Лёлино Лето. Когда Лето не кончается

Ольга Соколова

Лёлино Лето. Когда Лето не кончается

Первый день в деревне

Жила была Лёля – обыкновенная девочка 5 лет. Жила она в городе, ходила в детский сад. По выходным мама Наташа и папа Кирилл водили ее в детский парк, в бассейн и на детский фитнес. Летом они обычно ездили на море. Но в этом году папе и маме не дали летом отпуск, а детский сад закрыли на ремонт. И было решено отправить Лёлю на лето к бабушке Зине в деревню.

Лёля еще никогда не была в деревне. Обычно бабушка Зина сама к ним приезжала. Но в этом году мама с папой решили, что Лёля уже большая и ее можно оставить на лето у бабушки.

Лёля собрала все свои любимые игрушки, книжки и наряды. Взяла планшет. Она даже не представляла, что это такое деревня, и будет ли там весело.

Ехали они на машине целый день, в другую область. И приехали только ночью Сонную Лёлю вынес папа из машины и сразу уложил в кровать.

Уже сквозь сон она слышала, как мама дает бабе Зине наставления: фрукты обязательно мыть, на пруд не пускать – вода холодная, клубникой не кормить – вдруг аллергия, малиной тоже – там червяки, босиком не ходить – ножку наколет, обязательно правильно питаться, не подходить к корове – вдруг боднет, сто раз в день мыть руки.....

А баба Зина кивала и говорила: «Вы давайте с утра поезжайте! Ничего с вашей Лёлей не случится!»

Проснулась Лёля только утром. Села на постели, огляделась. Прямо напротив нее на стене висели ходики тик—так и дверкой. А под ними на комоде сидел большой пушистый серый кот и смотрел на девочку.

"Интересно, – сказала Лёля – "Зачем на часах дверца? Там что – золотой ключик?"

Кот фыркнул:

– Кукуха там живет! Через 5 минут выскочит, сама увидишь!

Лёля вздрогнула от неожиданности, глаза ее стали круглыми.

– Ты что, умеешь говорить?

– А ты нет? – огрызнулся, кот

– Я—то умею, я ж девочка! А ты кот!

Кот почесал лапой ухо.

– И чего? Если кот – говорить нельзя?

Лёля пожала плечами:

– Не знаю! Но в городе коты не разговаривают!

– Тут тебе не город! – проворчал кот – Кстати, меня зовут Сигизмунд Леопольдович, а тебя?

– Си.. Си… А меня просто Лёля! – растерялась она

Тут вошла бабушка Зина с пучком редиски.

– Барсик! Ты чего с утра Лёле мозги пудришь? Дай ей хоть осмотреться!

И тут из ходиков с криком "ку—ку" выскочила кукушка.

Кот кубарем слетел с комода. Бабушка от неожиданности уронила пучок редиски, а Лёля подскочила на кровати и ойкнула.

– Тьфу на тебя, чего с утра так орать то? – сказала кукушке бабушка Зина – предупредила б хоть! Вон Лёля теперь заикаться, будет!

– Ага – сказала кукушка – Я должна была нос высунуть и спросить "можно заорать?"

– Ты, пернатая! Довыступаешься! – зловеще проворчал кот Барсик

– Ну, вот видишь, – сказала кукушка, важно поправляя перья на груди.

– Все такие нервные. А я просто свою работу делаю. Ку—ку. Ку—ку. Без предупреждения. Так исторически сложилось.

Бабушка Зина вздохнула, подняла редиску и потрясла ею в сторону часов.

– Работу,говоришь… Могла бы и на полчасика попозже. Ребёнок первый день в деревне, а ты её с перепугу на всю жизнь куковать научишь.

Лёля не могла отвести глаз от кукушки. Та сидела на краю дверцы, качала головой и смотрела на девочку с любопытством.

– А тебя как зовут?– осмелилась спросить Лёля.

