Соседка

Сережа Солнышкин

Соседка

ГЛАВА 1. УТРО С СОСЕДКОЙ И «КОВАРНЫМИ» МАЙКАМИ

Эпиграф:

«Разведка доложила точно:по утрам она выходит в огород почти голая. Командование приказало: вступить в визуальный контакт. Никаких потерь, кроме моральных, не предвидится».

(Из армейского фольклора)

Проснулся от собственного храпа. Резкого, как щелчок затвора. В виске – знакомый гул, будто там засел осколок и дребезжит от каждого удара сердца. Утренний ритуал: имя – Илья. Звание – бывший капитан. Год – девяносто третий. Дальше – стена. Глинистая, непробиваемая. Иногда сквозь нее пробиваются вспышки: горячий ветер, вкус песка на губах, запах полыни… и смутный образ чьего-то лица. Сегодня лицо было пустым, светящимся пятном, как на испорченной фотографии. Будильник – для штатских. Мой будильник – это контузия, что вышибла из башки полжизни и оставила на память этот грохот в черепе.

Разминка. Суставы скрипели, протестуя. Ледяная вода из-под колонки обожгла, смывая остатки сна. Кофе, густой как солярка. Булка. Масло. Ритуал. Без этого – как без броника перед выходом. Жизнь – болото. Тихое, вонючее. Меня это устраивало. Пока не начала торчать из этого болота… она.

Последние две недели мой утренний осмотр местности стал упираться в соседский огород. Где появились соседи. У всех – порядок. А у них – джунгли, словно земля бунтует против аккуратных газонов. И она. С тяпкой, как с автоматом. Хрупкая. А дерется как черт, с каким-то отчаянным упрямством. Иногда выскакивал тот, мужичок. Щуплый, в очках с толстыми стеклами, но взгляд у него был цепкий, холодный, как у коршуна. Он не кричал, а шипел что-то, и по его лицу ползали злые мурашки. Она ему – улыбка, как солнечный зайчик, чмок в щеку – и снова в бой. Будто ставила галочку: «успокоен, можно продолжать». Мне этот мужик был противен. Непонятно почему. Просто видел его тип – подлый, мстительный.

А потом она меня заметила. Теперь, стоит моей тени упасть на окно – оборачивается и машет. Весело, нагло. Я киваю в ответ, а под ложечкой сосет. Знакомое чувство. Как перед засадой, когда знаешь, что за камнем сидит душман, а идти все равно надо.

Сегодня – та же песня. Стоит, залитая солнцем. Ноги – белые, не здешние, будто ее только что из какого-то подвала выпустили. Маечка… С дурацкой надписью. Вчерашняя: «Still waters run deep». «В тихом омуте…», – перевел я. Позавчерашняя на веревке: «The forbidden fruit…» «Запретный плод…»

А сегодня. Белая майка. Черные буквы: «Strike while the iron is hot».

«Куй железо…»

Мозг – трах! – как от близкого разрыва. Три майки. Три послания. Шифровка. Прямой наводкой по моим мозгам. И она, будто поймав мысль, бросает в мое окно взгляд. Не взгляд – выстрел. Потом тянется, выгибает спину так, что каждый позвонок просится под пальцы, и уходит. Вызов. Открытый и наглый.

Всё, олух, попал, – буркнул я сам себе. – Или это контузия так шалит? Но шифр-то читаю. Значит, голова еще на месте.

Терпение лопнуло. Планов нет. Есть цель. Их «копейки» нет – хорошо, значит, коршун улетел. Дверь в их дом приоткрыта. Вошел без стука. Тишина. Пауза перед боем.

Она стоит посреди комнаты. Скрестила руки. А под тонкой тканью майки… Грудь. Соски проступают сквозь ткань. Смотрит на меня. Не испугано. Оценивающе. Как на разведчика, который вышел на связь.

– Одна? – хриплю я. Словно гвозди в горле.

Кивает.Молча. Глаза говорят больше: «Наконец-то».

