Синтез – 5 (Застывшие клинки)

Влад искал свой знаменитый «взгляд». Он стоял перед зеркалом в маске, пытаясь поймать в собственных глазах ту самую безбашенную, расчётливую искру азарта, которая сбивала с толку соперников. Сначала получалась лишь усталая маска. Потом, к вечеру, когда мышцы горели огнём, а сознание отключилось от усталости, он вдруг поймал ее – мимолётный, хитрый блеск в глубине зрачка. Он сделал короткий взмах и поразил соперника никому не известным приёмом. После сего сначала засмеялся и только потом осознал что противником было его же собственное отражение в зеркале. Осколки не посыпались, зеркало имело специальную защиту. Он радовался как ребёнок выигравший свой первый бой. Было ощущение что это был его первый по-настоящему живой звук за последние годы.

Физика взяла реванш. Теперь, когда нейронные пути начали прорастать сквозь ржавчину, нужно было срочно наращивать «железо». Светлана Егоровна превратилась в безжалостного механика.

Они мучили свои тела. Чередование спринтов по залу с выпадами, от которых горели все мышцы. Работа с утяжелителями, заставлявшая дрожать руки, державшие рапиру. Упражнения на координацию, где Влад, Алексей и Герман, связанные одной лентой, должны были двигаться синхронно, и падение одного валило всех.

Боль стала константой. Она жила в них глухим гулом, обостряясь к вечеру до огненных вспышек в мышцах. Герман скрипел зубами, стискивая гантели. Алексей, бледный как полотно, методично, с закрытыми глазами, выполнял очередной подход, его разум превозмогал бунтующую плоть. Влад чувствовал, как его сознание, привыкшее к цифровым безболезненным пространствам, с ужасом и изумлением открывало для себя реальность собственного тела – хрупкого, мятущегося и живого.

Они засыпали тут же, на матах, не успев дойти до душа, согретые собственным паром и запахом разогретой мази. Их сны были лишены картинок – это были чистые сенсорные потоки: ритм дыхания, эхо удара, растяжение мышцы.

С утра они снова брали в руки рапиры. На сегодня Светлана Егоровна заткнула им уши и заклеила непрозрачным скотчем защитные сетки масок, сильно ограничив периферийное зрение.

– Вы слишком полагаетесь на глаза и на слух, – сказала она. – Ваша связь должна быть глубже. Дышите в такт. Чувствуйте вибрацию паркета.

Первые попытки были катастрофой. Они сталкивались, теряли дистанцию, их удары летели в пустоту. Мир сузился до тактильного шума и смутных силуэтов. Но постепенно, через часы слепого, глухого плавания, они начали ловить иные сигналы. Влад научился чувствовать готовящуюся атаку Германа по тому, как воздух перед ним сгущался и смещался. Алексей, не видя Влада, начал предугадывать его импровизации по изменению ритма их общего дыхания – Влад всегда делал микро-паузу перед рискованным броском.

К концу дня, вынув беруши и отодрав скотч, они обнаружили, что мир стал невероятно громким и ярким. Звон клинка бил по барабанным перепонкам, как удар гонга. Движения партнёра читались не только глазами, но и всей кожей. Они заговорили снова, но их слова теперь были короче, чем время реакции на выпад: «Дави», «Жди», «Давай». Этого было достаточно

Последний день перед финальной сутками отдыха. Светлана Егоровна молча указала им на дорожку. Никаких команд. Никаких ограничений.

И они просто начали фехтовать, как пробудившийся механизм. Герман по-прежнему был ураганом, но теперь это был направленный шторм, чьи порывы Алексей как бы предсказывал и направлял едва заметными смещениями. Алексей больше не ждал – он провоцировал, создавая для Германа идеальные моменты для атаки ложными открытиями своей защиты. А Влад парил между ними, как хищная птица, его импровизации больше не были отчаянными прыжками в неизвестность. Они были точными ударами по слабы местам, которые создавали для него его же друзья. Он видел картину целиком: где будет Герман через два шага, куда отведёт противника Алексей своим следующим финтом.

Они собирали пазл. Каждая удачная связка, каждый отточенный, почти идеальный укол встречался молчаливым, тяжёлым взглядом через маску, в котором читалось одно: «Да. Вот оно. Помнишь?»

Когда они наконец опустили клинки, с них лил пот, а в горле стоял ком от нахлынувших, невысказанных эмоций. Они были разбиты, опустошены и невероятно, до головокружения, живы.