– Кукумила Фёдоровна, – ответила кукушка. – Но можно просто Мила. А то Фёдоровна – это уж слишком официально для летнего утра.

Сигизмунд Леопольдович, который к этому моменту уже умывался в углу комнаты, бросил через плечо:

– Официально…Она у нас тут самая главная по расписанию. Без неё даже солнце вставать забывает. Только Гоше не говорите!

– Неправда! – возмутилась Мила. – Солнце само по себе. А я просто… напоминаю.

– А кто такой Гоша? – полюбопытствовала Лёля

– Потом узнаешь! – проворчал кот

– Когда потом? Я сейчас хочу! – у Лёли от любопытства аж щечки зарозовели

– Угу. Гоша – это такое, что по заказу не вызывают. Сама услышишь. Да и при Кукумиле лучше его не упоминать. Они конкуренты! – проворчал кот

Кукушка подозрительно свесила голову, прислушалась.

– Конкуренты? Это кто? – глаза у Лёли сделались как два блюдца

Кот подергал хвостом. Зыркнул на кукушку.

– Ты чего вывесилась? Подслушиваешь?– сурово высказал он кукушке

– Больно надо было!– обиженно сказала Кукумила, убралась обратно в ходики и захлопнула дверку.

Лёля уставилась на кота.

–Конкуренты – это как две фирмы. Которые делают одно и то же. И каждый считает, что он делает это лучше! Ясно тебе? – кот почесал лапой ухо и важно пошел в сторону кухни.

– А что они одно и то же делают, а? – вслед коту спросила девочка.

Кот остановился. Неодобрительно посмотрел на бабушку Зину.

– Баб Зин! Я что, к твоей чтокалке и почемучке учителем нанимался? У меня своих дел полно!

Баба Зина всплеснула руками:

– Барсик! Как невежливо!

Кукушка тут же высунулась из ходиков.

– У меня нет конкурентов! Я хранительница времени, у меня все точно, а Гоша – дилетант! Горлопан и выскочка!

Бабушка Зина покачала головой, но в уголках её глаз заплясали смешинки.

– Ладно вам, спектакль устраивать. Лёля, одевайся, завтракать будем. А вы, – она погрозила пальцем коту и кукушке, – ведите себя прилично. А то останетесь без сметаны и мошек.

Сигизмунд Леопольдович немедленно прижал уши и сделал вид, что очень занят вылизыванием лапы. Мила фыркнула, но нырнула обратно в часы, лишь бросив на прощание: «Ку—ку! То есть… до свидания!»

– Бабушка, – осторожно спросила она, – а они… они всегда так?

Бабушка Зина поправила платок и улыбнулась – той самой мудрой, тёплой улыбкой, которая бывает только у бабушек, знающих все секреты мира.

– А то, Лёлечка. Деревня она живая. Тут много кто умеет говорить. Только не все показываются с первого дня.

Она подмигнула.

– Одевайся. Сегодня у нас на завтрак…

– Дома я обычно йогурт ем и банан! Иногда хлопья с молоком.

Бабушка засмеялась.

– В деревне деревенские завтраки! Привыкай!

Сигизмунд Леопольдович, не открывая глаз, пробурчал:

–Хлопья… Это чтобы хлопотно не было, да? У нас тут завтрак – событие. Не для слабаков.

Лёля нахмурилась:

–А что такое деревенский завтрак? Сено?

– Ой, – бабушка махнула рукой, – сено – это для коровы. А для людей – яичница от курицы с характером, блины от печки с настроением, сметана от коровки, и компот, который сам решил свариться. И всё это – пока не убежало.

– Убежало? – Лёля подняла брови.

– Ага, – кивнула бабушка. – У нас тут всё живое. И завтрак – не исключение. Лёля задумалась на секунду, потом спросила:

–А… а можно просто бутерброд?