–Пока одна, – уточняет она, и в этих двух словах – целая повесть. И тут же, будто так и надо: – Чаю будешь?

Киваю.Шаг к ней. Вблизи – ослепительная. Ямочки. Нос вздернут. А глаза… Зеленые, с золотыми чертями. Хищница. Знакомая. До боли знакомая.

Тянусь к ней. А она – юрк! – к столу, за чайником.

Играет. Кота с мышкой.

Смотрю на нее.Шорты. Трусики сквозь ткань… Потом гляжу на свои штаны. Опа. Там «дружок» уже встал по тревоге, рисует панораму. Она заметила. Уголок рта дернулся. А сама изогнулась, спину подставила. Нагло. Вызывающе.

Шагаю по комнате. Кровь в висках стучит. Хочу ее. Тут и сейчас. Мысль о мужике-коршуне пронеслась и испарилась. Сжег мосты.

Вдруг ее рука скользит по моим штанам, сжимает напряг. Искра.

–Поможешь варенье достать? С верхней полки? Ты высокий…

–Ага, – хриплю. – С удовольствием.

Кладовка. Теснота. Пахнет пылью, старым деревом и вареной вишней. Она на табуретке, тянется к полке. Я – за талию. Кожа горячая, живая. Она тянется дальше, и ее попа… упирается мне в лицо. Запах. Мыло, пот и что-то… горьковато-сладкое. Полынь? Нет. Духи? Нет. Знакомо. До тошноты знакомо. Голова закружилась, в ушах зазвенело.

Конец игре. Сейчас или никогда.

Руки сами срывают с нее шорты с трусами. Ослепительная белизна. Она ахает, теряет равновесие и плюхается на меня. Чувствую каждую ее косточку, каждый изгиб. Она вскакивает, пытается одеться, изгибается… Голая. Нагло. И смотрит на меня, будто ждет, что буду делать.

Срываю свои штаны. Прижимаю ее к прохладной, шершавой стене. Она не дергается. Только постанывает. Горячая.

Хлопок двери. Голос, женский, строгий:

–Сестренка! Ты где?

Замираем. Сердце колотится где-то в глотке.

–В туалете! – бодро, с тенью волнения кричит она. – Подожди на кухне! Я сейчас!

А вот я не стал ждать. Мой ствол сам нашел теплую, влажную щель между ее ягодиц.

–Тихо… – шепчет она, а сама выгибается навстречу. – Не шуми… Ой!

Вошел.Глубоко. Она поддается вперед, и ее попа сама ведет свой танец, принимая меня все глубже.

–Только… не в меня, – задыхается, и в голосе сквозит настоящая тревога. – Ясно?

Киваю, стиснув зубы. Работаю бедрами, чувствуя, как нарастает волна. В последний миг выдергиваюсь. Горячее выплескивается на ее спину, на белые ягодицы. Отпускаю. Стою. Пустой. Опустошенный.

Ну, щас начнется… скандал, крики, а там и коршун подлетит…

Она оборачивается. И… улыбается. Спокойно так, будто только что выпила чаю, а не трахалась в кладовке с соседом. Поднимает свои голубые трусики и начинает не спеша вытирать мою сперму со своей кожи. Потом опускается передо мной на колени. И этими же, влажными от нас трусиками, вытирает меня. Нежно, почти с благоговением. Поднимает глаза… В них – океан зелени и золота. И губами, легонько-легонько, касается головки. Ток прошел по всему телу, от копчика до затылка.

–Ну и хулиган же ты, бывший офицер, – шепчет она. Упрек, а в нем – смех и какая-то безумная нежность. – Больше так не делай… без спроса. Сиди тихо. Я уведу ее. Потом разберемся. С тобой.

От ее губ и этого взгляда «дружок» снова встал в строй, будто и не было разрядки. Она улыбается хитрой, довольной ухмылкой, выскальзывает из кладовки, прижимая трусики к груди. На прощание бросает взгляд – полный обещания, вызова и чего-то такого, от чего сжимается желудок.

