ПИТЕР. КРОВЬ И ПЫЛЬ

«…Царевич Алексей Петрович пребывает в великом унынии и страхе пред родительским гневом. Беседы его опасны и сумрачны, помышляет более о спасении души, нежели о пользе государской. Отец же, видя в сем не раба Божия, а врага своего дела, ярится пуще прежнего…»

Иван отложил лист. Перед ним стоял чертеж новой слободы для адмиралтейских служителей – ровные линии, идеальные квадраты. Порядок. Разум. А там, в старой Москве, трещала по швам главная скрепа этого порядка – сыновнее послушание. Для него, выросшего в семье, где отец был неоспоримым авторитетом, это было крушением не просто политики, а мироздания.

Вечером в салоне Анны царило напряженное оживление. Говорили о победах, о новом флоте. Но когда разговор коснулся воспитания юношества, молодой проповедник Феофан Прокопович, поправляя белоснежные манжеты, произнес тихо, но отчетливо:

– Государь есть Отец Отечества. А если сын Отечества становится в противность истинному Отцу? Тогда он – не сын, а исчадие. И любовь отеческая должна быть сурова, дабы спасти не чадо порочное, но само Отечество от растления.

В воздухе повисла ледяная тишина. Все поняли, о ком речь. Анна побледнела и беспомощно посмотрела на брата. Иван увидел в глазах Феофана не фанатизм, а холодную, выверенную логику государственной машины. Эта логика была страшнее любой ярости Петра.

На следующий день, встречая на стройке Алексея Бражникова, который докладывал о новых промерах, Иван вдруг спросил:

– Алексей… а ты отца помнишь?

Тот нахмурился, почуяв подвох.

– Помню. Руки у него были большие, в смоле. И пел он хорошо, запоем.

– И любил он тебя?

– По-своему, видно, любил. Порол, чтобы умнее был. А потом… его самого пороли, да до смерти.

– Простил бы ты его? – сорвалось у Ивана.

Алексей долго смотрел на серую воду Невы.

– Не за что прощать. Он был, какой был. И я есть, какой есть. Не прощение тут нужно, Иван Петрович. А понять… , За что он жизнь отдал. Я, пожалуй, до сих пор не понял.

Иван понял, что ответа на свой мучительный вопрос о царевиче он не получит. Народ жил в другой системе координат, где трагедия была частью пейзажа, как болото или туман.

ГЛАВА 11. 1708 ГОД.

Слух пришел с обозом, привезшим железо для якорей: «Шведы разбили наше войско при Головчине. Идут на Смоленск. К Москве».

Ветер с залива теперь казался шведским дыханием. В Петербурге началась лихорадочная деятельность иного рода: грузили архив Адмиралтейства, ящики с инструментами, чертежи. Князь Меншиков, мрачный и небритый, объезжал стройки, отбирая лучших мастеров для отправки вглубь страны – укреплять Новгород, Псков.

Петр был похож на раненого медведя. Он метался между стройкой и штабом, его приказы становились все резче, невыполнимее.

– Город не сдавать! – гремел он на совете в землянке коменданта. – Но если… если придется, все, что построено, спалить. Чтоб шведу одна головня досталась!

Иван видел, как по ночам царь выходил один на пустынный берег и смотрел на очертания крепости, на скелеты будущих кораблей. Его гигантская фигура в промозглом тумане казалась призраком, стерегущим свою несбывшуюся мечту. В один из таких вечеров Иван, рискуя быть застреленным часовым, подошел.

– Ваше величество… может, усилить гарнизон?

Петр обернулся. Его глаза были красны от бессонницы, но в них горел знакомый неистовый огонь.

– Гарнизон? Весь гарнизон – это ты, Горяинов. И тот лоцман твой, Бражников. И каждый, кто кирпич положил. Кто за этот город жизнью заплатил. Его не отдадут. Они не отдадут.

Он тыкнул пальцем в сторону темных бараков, откуда доносился кашель и стоны. – Они его ненавидят. Но он уже их. Как родимое пятно. Не отскоблить.

В бараках царила другая напасть – «рожа», злая горячка. Люди умирали быстро и мучительно. Алексей, пользуясь своим полу вольным статусом, доставал откуда-то клюкву и хвою. Он ходил по землянкам, поил своих, а потом и чужих. Однажды к нему подошел Федька, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Он уже не призывал жечь верфи.

– Алеша… шведы, говорят, скоро. Правда?

– Говорят.

– Может, хоть они… порядок наведут?

Алексей грубо схватил его за плечи: – Они тебе порядок наведут на виселице, дурак! Или в рабство уведут. Тут хоть своя земля. Хоть и болото.

Он отшатнулся от собственных слов. «Своя земля». Когда он успел начать так думать?