В зале никого не было, Светлана Егоровна не стала их отвлекать, а оставила на столе билеты на поезд и написала записку: «Пацаны. Я уехала с младшей группой, их отбор начинается сегодня. Ваш поезд в 14:20 с центрального. Билеты здесь. Не опоздайте. Удачи. С.Е.»

Прошло пять дней. А ощущение было, что они прожили в этом зале целую жизнь – тёмную, болезненную, блистательную жизнь, которой у них не было долгих четыре года.

Вечером они ели безвкусную овсянку, которую оставила им Светлана Егоровна, и растирали друг другу забитые мышцы, не проронив ни слова. Только тихий треск суставов, ровное дыхание и тяжёлый, сладкий груз накопленной усталости. После чего они провалились в глубокий сон.

Сегодня они были просто тремя парнями, которые прошли через огонь и, обгоревшие, нашли в пепле нечто бесценное – самих себя. Точнее, ту часть себя, которую считали навсегда утерянной. Она была исцарапанной, измотанной, но она ожила.

Глава 3. Калуга.

Когда они проснулись, ощущение было, будто их выдернули из глубокого, тёмного колодца и швырнули под ослепительное солнце. Проснулись они от давящей тишины опустевшего зала. Лучи света, пробивавшиеся сквозь высокие запылённые окна, падали прямо на них, валявшихся на матах в самом центре.

Влад первым открыл глаза и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где он и какой сейчас век на дворе. Всё тело ныло единой, монолитной болью – знакомой и почти успокаивающей после недели ада. Потом он услышал храп Германа и тихое, ровное дыхание Алексея.

Он сел, потёр лицо, и взгляд его упал на стол у стены. На нём лежали три конверта и листок, придавленный связкой ключей.

Записка от Светланы Егоровны была краткой, как команда: «Пацаны. Я уехала с младшей группой, их отбор начинается сегодня. Ваш поезд в 14:20 с центрального. Билеты здесь. Не опоздайте. Удачи. С.Е.»

Ледяная струйка паники пробежала по спине. Влад рывком вскочил, отчего мир на секунду поплыл. Он взглянул на большие круглые часы над входом.

Стрелки показывали без десяти двенадцать.

– Ребята! – его голос, скрипучий от сна, разрезал тишину. – Вставайте! Нам крышка!

Последующие двадцать минут превратились в сюрреалистичный, лихорадочный хаос. Телефоны, заброшенные ещё в первый день тренировок, оказались мёртвыми кирпичиками. Календаря в зале не было. Они бестолково метались, запихивая в сумки мокрую от пота форму, рапиры, разномастные носки и остатки спортивного питания. Мысли путались: «Всё пропало… Мы её подвели… 14:20… вокзал… такси? На такси!»

Они высыпали на улицу, ослеплённые непривычным дневным светом, и, руками, поймали первую же машину. «На вокзал, быстро, мы опаздываем на поезд!» – выпалил Влад, втискиваясь на заднее сиденье вместе с двумя другими и их громоздким снаряжением.

Дорога слилась в тревожный полуденный кошмар. Каждая красная лампочка светофора казалась личным оскорблением. Герман, сидя на сумке, бормотал что-то несвязное про графики и расписания. Алексей молча смотрел в окно, но Влад видел, как тот нервно постукивает пальцем по колену – сбой в его всегда безупречном внутреннем хронометре.

Они ворвались в здание вокзала, когда громкоговоритель уже объявлял их рейс. Последний рывок через зал ожидания, по лестнице, на перрон. Поезд уже стоял, готовый к отправлению.

– Стойте! – закричал Герман, несясь вперёд, последнем издыхании.

Проводница, женщина лет пятидесяти с умным, уставшим лицом, взглянула на них: три перекошенных от усталости и паники парня в спортивных штанах и куртках, с дикими глазами и огромными сумками. Она вздохнула.

– Опоздали, – сказала она беззлобно. Но её взгляд скользнул по спортивным сумкам, задержался на знакомом логотипе школы олимпийского резерва на бирке у Германа. Что-то дрогнуло в её памяти. – Спортсмены? На соревнования?

– Да! – выдохнул Влад. – На отбор. Последний шанс…

Проводница молча кивнула, отодвинулась. – Бегом. У вас какой вагон? У меня десятый. И чтобы тихо.