Я остался один. В темноте, в пыли. Пахнет ею, грехом и вишневым вареньем. В кармане – ключи, в стволе, что лежит в тайнике, – один патрон, в голове – ебаный бардак. Стабильность. Хотя нет. Только что ее и не стало. Эта женщина вломилась в мою выстроенную оборону, как танк, и теперь тишина стала звенящей, а в воздухе пахнет порохом.

Кто ты, черт возьми? И почему, когда ты сказала «бывший офицер»… этот голос… будто пробил ту самую стену в голове?

Память,как минное поле, шевельнулось, обещая взрывы. Но ясно было одно: «тихий омут» оказался чертовски глубоким и сладким. И я уже был по уши в этой воде. Выбраться? Даже не хотелось.

ГЛАВА 2. ФРАЗА

Эпиграф:

«Память— это окоп, в котором сидят все твои мертвые. Лучше в него не смотреть, а то начнут окликать по именам».

(Из афганских суеверий)

Стою в её чулане, как дурак на посту. В ноздрях – гремучая смесь: запах её тела, вишнёвого варенья и моей же спермы. Стою и не могу сдвинуться с места, будто сапёр, нащупавший ногой неразорвавшуюся мину. В голове – вата. В ушах – высокий звон, знакомый, как собственное дыхание. В штанах – остаточные явления, приятная тяжесть. Хорошо пахнет. Слишком хорошо. Пора делать ноги, пока не начался обстрел.

За дверью – её голос, бодрый, как будто она только что чай разливала, а не принимала в чулане соседа. «Пошли во двор, я тебе покажу мои будущие грядки!» Чистая работа. Отвела угрозу, как профи.

Вываливаюсь из кладовки в комнату. Пусто. Только мухи блаженно жужжат над остатками завтрака. И тут скрип – она вернулась. Одна. Стоит, будто только что с плаца, только волосы чуть растрёпаны, да на шее красное пятно от моей щетины. Как штампик «принято».

– Ну что, – ломаю тишину, голос хриплый, будто наглотался пыли. – С вареньем разобрались. Правда, не совсем тем путём.

–Разобрались, – тихо отвечает она, и взгляд её скользит по моим штанам, где уже начинает шевелиться новая диверсионная группа. – Очень… тщательно.

Шаг ко мне. Глаза зелёные, а в них – целый арсенал: торжество, испуг и какая-то чёртова знающая тоска.

–Илья… Ты помнишь?

–Что помнить? – передёргиваю плечом. – Ассортимент твоих маечек? Или то, как ты на табурете, как на пружине, качалась? Это ещё не скоро забудешь.

–Нет, – качает головой, губы дрожат, будто от порыва ветра. – Не это. Помнишь… тот самый анекдот, про лейтенанта и медсестру в палаточном лагере? Ты его всегда рассказывал, когда хотел меня смутить…

Замолкает, видя моё лицо. Пустое, как списанный ангар. Меня снова корёжит. Вечно так. Люди тыкают в меня обрывками моего же прошлого, как штыком, а я тупо смотрю, как БТР на велосипед.

– Какой ещё анекдот? – голос звучит хрипло и зло, будто завёлся с полтыка. – Не помню. И не надо. У меня в голове после того фугаса – как на свалке списанной техники. Всё в кучу, и ничего не работает.

Вижу, как она бледнеет. Словно получила контрольный в голову. Но тут же берёт себя в руки, выпрямляется, и на лице – та самая, солнечная улыбка, которой она, наверное, мужичка своего усмиряет.

– Ладно, не важно. – Снова подходит ближе, грудь почти касается моей руки. Чувствую, как по спине бегут мурашки. – Тогда, может, помнишь вот что… – Смотрит мне прямо в глаза, облизывает губы и шепчет так, что каждое слово врезается в память, как штык-нож в землю: – «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».

Тишина.