– Бутерброд? – Бабушка Зина сделала глаза круглыми, будто Лёля предложила зажечь свет спичкой в грозу. – Это же скучно. У нас в деревне даже бутерброд, если уж на то пошло, должен быть с историей. Хлеб – от мельника, который ворчит на ветер. Масло – от коровы, которая пишет диссертацию. А колбаса… – она понизила голос, – колбасу у нас кот охраняет. И он берёт налог.

Сигизмунд Леопольдович важно поднял голову:

–Ломтик. Без обсуждения.

Лёля стояла посреди комнаты в пижаме с кроликами и чувствовала, что деревня – это совсем не скучно.

Это место, где часы говорят, коты огрызаются, а бабушка разговаривает с ними так, будто это самые обычные вещи на свете.

Знакомство с деревенским бытом

Лёля причесалась, надела свой любимый сарафанчик, заправила постель. И уселась на нее, ожидая, когда баба Зина позовет завтракать.

Бабушка уже накрывала на стол.

– С самого утра шоу какое—то… То кукуха, то Барсик остроты свои. Лёль, ты хоть умывалась?

Лёля всё ещё сидела на кровати, прижав ладошки к щекам. Сначала говорящий кот, потом кукушка с голосом, как у сердитой тётки из ЖЭКа – это, конечно, был не бассейн и не фитнес!

– А где ванная комната? – несмело спросила она.

Бабушка прыснула от смеха.

– Ванная комната, говоришь! Сейчас покажу тебе одну! Пошли, моя звёздочка, я тебе деревенский спа—салон покажу.

Они вышли во двор. Там пели петухи, гуси чинно шествовали вдоль забора, а в траве что—то копошилось и пищало. Пахло… мокрой землёй, курятником и травой. Лёля поморщилась.

– Ох, бабушка, у тебя тут… пахнет.

– Это ж хорошо, что пахнет, – бабушка с улыбкой повернулась к ней, – значит, всё настоящее! Вот, смотри.

У ворот стояла деревянная бочка, на ней – выцветший умывальник с краном.

– Это тебе не кнопка с подсветкой, тут всё по—взрослому. Подставляй ручки!

Бабушка щёлкнула по крану – и из умывальника с весёлым бульком полилась прохладная вода. Лёля завизжала, засмеялась и отскочила.

– Ай! Она же холодная!

– Так проснёшься быстрее! – подмигнула бабушка. – А теперь зубы чистим, позавтракаем, и пойдём знакомиться с деревней.

– А там будет корова?

– Будет. Но она с характером. Можешь понаблюдать – если понравишься, даст тебе своё молоко. А нет – хвостом махнёт и убежит.

Сигизмунд Леопольдович, всё это время сидевший на крыльце, важно потянулся и добавил:

– Слушай бабку. Она тут главная. Ну, почти… после меня.

Кукушка в доме снова каркнула «ку—ку!» – на этот раз чуть тише, как будто решила не пугать никого с утра.

– Что, значит шесть часов! – вздохнула бабушка. – Пора завтракать. Будешь картошку с яйцом?

Лёля радостно кивнула. Вдруг ей стало как—то… весело. Да, это была не Турция и не фитнес. Но в этой деревне – всё настоящее. Даже кот. Особенно кот.

После завтрака (а на завтрак были яичница от курицы Марфуши, которая, как выяснилось, предпочитает, чтобы её яйца ели «с благодарностью и без лишних церемоний» и овсяная каша с клюквой), бабушка Зина надела большой соломенную шляпу и сказала:

– Пойдём, Лёлечка, хозяйство покажу. У нас тут не как в городе – тут у каждого своя должность и своё мнение.

Первой на пути встретилась корова Матрёна. Она стояла под яблоней и жевала жвачку с таким философским видом, будто размышляла о смысле бытия.

– Матрёна, это Лёля, внучка моя, – представила бабушка. – Не пугай её, а то городская она.

Матрёна медленно повернула голову, посмотрела на Лёлю одним большим влажным глазом (второй прижмурила) и сказала низким, бархатным голосом:

– Пугать? Да я сама ваших городских пугаюсь. То в машинах грохочут, то в телефоны кричат. У нас тут тихо. И травка вкусная.