Они втиснулись в узкий тамбур как раз в тот момент, когда поезд дрогнул и тронулся с места. Сердце бешено колотилось, смешивая облегчение с новой порцией адреналина. Им предстояло пройти почти через весь состав.

Проталкиваясь сквозь вагоны, они привлекали недоумённые и раздражённые взгляды пассажиров. И вот, протиснувшись в свой вагон они замерли.

В купе, заваленном рюкзачками и бутербродами, сидела Светлана Егоровна. Рядом с ней – пятеро карапузов лет десяти-двенадцати в спортивных костюмчиках, с широко раскрытыми глазами. Наступила секунда гробовой тишины.

Затем Светлана Егоровна медленно подняла взгляд от блокнота с заявками. Её лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего. Это было страшнее любой ярости.

– Влад, – произнесла она ледяным, ровным тоном. – Алексей. Герман. Объясните.

Герман попытался выдать что-то вроде улыбки. – Мы… э… вовремя. Чуть не опоздали, но…

– Я вижу, – перебила его тренер. Она посмотрела на часы. – Мой поезд как и ваш отходит в 14:20. Только ваш будет завтра.

Тишина в купе стала звонкой. Даже малыши затихли, чувствуя накал взрослого позора.

Алексей первым сообразил. Он медленно вытащил из кармана смятый конверт, вынул билет. Герман и Влад последовали его примеру. Время отправления: 08/06/2026г. Киевский вокзал 14:20.

– А сегодня какое число? – Удивился он.

Они сели не на свой поезд. Они сели на поезд Светланы Егоровны.

Сначала кто-то из малышей сдавленно хихикнул. Потом ещё один. А потом грохот хохота, уже ничем не сдерживаемого, покатился по всему вагону от их купе. Ребята стояли, красные как раки, опустив головы, чувствуя себя идиотами вселенского масштаба.

Светлана Егоровна не смеялась. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и снова открыла их.

– Ладно, – сказала она с таким спокойствием, от которого стало очень стыдно. – Значит, план «А» провален. Будем работать с планом «Б». В Калуге вас конечно же высадят. Ваш поезд будет завтра. Где будете ночевать?

– Да не переживайте Светлана Егоровна от вокзала далеко уходить не будем. – Уверил её Влад.

Так они и оказались в Калуге, высаженные на станции с рюкзаками за плечами, как три бравых, но чрезвычайно невезучих туриста. Стыд постепенно растворялся в усталости и абсурдности ситуации. Вариант с гостиницей отпал сам собой – Наличных денег на троих после спонтанного такси и неудачного квеста по вокзалу почти не осталось.

– А давайте у Яченского водохранилища, это не далеко, – Предложил Влад. – А что посидим у костра, там очень красиво я с батей туда на рыбалку ездил. Переночуем под звёздным небом.

– Глупо. Но романтично. Я за – отозвался Герман – Небо звёзды лето.

– Я тоже за. – Поддержал ребят Лёха – Только давайте сначала посидим в кафешке и зарядим свои телефоны.

Нашли подходящую полянку у реки, недалеко от путей. Натаскали хвороста, развели костёр.

И вот, сидя у огня, под треск поленьев и далёкий гудок проходящего состава, они наконец расслабились. Уже вечером вспоминая всю абсурдность ситуации Герман первым начал смеяться – сперва тихо, потом всё громче, пока не схватился за живот.

– Боже, мы – идиоты! – выдохнул он сквозь смех. – Вся Москва, наверное, слышала, как мы неслись на вокзал!

– Статистическая вероятность такой ошибки, учитывая состояние когнитивных функций после пятидневного стресса, была около 8%, – невозмутимо заметил Алексей, подбрасывая в костёр щепку. – Но мы всегда были склонны бить рекорды.

– Хоть бы проводница та нас не пустила, – усмехнулся Влад, протягивая руки к теплу.

Они молча смотрели на огонь. Смех стих, осталась лишь тёплая, усталая лёгкость. Где-то вдали кричала сова. Пахло дымом, речной сыростью и свободой. Настоящей, глупой, непредсказуемой свободой, которую не купишь за деньги и не найдёшь в дипломе.

– Знаете, – тихо сказал Влад. – Это… даже лучше. Действительно отдохнём перед отборочными. А если бы мы остались, сейчас бы выматывали себя по полной.

Герман кивнул, разрывая очередную упаковку сосисок и нанизывая одну из них на кончик сломанной рапиры, которую он в спешке так же закинул в свою сумку. Алексей откинулся на рюкзак, уставившись на усыпанное звёздами небо – такое яркое, каким не бывает в Москве.