Сначала – ничего. Пустота, как в ангаре после дембеля. Потом, из самой глубины черепа, тупая, тяжёлая боль. Не вспышка, а именно чугунный шар, который медленно, со скрежетом, перекатился с виска на висок. В ушах – звон, комната поплыла, как в дымовой завесе. Моргаю, хватаюсь за косяк двери, чтобы не грохнуться.

– Ты чего? – её голос пробивается сквозь звон. Испуганный, фальшивый, как китайские часы.

Боль уходит так же внезапно, как и пришла. Оставив после себя лёгкую тошноту и щемящее чувство, будто я только что прошёл мимо чего-то огромного и важного, но так и не разглядел его в тумане.

– Голова… – прохрипел я, отнимая ладонь ото лба. – Контузия. Бывает. Рубильник щёлкнул.

Поднимаю на неё взгляд. И вижу не то, что ожидал. Не смущение, не досаду. Вижу панику. Настоящую, дикую, звериную панику в её глазах. Она смотрит на меня, как на призрака, широко раскрыв глаза, и губы беззвучно шепчут: «Неужели?..» Она поняла. Окончательно и бесповоротно. Щит, за которым она пряталась, рухнул, и перед ней оказался не я, а моя пустота.

Но это длится лишь долю секунды. Она резко отворачивается, делая вид, что поправляет складку на занавеске. Плечи напряжены до белизны на костяшках пальцев.

– Да… да, конечно, контузия, – выдавливает она, и голос снова становится гладким, почти безразличным. – Извини, не подумала. Не надо было…

Она не договорила. Не надо было что? Говорить эту дурацкую, щемящую фразу? Которая явно что-то для неё значила. Которая для неё была паролем. Которым она тщетно пыталась открыть мой сейф с песком вместо содержимого.

В огороде – взрыв смеха её сестры. Реальность врывается в комнату, грубая и безжалостная.

– Ладно, – отталкиваюсь от косяка. Чувствую себя выжатым и обманутым. Кем – не понимаю. – Я пошёл. А то, того… дезертировал.

– Илья, – снова окликает она меня, уже у двери.

Оборачиваюсь. Паники в её глазах нет. Есть только твёрдая, холодная решимость. Та самая, с которой она шла на войну с сорняками. И с которой, как я теперь понимаю, она шла на войну за меня.

– Заходи ещё… – говорит она, и взгляд скользит вниз по моей фигуре, задерживаясь на причинённом беспокойстве. – …за вареньем. Оно у меня… сладкое. И банка ещё не пустая.

Её взгляд говорит чётко и недвусмысленно: «Это не конец. Это только разведка боем».

Выхожу, не ответив. Утреннее солнце бьёт в глаза, как прожектор при попытке к бегству. В голове – пустота, но в этой пустоте отчётливо звенит та самая, ни с чем не связанная фраза: «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».

И почему от этих слов пахнет не вишней и не её телом, а порохом, пылью дорог и остывшей сталью – вещами, которых я не помню, но которые узнаёт моё тело?

ГЛАВА 3. ГАРАЖНЫЙ РОМАНС И ПЛАТОК С ОБЕЩАНИЕМ

Эпиграф:

«Что такое фронтовая любовь?Это когда у тебя пять минут до атаки, а у неё – десять. И вы пытаетесь прожить всю жизнь в эти пятнадцать».

(Из воспоминаний десантника)

Эта белокожая дикарка оставила во мне ощущение, будто я голыми руками разрядил гранату – вроде цел, но весь измотан и трясусь. Аппетит проснулся звериный. Как будто голодному на войне выдали одну галету – только раздразнили. Хотелось всего и сразу. Я даже под душ не пошел – боялся смыть с кожи ее запах, этот гремучий коктейль из пота, вишни и чего-то сугубо женского. Ходил по своему бараку, как цепной пёс, и нюхал ладони, на которых остался её сладковатый дух. Идиот? Ещё какой. Но чертовски довольный идиот.