Лёля замерла, забыв даже дышать.

– Ты… ты тоже разговариваешь?

– А то, – вздохнула Матрёна. – Только обычно незачем. Всё и так ясно: солнце, трава, мухи надоедают. Но раз уж гость…

Бабушка Зина хмыкнула:

– Она у нас не корова, а профессор. Всё лето диссертацию пишет “О влиянии полевых одуванчиков на качество молока”.

– Ну что, Лёлечка, пойдём, покажу, где вода настоящая берётся. Не из крана, который скучает, а из колодца, который помнит все секреты.

Колодец стоял посередине двора – старый, деревянный, с воротом, похожим на спящего дракона, свернувшегося вокруг своей тайны.

Рядом, растянувшись на солнышке, лежал соседский пёс по кличке Бублик. Рыжий, мохнатый, Бублик считал себя главным по философии и дневному сну.

Когда Лёля подошла, Бублик приоткрыл один глаз и сказал хриплым, будто из-под земли, голосом:

– Новенькая. Городская. Боишься глубины?

Лёля замерла.

– Ты… тоже разговариваешь?

– А то. Только не люблю. Слова – это лишнее. Лучше помолчать и послушать, как листья шелестят. – Он зевнул. – А ты зачем пришла? Воду брать? Она сегодня задумчивая.

– Задумчивая? – переспросила Лёля.

– Ну да. Если долго слушать, как она в ведре плещется, можно вспомнить то, чего не было. Колодец тут не просто воду хранит. Он память держит. Иной раз зачерпнёшь – а там отголосок прошлого лета.

Сигизмунд Леопольдович, который шёл следом, фыркнул:

– Не слушай его. Он каждый день что-то мудрит. Вчера говорил, что ветер с запада пахнет несбывшимися мечтами.

Бублик нехотя поднял голову.

– А ты, усатый, лучше про мышей мудри. А про ветер – это моя специализация.

– Твоя специализация – сопеть на солнце и пугать ворон, – огрызнулся кот. – А я хоть с метафизикой на ты.

Лёля смотрела то на кота, то на пса, и чувствовала, что попала не в деревню, а в диспут высокоинтеллектуальных существ, замаскированных под животных.

Бабушка Зина, тем временем, крутила ворот.

– Не обращай внимания. Они всегда так. Бублик – философ, Барсик – критик. А колодец – арбитр. Слушай.

Она опустила ведро. В глубине послышался глухой плеск, потом тихий звон – будто кто-то внизу стукнул по стеклу.

– Вот, – сказала бабушка, поднимая полное ведро. – Вода сегодня с серебром. Значит, будет ясно. И мысли будут светлые.

Лёля заглянула в ведро. Вода была такая прозрачная, что казалось – видно до самого дна мира.

– А можно попить?

– Можно, – разрешила бабушка. Лёля зачерпнула ладонью, сделала глоток. Вода была ледяная, сладкая, с лёгким привкусом старины и тайны.

– Ну как? – спросил Бублик, прикрывая глаз.

– Вкусно, – сказала Лёля.

– Не вкусно, а правдиво, – поправил пёс. – Запомни: в городе вода течёт. А здесь – живёт.

Сигизмунд Леопольдович отвернулся, будто обидевшись, что последнее слово осталось за конкурентом.

Но Лёля уже понимала – в этой деревне даже вода была персонажем.

Дальше были куры. Их оказалось целое общество: важные, суетливые, с горящими глазами.

Главной была курица Клава – рыжая, с пышным воротником и взглядом начальницы цеха.

– А, новенькая! – закудахтала она, подойдя ближе. – Правила знаешь? Яйца не забирать без спроса, зерно сыпать ровно в семь утра и в пять вечера, про червяков сообщать немедленно. И не пугаться, если кто—то внезапно запоёт – это у нас такая традиция.

Лёля уважительно кивнула. И они с бабушкой пошли к сарайке. Там жили гуси.