А утром когда проснулись то поняли что ничего не поняли. Они совсем не далеко зашли от водохранилища в калужский бор, а оказалось что заблудились.

Лес, который ещё вчера вечером казался просто обычным ухоженным бором у водохранилища, с рассветом преобразился. Воздух, наполненный запахами хвои и влажной земли, струился между стволами сосен и лучами раннего солнца, пробивавшимися сквозь высокие кроны. Тишина, не было слышно никаких признаков большого города, её наполняло только щебетание невидимых птиц, далёкое журчание воды и учащённое от тревоги дыхание ребят. Они шли уже несколько часов, с того самого момента, как поняли, что тропинка к станции бесследно испарилась, а GPS на всех трех телефонах показывал лишь вращающийся значок «поиск сети».

– Ещё холм, – сказал Герман, отодвигая мокрую от пота прядь волос со лба. Его спортивная выносливость, так ценимая на соревнованиях, теперь казалась единственным необходимым активом. – Сверху должно быть видно хоть что-то. Хоть трубу какую-нибудь.

Лёха, просто кивнул, экономя дыхание. Его мысли, обычно занятые анализом тактики или историческими параллелями, сейчас лихорадочно прокручивали карту области. Такого густого массива леса здесь просто не должно было быть.

Влад, молча шёл сзади, его взгляд скользил по стволам деревьев, мху, узорам света и тени, как будто он пытался зарисовать их в памяти.

Они взбирались на холм, цепляясь за корни и скользя по осыпавшейся хвое. И когда, наконец, сосны расступились, а под ногами вместо мягкой подстилки появилась каменистая, поросшая вереском луговина, мир перевернулся.

Глава 4. Сказка.

Мы вышли на открытый простор, на самую макушку холма, и воздух вырвался из груди тихим свистом. От изумления.

Перед нами, в долине, залитой мягким, золотистым светом утреннего солнца, лежал город. Но какой город? Этот город был вырезан из самой сказки, из тех смутных образов, что рождаются при чтении былин или старинных преданий.

Он был деревянным. Высокий частокол, опоясывавший его по всему периметру, был крепостной стеной из темных, остро заточенных брёвен, толщиной в два, а то и три человеческих роста. Через равные промежутки из него вырастали сторожевые башенки под островерхими тесовыми кровлями, похожие на шлемы былинных богатырей, охраняющих покой. За этой грозной оправой теснился, сверкал и переливался разноцветным узором сам город, с резными и расписными фасадами знаний. Не город, а СКАЗКА.

Крыши, крутые, как горки, были покрыты темно-серым лемехом – деревянной чешуёй, которая на солнце отливала серебром и чернью. Стены срубов, сложенных из отёсанных до янтарной гладкости брёвен, горели тёплым медовым светом. Но главное каждый фасад, каждый наличник, каждое крыльцо было испещрено диковинной резьбой. Здесь сплетались в сложном хороводе стилизованные солнца с лучами-треугольниками, русалки-берегини с ветвистыми хвостами, цветы и звери, птицы Сирин с женскими лицами и расписными крыльями. И все это было не монохромным, а вся резьба сияла яркими красками. Яркой киноварью, охрой, лазурью и изумрудной зеленью были выписаны детали, подчёркнуты завитки, обведены контуры. Город выглядел как гигантская, невероятно сложная прялка, расписанная рукой мастера, который знал тайный язык узоров.

От подножия нашего холма к массивным, дубовым воротам в стене вился широкий, наезженный тракт. Он был песчано-жёлтым, и по нему, как по живой артерии, двигалась жизнь. Медленно, с покрякиванием, тащились телеги, гружёные сеном и бочками, запряжённые невысокими мохнатыми лошадками. Всадники в простых, но крепких кафтанах ехали рысцой или шагом. Но больше всего было пеших людей: мужчин в холщовых рубахах навыпуск, подпоясанных веревками, женщин в длинных, по щиколотку, сарафанах и цветастых платках. Солнце, еще нежное утреннее, падало на них боковым светом, и я, завороженный, наблюдал, как оно выхватывает и одушевляет каждую текстуру: грубую ткань рубахи, полированную гладь дубовой тележной дуги, теплую шероховатость бревенчатой стены, блеск конской сбруи.

