

Утром я проснулся весь мокрый от пота и слабый, но, по ощущениям, здоровый. На стуле сидела Зенка и дремала. На столе лежал приличных размеров кусок хлеба и кружка с водой. Стоило мне пошевелиться, как девушка открыла глаза.

– Проснулся? – сонно спросила она.

– Да, сколько… сколько?

– Вчера утром уснул, так и бредил весь день, – ответила Зенка. – Как твое самочувствие?

– Лучше… гораздо лучше.

– Ну я тогда пойду посплю, – сказала она, – а то меня под утро подняли и отправили с тобой посидеть.

– Вы что, у меня тут дежурили? – не понял я.

– Ага, Пятнадцатая ходила к лекарю. Сказала, чтобы следили за состоянием. Если станет хуже – чтобы тащили в лекарню.

– Ясно, спасибо, – я не нашелся, что ещё спросить. Хотя вот ничего мне не было ясно: Пятнадцатая обо мне позаботилась? Вредная, гордая и самовлюбленная?

– Всё, я пошла, – Зенка поднялась со стула и пошла к двери, на ходу раздавая ценные указания. – Ты поешь. Мы вчера полдня работали, а рынок на день перенесли. До гонга ещё час есть – можешь даже вздремнуть. Если на построение не сможешь – подползи к кому-нибудь из наших.

– Смогу. Спасибо, Зенка, иди уже спать.

– Ага. Я пошла.

Девушка скрылась за дверью, а я сел на кровати – ну, конечно, кто-то меня все-таки раздел. Впрочем, если бы не раздели, я всё равно остался бы недоволен. Закутавшись в одеяло, я съел хлеб, выпил содержимое кружки (это оказался компот, а не вода) и, чувствуя тяжесть в желудке, задремал. А с гонгом ко мне зашла Пятнадцатая. Поскольку она решила постучаться, я ожидал кого угодно, но только не её – обычно десятник заходила ко мне без стука и стеснения, к чему я уже привык.

– Ты пришел в себя? – спросила она, помолчав и глядя, как я одеваюсь.

– Пришел.

Я заставил себя посмотреть в глаза Пятнадцатой спокойно, хотя слов у меня было в этот раз много. Ну да, память даже услужливо подсказала, что «дурное дело – нехитрое». Наговорить гадости я могу, только это будут именно гадости.

– А ты? – Это я гадостью не считал.

К счастью, Пятнадцатая тоже не считала. Она улыбнулась и кивнула.

– Пойдешь на рынок? Я смогла перенести на день.

– Побегу. – Не то что бы мне хотелось идти на рынок. Я бы ещё пару дней отлежался, но ей-то будет приятно.

Пятнадцатая продолжала стоять, молча глядя на меня. Судя по всему, решила проследить, как я дойду. Ну а то, что ей надо следить за построением всего десятка – в этот раз принесла на алтарь совести.

– Беги на построение, – не выдержал я. – Я туда ещё долго буду ползти, а тебе там первой надо быть.

Облегчение на лице десятника можно было заметить даже с закрытыми глазами. Она хлопнула меня по плечу и вылетела из комнаты. А я с чистой совестью мученика за правое дело пришёл на построение в самый последний момент.

– У нас есть шестьсот ули, четыре более или менее одетых бойца… и шесть почти голых. – Мы сидели в очередном классе, а Пятнадцатая расхаживала перед нами. – Я бы с удовольствием выделила бы по сотне ули на каждого неодетого, но надо всех усилить. Есть ещё месячное жалование…

Разочарованное «уууу!» пронеслось по нашему десятку.

– …И в него тоже придётся залезть! – грозно закончила девушка.

Мне было в этом вопросе легче, потому что я с самого начала знал, что грозит моему первому жалованию. Собственно, из всего десятка только я и Кривой не поддержали разочарованных выкриков.

– Зря, девочки-мальчики, – вставил своё веское слово Кривой. – В Пуще будет страшная бойня – там год никто не чистил лес. Это не по городу ходить и не кладбище топтать. В Пуще всё будет серьезно.

– Спасибо! – кивнула ему Пятнадцатая. – Я тоже думаю, что там будет плохо. Ребята, правда, лучше сейчас расстаться с частью жалования, чем остаться в Пуще. Даже если мы там и не возьмем большую добычу, – но будем живы… Это ведь важно!

– Ну так-то да, – кивнул Нож. Мне показалось, он хотел сказать что-то ещё, но промолчал.

– Давайте сегодня на рынке вооружимся нормально, – продолжила десятник. – Чтобы нормальная защита и на руки, и на ноги была. И копья всем возьмём хорошие. И хороший кинжал или пехотный меч Ножу возьмём. Я…

Пятнадцатая мельком взглянула на меня.

– Я всё ещё очень надеюсь взять добычу и вывести в нори как можно больше, – она замолчала, собираясь с силами, и продолжила. – Но может быть и так, что нам не повезет. Мы снова останемся ааори. Но мы сможем тогда перейти всем десятком в нори на следующий год – или осенью. Главное – протянуть эти полгода, да?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пятнадцатая не стала объяснять, что местная валютная система значительно более запутанная. Если в общем, то выглядит она следующим образом: 150 к-ки равны одному сперу. 50 сперов – один ули. Но 50 ули можно было обменять на один эо (монета из золота). И только эо и являются эталоном стоимости, потому что в них используется золото высшей пробы. При этом эо были изъяты из денежного оборота всех человеческих государств, используясь как средство для хранения значительных сумм. Для большинства читателей этого хватит, и в дальнейшем стоимость будет в большинстве случаев приводиться к единой системе, чтобы никого не путать.

Но для самых въедливых читателей можно расписать подробнее:

Поскольку золото – металл мягкий, то и эо более ранних веков стоили дешевле современных эо. Зная о мягкости золота, правители старались сохранить запасы благородного металла. Только поэтому и можно было встретить монеты многовековой давности – если бы эо использовались для платежей, то за пару-тройку столетий стирались бы настолько, что их приходилось бы выводить из обращения и переплавлять, постоянно теряя часть металла.

К-ки, сперы и ули тоже были разные по стоимости, в зависимости от времени возникновения и экономической ситуации. Монеты чеканились с разным содержанием золота и серебра. А медные к-ки и серебряные сперы отличались ещё и размерами. Поэтому стоимость одной монетки могла быть в несколько раз больше эталонной.

Было и ещё несколько монет из других государств, разрешенных к обороту в Мобане. Все остальные монеты надо было обменивать у менял.

Ну и напоследок следует уточнить, что разделение монет было не таким, как в современном мире, где монеты делятся по стоимости для удобства. Просто каждая из монет в то или иное время была эталонной. После выхода новой эталонной монетки – стоимость всех остальных монет высчитывалась по отношению к ней.

Номинально одна монетка могла стоить как два эталона, но при этом по весу и содержанию металлов быть по стоимости как 2,2 эталона. Десятичных дробей местная наука не знала, поэтому все стоимости округлялись.

Основой расчетов всегда были ули, а у них разница никогда не была кратной. Самые большие элунские ули стоили как 1,6 современного эталона. А самые маленькие – 0,8 современного эталона. В крайнем случае, всегда можно было высчитать стоимость монеты к стоимости золота в весе или эо. Собственно, эо были ещё и номиналом веса – чуть более 5 грамм, поэтому использовались на всей территории людей.