Их возглавлял гусь Архип – длинношеий, белый, с таким видом, будто он не гусь, а страж древних ворот.

– Чего пришли? – загоготал он, выходя вперёд. – Осмотр территории? Документы есть?

– Архип, уймись, – строго сказала бабушка Зина. – Это Лёля, внучка. На всё лето.

Архип прищурил маленькие умные глаза.

– На всё лето… – протянул он. – Ладно. Правила: не ходить по нашему газону без разрешения, не свистеть в нашем присутствии – денег не будет, и не пытаться обнять. Мы не для объятий. Мы для порядка. Мы нашу улицу патрулируем!

Лёля стояла посреди двора, поворачивая голову от говорящей коровы к поющей курице, от курицы – к гусям—охранникам. Она чувствовала, что попала не просто в деревню. Она попала в место, где каждый живёт своей полной, громкой, странной жизнью.

И всё это – под мудрым, спокойным взглядом бабушки Зины, которая просто улыбалась, будто говорила:

«Да, детка. Добро пожаловать в настоящий мир.»

На пасеке у деда Мирона

Утро наступило солнечное, жаркое. Леля вышла во двор к умывальнику. На заборе сидела курица Клава и вела планерку.

–Итак, – говорила она, тыкая клювом в воображаемую доску, – отчет по яйцекладке. Марфуша, у тебя перевыполнение плана на 15%, но форма – неидеальна. Слишком овально—вытянутое. Напоминаю, наш бренд – «Округлое совершенство».

Молодая курица Белянка робко подняла крыло:

–А можно я попробую снести квадратное? Для разнообразия?

–Нет, – отрезала Клава. – Инновации – после того, как освоите классику. Когда доведете до идеала, тогда хоть треугольные несите! И ещё: кто вчера раскидал зерно возле кормушки? Это не эстетично. Мы же не гуси, чтобы есть с земли. Мы – лица фермы.

Возвращаясь в дом, Лёля увидела гусей.

Гусь Архип стоял на посту у крыльца и вполголоса диктовал молодому гусёнку:

–Правило первое: ночь – не повод расслабляться. Правило второе: каждый шорох – потенциальный нарушитель. Правило третье: если увидишь ежа – не пугайся. Он свой, хоть и колючий. Но если он с корзинкой – это шпион.

–А если с корзинкой и в шапочке? – спросил гусёнок.

–Тогда это серьёзно. Буди меня.

После завтрака Лёля раздумывала, чем бы заняться.

– Лёля, хочешь со мной пойти на пасеку за медом? – спросила бабушка

– На пасеку? Это магазин такой? – удивилась внучка

Бабушка улыбнусь:

– Нет! Это то место, где в своих домиках живут самые настоящие пчелки! И они дает мед!

– Ой! Я никогда не видела домики пчел! Пойдем скорее!

Пасеку держал дед Мирон. Он жил на краю деревне, рядом с цветущим лугом. Мирону было лет семьдесят, борода как облако, глаза узкие—узкие – будто всегда щурятся от солнца или от скрытой усмешки. Его пчёлы обожали его. Ульи, как древние дозорные, выстроились в стройные ряды. Воздух гудел не от машин, а от делового жужжания. Посреди этого царства сидел дед Мирон – в широкополой шляпе, с дымящейся дымаркой в руке, и вёл неторопливый диалог с ульем №5.

– Опять про погоду жалуетесь? – говорил он, прищурившись. – А я вам что, синоптик? Летите и работайте. Солнце – ваш начальник, я – только посредник.

Увидев гостей, дед кивнул, не прерывая беседы.

– И что ты мне тут гудишь про низкую продуктивность? – говорил он, будто разговаривая с важным чиновником. – У тебя, Мария Степановна (это была пчеломатка улья №5), взяток слабый потому, что ленивые разведчицы. Вместо того чтобы на липу лететь, сидят на одуванчиках, сплетничают.

Из улья послышалось недовольное жужжание. Дед Мирон усмехнулся.