За городом расстилались аккуратные поля, поделённые на полосы, а дальше, на горизонте, синел редкий, будто тронутый сединой, лес. Ни линий электропередач. Ни столбов. Ни одного намёка на дым заводских труб или блик стекла. Только дымок, тонкими белыми нитями вьющийся из множества печных труб, да тяжёлый, звенящий отдалённым гулом жизни воздух.

– Это… – начал я, но голос сорвался.

– Киностудия, – хрипло выдавил Герман, но в его тоне не было ни капли уверенности. Масштаб был не киношный. Он был… настоящим.

Леша стоял неподвижно. – Смотрите на центральной башне, у ворот, – прошептал он. – Там… движение. Оно какое-то тревожное.

Я присмотрелся. И мне показалось, что в завитках растительного орнамента, обрамляющего ворота, промелькнула тень, слишком плавная и целенаправленная для игры света. Будто резная виноградная лента на миг ожила и качнула листом.

Тишину, давившую на уши после леса, вдруг разорвал звук – низкий, протяжный, медный. Это был набат. Глухой, властный удар в огромный колокол, висевший, как я теперь разглядел, на самой высокой башне в центре города. Звук волной покатился по долине, ударил в наш холм и замер в почве под ногами.

На тракте движение на мгновение замерло, а затем стало намного оживлённее. Всадники пришпорили коней, пешие ускорили шаг, направляясь к воротам. Город, этот дивный, страшный, нереальный город, собирался от кого-то или чего-то обороняться. И мы, трое в мокрых от пота спортивных костюмах, с рюкзаками за плечами, стояли на холме, как пригвождённые, глядя на единственное место, где была видна жизнь. Где пахло дымом очага и тёплым хлебом. Где не было ни единого нам знакомого ориентира.

– Что будем делать? – спросил Герман, и в его голосе прозвучала нерешительность.

Я посмотрел на ворота, которые теперь медленно, с тихим скрипом, словно тяжело вздыхая, начали раскрываться, выпуская навстречу миру отряд конных всадников. Их копья, даже на таком расстоянии, блеснули на солнце острыми, совсем не бутафорскими, наконечниками.

– Идти, – сказал я, и сам удивился твёрдости собственного голоса. – У нас просто нет другого выбора. Идти туда в город.

И мы начали спуск с холма, навстречу сказке, которая смотрела на нас щелями бойниц и глазами резных чудищ на воротах.

Глава 5. Из огня да в полымя

Спуск с холма был быстрым, почти бегом. Ноги, привыкшие за неделю к жёсткому паркету дорожки, теперь скользили по влажной траве и вереску, цеплялись за корни. Это конечно был не бег отчаяния, как вчера утром на вокзале. Это было движение к чему-то новому, странному, пугающему, но реальному. Эта реальность била в лицо запахом хвои, земли и далёкого дыма, звенела в ушах медным эхом набата, резала глаза яркостью красок на резных фасадах.

Отряд всадников, выехавший из ворот, двигался навстречу им рысью. Их было человек десять. Не парадная княжеская стража в сверкающих доспехах, а скорее суровая, будничная дружина. Потемневшие кольчуги, со следами недавних боёв, поверх простых кафтанов. Простые, но прочные шлемы-шишаки с бармицами, прикрывающими плечи. В руках боевые копья с длинными, узкими наконечниками, блестевшими холодным блеском. У поясов прямые мечи в деревянных ножнах и тяжёлые боевые ножи.

Они остановились в двадцати шагах, образовав полукруг. Кони, низкорослые, но коренастые и сильные, беспокойно перебирали ногами, чуя незнакомый запах синтетики от спортивных костюмов. Всадники молча смотрели на троих пришельцев. Их взгляды были настороженно-оценивающими, как у опытных стражей, видящих потенциальную угрозу в любом незнакомце.

Старший, мужчина лет сорока с седыми прожилками в рыжей бороде и шрамом через левую бровь, выехал на полкорпуса вперёд. Его кольчуга сидела на нём как вторая кожа, а взгляд серых, холодных как речная галька, глаз скользнул по их рюкзакам, странной обуви, задержался на торчащей из сумки Германа рукояти рапиры.

– Стой, путники, – голос его был низким, хрипловатым. – Откуда путь держите? И что за дивная, ни на что не похожая одежда на вас?

Влад почувствовал, как под этим взглядом он снова становится студентом-архитектором, а не фехтовальщиком. Слова застряли в горле комком. Герман, всегда первый на прорыв, сделал шаг вперёд, но его обычная уверенность куда-то испарилась.