Блин! – мысленно ругался я, прилипнув к окну. – Как понять, одна она сейчас? Даже имени не спросил, балбес! И кто этот мужичонка щуплый? Муж? Так она с ним целуется, как с родным. Брат? Хрен там, взгляд у неё на него не сестринский.

Она вышла во двор. Не с тяпкой, а с лукошком, что-то собирала у забора. Наверняка видела мою рожу в окне. Мной овладело дикое желание – выскочить, схватить её за круглую попку и затолкать обратно в чулан. Но голова, слава богу, ещё не совсем отключилась. Хотя работала на одних подшипниках.

Пытался отвлечься. Достал свой старую двухстволку – почистить, ритуал. Но вместо канала ствола видел изгиб её спины. Взялся за гантели – качал мышцы, а в голове – её упругие ягодицы, уткнувшиеся мне в лицо. Всё было пропитано ею. Этот запах сводил с ума.

Принял радикальные меры. Сто отжиманий. До дрожи в руках. Потом – ледяной душ, по-армейски. Вода – как штыковая атака. Прошибает до костей. Кайф! Мозги на место встали. Захотелось жрать. Вправил яичницу с салом, заглотил полбуханки хлеба. Сидел, жевал, и мысль точила: А может, я – просто развлечение? Все эти маечки, взгляды – ей просто скучно? А чуланный трюк с трусиками – так, случайность?

Сомнения глодали. Вечер накрыл поселок, как шинель. Вышел во двор подышать, покурить. И тут – опа! В её доме светилось окно. Кухня. И – о чудо! – занавеска не была задернута. А на веревке, прямо на раме… висели они. Те самые голубые кружевные трусики. Те, что стали трофеем утреннего боя.

Сердце дёрнулось, как при взводе курка. Знак? Намёк? Или просто бельё сушится? Мозг завис. Но тело – этот старый «танк» – всё поняло без слов. Ноги сами понесли, как в атаку. К тому окну, к этим синим кружевам, висевшим, как знамя победы.

Не успел дойти, как услышал её голос. Не из дома. Из гаража! Тихий, но чёткий:

–Шевелись! Муж скоро будет.

В темноте гаража светилась щель. Я рванул внутрь, в полумрак, пахнущий бензином и машинным маслом. Руки сами потянулись к ширинке – молния расстегнулась с сухим треском. И тут она возникла из тени.

Не говоря ни слова, она выхватила моё «хозяйство». Холодные пальцы на горячей коже – мурашки по спине! Она наклонилась, и тёплый влажный язык лизнул головку. Легко, как кошка. Потом оторвалась, в темноте блеснули её хищные глаза:

–Умница… помыл. Чувствуется. – В голосе – смесь укора и похвалы.

И прежде чем я опомнился, она снова набросилась. Запихнула меня в рот так глубоко, что я аж охнул. Она торопилась, двигалась жадно – и поперхнулась, закашлялась.

–Осторожней, девочка! – прохрипел я. Но этот кашель спас от развязки. Дал передышку.

Взял управление на себя. Схватил её за голову, почувствовал шёлк волос. И начал трахать её в этот сладкий, горячий рот. Сначала нежно. Потом – сильнее, глубже. Она не сопротивлялась. Наоборот. Её рука юркнула под юбку. Я слышал, как пальцы шуршат по ткани трусиков, как она себя ласкает в такт моим движениям. Быстро. Отчаянно.

Вдруг её тело содрогнулось, выгнулось. Глухой стон вырвался между моих толчков. Она кончала! Судороги её горла, её содрогания – этого я не выдержал. Рванул её к себе и выплеснул в глотку всё, что копилось за день. Горячо. Обильно.

Она не выплюнула. Отстранилась, достала из кармана маленький платочек с вышивкой. Сплюнула в него. Аккуратно сложила. И сунула мне в руку. Её пальцы были липкими.

–Увидишь такой же платочек… – прошептала она, и в темноте блеснула улыбка, – …значит, можно приходить. Снова. Только не потеряй, бывший офицер.