– Ага, “не сплетничаем, а обмениваемся информацией”. Знаю я вашу информацию – кто куда полетел, кто сколько нектара принёс, у кого полосы ровнее.

– Минуточку, – сказал он пчёлам. – Делегация прибыла. Сейчас договорим.

Через мгновение он поднялся, отряхнул руки и улыбнулся Лёле так, будто узнал её ещё до рождения.

– А, внучка Зины. Добро пожаловать в пчелиное царство!

Лёля осторожно шагнула чуть ближе.

– Здравствуйте! А они… они Вас понимают?

– Понимают? – дед Мирон хмыкнул. – Они меня переиначивают. Я им про мёд, они мне про “сложные погодные условия”. Я им про дисциплину, они мне про “свободу полёта”. Умнейшие создания, а спорить – как базарные тётки.

Одна пчела – полосатая, с особенно внушительным брюшком – вылетела из улья и закружила перед лицом деда.

– Вот, Виолетта, старшая разведчица, – кивнул он. – Сейчас будет доклад.

Пчела жужжала что-то сложное, с паузами, с акцентами. Дед Мирон слушал, кивал.

– Говорит, что липа в этом году скупая. Что дожди смыли нектар. Что надо лететь на гречиху, но туда уже те пчёлы с хутора слетелись, породистые, из питомника привезенные – беспредельщики, хамы, без музыкального слуха.

– Музыкального слуха? – удивилась Лёля.

– А как же! – дед Мирон поднял палец. – Хорошая пчела жужжит в тональности “до—мажор”. А эти хуторские – в “фа—диез минор”. Разницу слышишь?

Лёля не слышала. Но кивнула – потому что в деревне уже привыкла: здесь всё возможно.

– Можешь с ними поговорить, – вдруг предложил дед Мирон. – Только без резких движений. И не говори про ос – они их не любят. Ревнуют.

Лёля замерла. Пчела Виолетта приблизилась, села ей на ладонь – лёгкая, тёплая, живая пульсация. В голове у Лёли возникло не слово, а ощущение:

«Гречиха. Солнце. Далеко. Но ты пахнешь яблоком. Можно дружить.»

Лёля осторожно улыбнулась.

– Я… я Лёля.

Пчела взмахнула крыльями, и в ответ пришло:

«Знаем. Ты та, что боится гусей. Не бойся. Мы за тебя заступимся. У нас жало.»

А потом Виолетта взлетела и унеслась к улью, оставив на ладони лёгкое, золотистое чувство – будто только что заключили договор о взаимной защите.

Дед Мирон смотрел на это, и в его глазах танцевали искорки – то ли от солнца, то ли от скрытого умиления.

– Вот видишь, – сказал он тихо. – Они тебя приняли. Теперь ты своя. Но если съешь мёд без спроса – объявят бойкот. У них память хорошая.

Дед Мирон подвёл Лёлю к столу, на котором стояли банки разных размеров и оттенков – от почти прозрачного до тёмного, как ночь в лесу.

– Вот, – ткнул он пальцем в первую банку. – Липовый. Лёгкий, душистый, для тех, кто слишком серьёзен. Съешь ложку – и хочется улыбаться без причины. Лёля попробовала. Мёд таял на языке, оставляя послевкусие цветущего лета и обещания счастья.

– Дальше, – дед перешёл ко второй банке. – Гречишный. Тёмный, с характером. Для решительных. Если нужно принять важное решение – ложка гречишного, и ответ сам приходит. Только не переборщи – а то решишь, что пора стать капитаном корабля.

Следующий был цветочный – пёстрый, как луг в разгар июля.

– Этот – для мечтателей, – пояснил дед. – В нём и клевер, и одуванчик, и лютик. Каждый цветок – своя история. Попробуешь – начнёшь вспоминать места, где никогда не был.

Лёля слушала, а в голове уже рождались образы: липовые леса, гречишные поля, луга, полные шепота.