– Мы… заблудились, – наконец выдавил Влад, и его голос прозвучал тихо в этой полной звуков долине. – Не знаем, куда идти.

Старший дружинник медленно покачал головой, не отрывая взгляда. Его рука загорелая и в мозолях, лежавшая на бедре, небрежно переместилась на рукоять тяжёлого ножа у пояса. Не угрожающе, а просто по привычке.

– Заблудиться на Гридневой горе можно, только если сам Леший глаза отвёл или злой чары наслал, – проговорил он, и его люди переглянулись. В их глазах мелькнуло нечто большее, чем просто недоверие – суеверная настороженность. – А вы на Леших не похожи. И на купцов. И на мастеровых. И лица ваши… странные. Бледные, словно из погреба вышли, а глаза – горящие.

Алексей, всё это время молча наблюдавший, анализировавший позы всадников, расстояние между ними, состояние их коней, тихо вздохнул. Его математический ум отчаянно искал в этой ситуации переменные, но все они были неизвестными.

– Гриднева гора? Мы не знаем, где это, – сказал Алексей, стараясь говорить чётко и медленно. – Мы пришли… с другой стороны. Мы не несём угрозы вашему городу.

– Угрозу вы может и не несёте, – парировал старший, и его взгляд скользнул за их спины, в сторону леса, откуда они пришли. – Но угроза идёт именно с той стороны, от Тёмного бора, с Гридневой горы, с который вы только что изволили спуститься. Нежить поднимается, тварь болотная. Набат слышали? Город на осаду готовится. А тут вы, как на подбор, трое крепких парней, из ниоткуда появляетесь. Слишком… удобно.

Его голос звучал не столько с обвинением, а больше как тяжёлая, логика воина, привыкшего, что мир полон ловушек и подвохов.

– Так что пойдёмте, – заключил он, махнув рукой. Двое всадников мягко направили коней, отрезая путь назад. – Князю Григорию Всеволодовичу виднее, кто вы такие и что с вами делать. А вы не тужите коли чистые вы, князь правый, обиды не даст. А коли нет… – Он не договорил, лишь хлопнул ладонью по рукояти меча.

– А если мы откажемся? – спросил Герман, и в его голосе зазвучал стальной отзвук былого упрямства.

Старший впервые усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

– Отказываться на пороге войны – глупость. Да и куда вы денетесь? Лес кишит нечистью, дорог вы не знаете. Идёмте может, ещё в деле сгодитесь. Сила-то у вас, гляжу, есть. Руки не писаные, в плечах косая сажень. Может, и с луком, с мечом управляться умеете? Пригодилось бы.

Влад, Алексей и Герман переглянулись. В глазах друг друга они читали одно и то же: полную потерю контроля, абсолютную зависимость от воли этих суровых людей и от законов этого незнакомого мира. Но в этой зависимости, парадоксальным образом, была и точка опоры. Было действие. Была ясная цель: дойти до города, предстать перед князем. Это было проще, чем разбираться с дипломом, долгами и чувством собственной ненужности.

– Ладно, – сказал Влад, и в его голосе снова появилась та же твёрдость. – Ведите.

Дружинник кивнул, развернул коня.

– Имя моё – Ратибор, старший дозора Гриднева града. А теперь поторапливайтесь. До заката часа три, а к ночи стены должны быть заперты. И бегом, пешая тварь по лесу шустрее вас, поверьте.

Их окружили, плотно, но не грубо, и повели по дороге к массивным дубовым воротам. Башни над воротами теперь казались гигантскими, а резные чудища на воротах – не просто украшением, а стражниками, взирающими на них пустыми, окрашенными глазами.

По мере приближения город рос, заполняя собой весь мир. Звуки стали отчётливее: скрип телег, ржание коней, гул голосов за стеной, удары молотов по наковальням. Запахи смешались в густой, плотный коктейль: дым, навоз, дёготь, свежеструганная древесина, запах испечённого хлеба и чего-то пряного, травяного.

Их ввели в ворота под тяжёлыми, окованными железом створами. Внутри было сумрачно и тесно. Узкая, мощеная булыжником улица бежала вверх, между высокими срубами. На них смотрели раскрытые окна-глазницы, с резными наличниками. Люди, спешащие по своим делам, останавливались и смотрели с жадным любопытством. Дети тыкали пальцами в их кроссовки. Женщины закутывались в платки, перешёптывались.