Мы разошлись стремительно. Я – крадучись, как диверсант, к своему забору. Только перемахнул и прилип к тени сарая, как во двор въехала «копейка». Заскрипели тормоза. Она выбежала из гаража навстречу, сияющая.

–Милый! Ну наконец-то! – голос звенел искренней радостью. Она бросилась мужу на шею, начала целовать, что-то быстро рассказывая.

Я стоял, прислонившись к холодной стене сарая, и смотрел на эту картину. В руке – платок, тёплый, влажный, с запахом спермы и её слюны. В голове – каша.

Ну и бестия… – подумал я с восхищением и лёгкой тошнотой. – Ясно, значит замужняя. И только что глотала у меня, а теперь с мужем в обнимку. Цирк.

Но тошноту тут же сменила новая волна желания. Ещё сильнее прежней. Глядя, как она вешается на этого щуплого мужика, я хотел её ещё больше. До потери пульса.

Платок в руке казался раскалённым. Я поднёс его к носу. Пахло… обещанием. Сложил аккуратно, как секретный пакет, и сунул во внутренний карман гимнастёрки. Рядом с орденом. Ирония.

Тихий омут… Да, он оказался бездонным. И я уже не просто тону – я падаю на дно. И главное – абсолютно добровольно. Осталось только не прозевать, когда появится следующий платок.

ГЛАВА 4. УТРЕННИЙ ДОКЛАД И НЕЖДАННЫЙ «СБОЙ СИСТЕМЫ»

Эпиграф:

«На службе два главных принципа:никогда не верь утренним рапортам и всегда проверяй боеготовность личного состава».

(Из устава начальника караула)

Рано утром, едва рассвело, я уже мчался на завод. Охрана – дело не терпящее опозданий, даже если в голове гудит, как после доброй порции самогона, а в кармане гимнастерки лежит тот самый, тепленький, с сюрпризом, платочек. Мыслями я был все еще в гараже, с ее горячим ртом и хищными глазками. Но долг есть долг.

В моем подчинении – разношерстная компания: и крепкие парни, прошедшие «университеты», и женщины, которые порой построже любого сержанта. Первым делом – доклад. Вызвал к себе в дежурку Машеньку. Наша традиция. Она – надежная, глаз-алмаз, знает все входы-выходы и подозрительные тени. И… у нас есть свой ритуал доклада.

Вошла. Вид – деловой, форма сидит ладно, но в глазах – знакомый огонек.

–Дежурство прошло спокойно, товарищ начальник караула, – отрапортовала четко, как полагается. – Зафиксировано два ложных срабатывания датчиков на восточном складе, вероятно, кошки. Вахтеры Иванов и Петрова бодрствуют. Объект под контролем.

Пока она говорила, уже привычным движением облокотилась об мой письменный стол, заваленный рапортами и схемами объекта. И так же привычно, чуть скользнув бедром, приспустила форменную юбку, обнажив плотный, аппетитный зад, знакомый мне до последней ямочки. Белье? Сегодня – красное. Страстное. Как сигнальная ракета.

Я подошел, готовый приступить к «регулярной процедуре дополнения доклада». Рука потянулась к ее крутым бедрам… Но тут случилось нечто из ряда вон. Мой верный «боевой товарищ», который обычно в таких ситуациях вставал по стойке «смирно» быстрее новобранца, предательски повис, как мокрый бинт. Полное отсутствие боеготовности!

Блин, – мелькнула паническая мысль. – Первый раз за всю историю наших докладов! Неужто платок в кармане так гипнотизирует? Или вчерашний «гаражный романс» выбил все соки?

Машенька, почувствовав заминку, обернулась, бровь вопросительно поползла вверх:

–Товарищ начальник? Что-то не так? – В ее голосе – смесь недоумения и зарождающейся обиды. Мол, я тут зад выставила, а ты чего?