– А вот это, – дед взял маленькую, почти чёрную банку, – падевый. Не с цветов, а с росы на листьях. Редкий. Для тех, кто любит тишину. Он не сладкий, он… глубокий. Как разговор с лесом после дождя.

Лёля взяла крошечную ложечку. Вкус был странный – землистый, взрослый, без яркой радости, но с какой-то внутренней устойчивостью.

– И последнее, – дед подмигнул. – Малиновый. Для смелых. Потому что малина растет там, где крапива и комары. Попробуй – почувствуешь вкус приключения.

Когда Лёля попробовала малиновый, ей показалось, будто ветер заиграл в ушах, а земля под ногами стала упругой, как батут.

– Ну что? – спросил дед, наблюдая за её лицом. – Понравилось?

– Очень! Они все… разные.– выдохнула Лёля.

– Точнее, – поправил дед, – как характеры. Мёд – это не еда. Это сгусток места, времени и настроения пчёл. И каждый вид – это послание.

Тут подлетела пчела Виолетта (та самая, старшая разведчица) и села на край стола.

– Она спрашивает, какой тебе больше понравился, – перевёл дед.

– Липовый… нет, гречишный… нет, все! – растерялась Лёля.

Пчела зажужжала одобрительно.

– Правильный ответ, – ухмыльнулся дед. – Умная. А теперь – правило: мёд надо уважать. Не просто есть, а слушать. И тогда он расскажет тебе то, что даже пчёлы шепчут только цветам.

Лёля кивнула, держа в руке баночку липового мёда – подарок от деда. Она понимала: в деревне даже еда была диалогом. И мёд – это законсервированный кусочек лета, который будет согревать её даже зимой – и напоминать, что где-то есть место, где пчёлы ведут переговоры с цветами, а дед Мирон слушает обе стороны. Бабушка еще немного поговорила с дедом Мироном, потом он дал им несколько баночек меда – липовый, клеверовый и цветочный. И они отправились домой – пить чай. А Лёля всю дорогу прыгала и удивлялась:

– Если расскажу подружкам в садике, что видела настоящий пчелиный город – не поверят!

Старый лес

К обеду бабушка попросила Лёлю сходить на огород и нарвать редиски. Девочка взяла миску и пошла к грядкам. Она потянулась сорвать редиску, но та вдруг сказала тонким, упрямым голосом:

–Эй, не дёргай! Я ещё не созрела морально.

–Ты… ты разговариваешь?

–А то. Мы все тут разговариваем. Просто люди не слышат. Им бы сорвать да в салат. А у нас тут, между прочим, общественная жизнь. Вон, морковка вчера с свёклой поссорилась – та сказала, что оранжевый – это безвкусно и в этом сезоне не модно.

Редиска вздохнула:

–А я вот мечтаю стать не салатом, а… декоративным растением. Чтобы меня в вазу ставили. И любовались.

–Но ты же вкусная…

–Ну и что? У каждого есть право на несъедобную мечту.

Лёля так и не нарвала редиски. Пришла с пустой миской. Рассказала бабушке о разговоре. Та только улыбнулась.

– Ладно! Суп поедим и грибную запеканку! Пусть редиска дозревает… морально!

– Баба Зина, а чего это за лес там, за огородами? Может сходим погулять туда? Я в настоящем лесу никогда не была! – спросила Лёля, глядя в окно на тёмную полоску деревьев вдалеке, доедая вкуснейшую картофельную запеканку с грибами.

Бабушка Зина как раз выкладывала на стол творожники.

– А, это старый лес. Туда не ходи без меня.

– Почему?

– Да так, – бабушка пожала плечами и понизила голос: – Говорят, там хозяин есть. Лешак. Пойдешь одна – напугать может. Характер у него…

Сигизмунд Леопольдович, дремавший на подоконнике, фыркнул:

– Лешак, лешак… Корней его зовут. Вредный тип, между прочим.

– Барсик! – одёрнула его бабушка.