Стыдно стало. Как перед строем. Надо срочно исправлять ситуацию! Осторожно, но твердо беру ее за голову, опускаю. Она смотрит с возрастающим непониманием. Сую свой поникший «агрегат» ей в рот. Не как обычно – с азартом, а больше от отчаяния. Работай, дружок, не подведи!

Машенька не ожидала такого поворота. Задергалась, замычала что-то невнятное сквозь сомкнутые губы. Попыталась отстраниться. Но я крепче сжал ее голову, силой притягивая к своему еще вялому, но все же начальному «оборудованию». Губы ее уперлись в лобок, в самый «волосатый плацдарм».

Она недовольна! Сильнее пытается вырваться, толкается руками. Но что поразительно – зубки не сжимает. Не кусает. Это меня, парадоксальным образом, только раззадорило. В голове всплыл образ соседки – ее хищные зеленые глаза, влажный ротик в полумраке гаража… И о чудо! Член отозвался! Сначала робко, потом все увереннее начал набирать мощь, наливаясь кровью и воспоминаниями.

Я увлекся. Толкал глубже, сильнее, забыв, что Машенька – не та загадочная северянка. Увлекся настолько, что лишь по хриплым, захлебывающимся звукам из-под стола понял – ей не хватает воздуха! Она реально начала задыхаться, бить меня по бедрам.

Стоп! Перебор! – пронеслось в голове трезвой мыслью. Резко отпустил ее голову. Поднял с колен. Лицо у нее было красное, глаза слезились, на губах – слюни. Посадил ее голым задом прямо на груду бумаг на столе. Бумаги зашуршали протестом.

– Тихо, Машенька, тихо… – прошептал я, целуя ее в пухлые, обиженные губы. Прижал к себе, чувствуя, как дрожит ее тело. – Прости, занесло… – Успокаивал, гладя по спине.

Потом раздвинул ее широкие, крепкие ляжки. Привычным, отработанным движением нашел влажный вход и засадил в нее разом, до упора. Она ахнула, но уже не от злости, а от знакомого ощущения.

Постепенно она отходила от шока. Сначала неохотно, потом все азартнее начала подмахивать мне навстречу. Темп нарастал. Ее большие, пышные сиськи в расстегнутой гимнастерке болтались из стороны в сторону, как спелые дыни на ветру. Со лба у меня ручьями лил горячий пот, но «задор» только крепчал, подгоняемый и ее стоном, и моими собственными фантазиями.

Машенька застонала – громко, сладостно, по-хозяйски. Знакомые судороги пробежали по ее телу. Я уже не сдерживался. В мощном, финальном рывке прижал ее к себе, впился в ее пунцовые, пухлые губы… И в голове словно ударила молния! Белая вспышка, на мгновение выжгла сознание. Горячая лава хлынула из меня, заливая ее лоно щедро, без остатка.

Блин! – очнулся я первым делом. – Не успел вытащить! Совсем забылся!

Она тоже не сразу поняла масштаб катастрофы. Повисла на мне, вся мокрая, благодушно-расслабленно улыбаясь, как кот на печке. Потом ее довольный взгляд скользнул вниз… и увидел. Увидел, как из ее раскрасневшихся, чуть приоткрытых половых губ густой белой рекой сочится и вытекает на стол, прямо на рапорт о ложных срабатываниях датчиков, дымящаяся от тепла сперма.

Ее реакция была мгновенной и сокрушительной. Как ураган! Сильнейшая пощечина обрушилась мне на физиономию. Звонко, сочно. Хлоп! – как выстрел.

Я только ухмыльнулся, стойко приняв удар. Кровь выступила на губе. Не растерялся – снова вцепился в ее губы, целуя жадно, с солоноватым привкусом крови. Она сначала отбивалась, потом затихла, отвечая на поцелуй уже без злости, но с остатками обиды.

– Козел! Конченый козел! – выдохнула она, отрываясь. – Ты что, сдурел? Весь стол… и юбка!

Но я видел по ее глазам – злость напускная. Глубинная, животная удовлетворенность светилась в них. Мы оба рассмеялись – нервно, с облегчением.